This is England

— Ну, ты посмотри на них. — Я смотрю. — Ты не видишь, — томный вздох, а они среди бурлящего космоса событий, в неразборчивом диалоге о бытии и ничто помешать не в силах, — увидь их, — говорит, — почувствуй их. У каждого из спины по позвоночнику тентакли выпускающие феромоны, так ты чувствуй отключа сознание. Тентакли с феромонами пропускают энергетику каждого здесь отдельного, а вместе они в совокупности — целая вселенная. Так питайся этой вселенной, понимаешь?       Лицо блаженства на грани гениальности воцарившегося безумия и он продолжал, пока хмурые брови сошлись у другого на переносице — Каждый мужчина и каждая женщина — звезда, знаешь?       Травы, кажется было лишнего. Сейчас опен майнд на грани крушения к самокопанию. Ивар медлил, пытаясь уловить эту прозрачную шелковую нить повествования, что тянулась в этом монологе безумца. Так же всегда на вечеринках? Сталкиваешься с тем, кто по началу кажется вполне нормальным, а через пол часа разговоров о вечном оказывается, что всю свою жизнь ты слепец, который идет лишь на ощупь. Опен маинд на грани безумия, но как там было в одной франшизе? «Безумец либо гений. А это две крайности одной и той же сущности» В общем, поток мыслей путается, и нужно собрать собственные думы воедино, накрыв куполом, как тарелкой разбегающихся по всему столу тараканов. И он собирает, а они трещат, переворачиваясь на рыжие спинки. Трещало и в голове, но он этого упорно не замечал, иначе можно загнаться. Ивар сидел и внимал каждому слову из этого потока мыслей про звезды и вселенные. Силился понять изо всех сил.       Бурление в бонге, дым обволакивающий колбу и пятисекундная горечь во рту. Кислинка приятно вязкая и расслабляющий выдох с клубками вылетающими в и так накуренную комнату. Внимай Шуту, он забивает мховую трубку мира.       Покалывание в каждом пальце — приятные токовые импульсы расслабляют. Кости размягчаются и в кресле тело превращается в лужу благодати. Ноги не болят —первая мысль дурманящая больше всего. Хвитсерк шастает где-то со своим англичанином — это перестало пилить мозг. Важно здесь и сейчас — ядро, что Шут пытается в него вдолбить вместе с бурлящим дымом. — Так, и что?— пластилиновое тело разваливается в кресле что немо скрипит. — Мальчик, — звучит мягко через дурман и прикрытые веки, — тебе вечно всё нужно контролировать. Себя, свои чувства, выплёскивающиеся наружу, свои действия, слова —всё. Отпусти. Перестань пытаться объять не объятное, перестань держаться, просто чувствуй. Вселенная есть ты, есть Он, — говорил Шут о Хвитсерке. — Каждый из нас — вселенная, а у вселенной нет причин быть совершенной; у неё даже нет причин быть разумной.       Шутовские желтые шаровары разбросаны по соседнему креслу, одна нога поджата в колене, щиколотка же левой оголена больше нужного и голая ступня еле касается холодной сколотой плитки пола. Нелепый браслет огибает щиколотку и кажется главной точкой мира, от коей Ивар не в силах оторвать взгляд. Эти маленькие, прикрепленные друг к другу бусины вперемешку с монетами, звенят на собственном языке. Шею шамана обвивают те же бусины, но чуть больше, такой длины, что парочка шариков лежат прямо на солнечных штанах. Ивар всё пытался сосчитать их количество, но на тридцать третьем сбивался со счета, слишком уж его новый знакомый оказался типом вертлявым.       Шут, в общем то, оказался и на вид странный, с этой его лысиной тибетского монаха, и по сути своей персонажем мифически многогранным. Со слоновьей тяжестью, перегибаясь через согнутую коленку, тянулся за жёлто-красной пузатой «чашей мудрости» как назвал эту посудину Ивар вначале их знакомства.       Вернее было бы сказать вначале их столкновения в проходе маленькой квартирёнки, где у Ивара не хватило места вписать свой изящный набалдашник меж нескольких пьяных тел. Одно из коих оказалось не пьяно, а одурманено и открыто для новых дискуссий о вечном. Так они присели от чужих глаз и от вопросов подальше. Потом новое тело прервало их дискуссию. Появившейся в проходе Хвитсерк, что интересно, трезво и эмоционально заявил: — Ив, мы сигареты купить, тебе надо? — Хвитс так то ли отпрашивался, то ли доносил факт, но первое Ивару льстило больше.       Тогда и началась эта учёная лекция про вселенные среди пьяного гула. Люди потихоньку менялись, лица чьи Ивар не запоминал, да и зацепиться откровенно было не за кого, кроме Желтого Короля с бонгом. Ивар не выдержав тянется к вороту футболки, — так душно. А король говорит: и вот опять мы вернулись к началу.

***

      «Ты подожди, скоро начнётся» — Шут проговорил вскользь ближе к двенадцати       Им весело, они увлечены друг другом, объясняя что то на пальцах. Гиенно всхлипывая сгибаются пополам кидая долгую тень к освещенному по центру залу. Ивара же накрывает мрак в противоположном углу. Из-под полузакрытых век дурмана он держит под прицелом смеющегося по-клоунски нелепо собственного брата. Сейчас он увлечен очередной рассказанной шуткой, смеясь так откровенно громко, что голос обрывками долетает через гул до ушей Ивара. Он же в свою очередь кажется познал смысл бытия продиктованный Шутом в монетах. «Свобода—это центр», говорил Шут. Ивар дал брату свободу, присматривая со стороны. «Любовь — это Бог» а «Ты есть Бог». Так дай же ему любви, что бы не прилипал к каждому смазливому англичанину.       На том конце англичанин вторил также — Ты есть Бог. Ты есть вселенная. Ты есть сосуд… — Сосуд с пивом — хрюкнул Хвитсерк, его друг засмеялся кивая. — Глупый. Слушай, внимай голосу моему, — рисуя круги в воздухе, как обычно делают псевдо-маги напоказ, — Ты есть сосуд, Хвитсерк, наполняйся чем пожелаешь, мы поможем твоей заблудшей душе. Каждому есть прощение.

***

      Все были под дурманящим угарным газом, пока жёлтые шаровары не показались в центре круга. Мужчина возрастом средним, душой младенца и разумом старика уселся на пол поджимая под себя ноги. Сложаные в намасте ладони озарила бьющая с потолка лампа. В одной из квартир студенческого городка началось таинство посвящения двух новоприбывших грешных душ.       Одна душа, чьё тело чуть старше, грешна по воле своей. Наяву и физически окутанная грехом тщеславия, пьянства и самообмана. Душа же вторая, что младше телом — мудрее разумом, но в целом, грешна не меньше. Ивар эгоистичен до жути, самовлюблён до уровня Бога и жесток до уровня Дьявола. Но оба они сосуды, что впитывают в себя всё, что может предложить вселенная. Что может предложить человек со звенящими щиколотками в центре круга.       По толпе одна за другой передавались восковые столбики часов эдак на двадцать горения. Каждый присутствующий тянулся за белым воском как пьяницы за стопкой. Они передавали и передавали, ровно по кругу. У каждого в руках в порядке очереди загорится фителёк. Умей ждать своего часа.       Хвитсерку же без особых усилий свечка досталась прямо из рук адепта, самая первая, та, что по-ровнее, по-красивее. Чуть было парень возрадовался быть впереди просящей толпы, но в следующую секунду ему протянули целую коробку наполненную белым парафином. Англичанин подтолкнул его в спину запуская механизм против часовой. И каждый тянулся к коробке, будь то даже не его очередь, а голос из-за спины тихо вторил: «Будьте смиренны братья и сестры». С каждой протянутой свечкой, человек садился по образу и подобию фигуры в центре, ставил перед собой парафиновый столбик и искал в карманах огоньку. Те, что без огня, просили зажечь прямо от соседнего горящего фителя.       Очередь быстро дошла и до Ивара, что уже кажется бродил разумом где-то в астрале, когда его ладоней коснулось тепло. Ивар единственный, кому позволено было ни стоять, ни сидеть на полу, а быть ощутимо по середине в качающемся кресле. В вопросительном взгляде Хвитсерка, что столкнулся с ним всего на пару секунд, читался страх, интерес и детская, лезущая из всех щелей забава. Взгляд брата такой же одурманенно сладкий, вязкий и чуть безумный, хотя тот вроде услугами целебных трав не пользовался. Так, по крайней мере казалось Ивару. И за множеством проговоренных в тот вечер пафосных речей было слышно: — Адепты древности — Боги наши прародители, знали, что с наступлением христианской эры, Европу настигнет духовное вырождение и умственный застой. Тогда Мыслящие стали строить планы по сохранению знаний и они должны были храниться в тайне до тех пор, пока человек не будет готов. Пока люди не станут достаточно развитыми и духовно непредубежденными для их принятия. А если вы находитесь здесь и сейчас, то принять готовы. — люди кивнули как по команде.       Молодые парни и девушки сидящие в круге — люди с дальнейшим высшим образованием, с дипломом одного из самых престижных заведений мира, казалось бы люди умные — люди не поддающиеся внушению. Люди в чьих руках в дальнейшем окажется власть половины мира. Они слушали и внимали каждому слову. Они посвящены в тайные знания, адепты циркулирующей здесь мысли.       «Ты веришь или знаешь?» — спросил первым делом Шут вначале вечера. Ивар тогда сказал «я тянусь к знаниям преданно веруя в то, что могу лишь ощутить» Сказал, закрывая пальцем клапан на чаше мудрости. Шут тогда расплылся в чеширской улыбке. А сейчас всё продолжал свою кажется нескончаемую проповедь: …и все же эти знания оставались бы доступными в промежуточный период, даже во время цикла полной интеллектуальной пассивности, для того, что бы любой член общества, ощутивший внутреннюю потребность заняться исследованиями знаний высшего, с чем мы имеем дело, легко получил бы к ним доступ.       Смех льётся наружу через стиснутые зубы. Ивар сидит облокотившись на изящный деревянный подлокотник, хитро смотря на происходящий перед ним цирк. Взгляд в полудреме уставлен прямо на импровизированную сцену. Кажется будто ты вообще не здесь, душой смотришь из левого верхнего угла комнаты и картина разворачивается во всей красе. Будто сущность вышла из тела, а оно в свою очередь, закостенелое и холодное является куклой папье-маше, частью развернувшегося представления.       Опять это чувство — он снова бесчувственный, пластиковый герой чьей то хорошо закрученной истории. Он не может встать с этого кресла потому что у запущенной в его лёгкие дымки — другие планы. Планы, пригвоздить тело к стулу и сделать главным наблюдателем этой около эзотерической истории.

***

      Холодно. Очень холодно. Ночной ветер кажется смешивается с первым снегом и путается в растрепанных волосах парня, от которого осталось лишь тело. В тумане состояния быстрого сна он проводит уже час четвертый и ощущениям. Готов поклясться, что чувствует даже, как электрические импульсы гуляют по мозгу. Чувствует импульсы в теле, и в ногах тоже. Так странно чувствовать ноги. Чувствовать их как часть тела, часть себя, часть того, чем ты можешь управлять. Управлять впервые в жизни без боли и дискомфорта.       Огни ночного города сливаются а желто-красное полосу за окном и каждая вывеска до жути яркая, что режет глаза. Дисплей показывает 2:03 и эти цифры так к месту сейчас. Всё кажется таким правильным. Правильно, что он решил свалить из масонского кружка промывки мозгов, правильно позвонил Хеахмунду, а тот среди ночи будто и ждал его звонка. И так приятно ощущать его рядом, здесь и сейчас чувствовать на соседнем сидении. Ивар, пытаясь проверить собственную галлюцинацию, кладёт ладонь на его колено и встречается со взглядом полным презрения и жалости. — Что? — и строгим голосом впридачу. — Ничего, — улыбается впервые по-доброму, — хотел проверить, что ты реальный.       Хотя улыбка на лице и не его вовсе, но в первый раз за очень долгое время внутри скопилось истинное счастье. Счастье от осознания быть, что говориться «в моменте» и всецело чувствовать. «Быть» с большой буквы и «Жить» в синонимах. Без масок, излишеств и напыщенной злобы на всё и вся. Позже Ивар поймёт что именно вызвало эту дикую радость, спокойствие и блаженство, поймёт и захочет ещё раз окунуться в это с головой.       Опуская взгляд на руки, они сразу принимают весомую тяжесть. Одна ладонь так и лежит на колене его спутника и кажется сейчас прямо там и растворится. Вростёт корнями и они останутся одним целым.        Пришла мысль, что он действительно хочет быть с ним одним целым, слиться воедино, ощущая друг друга всецело и так же всецело отдаваясь. Странно, они даже не спали, но Ивар наперед знает, чего ожидать.       Ладонь ползёт вверх, сам наклоняется, жаром дыша куда то в шею. Хочет думать, что загнал в угол, хочет думать, что мужчина рядом сидящий хоть немного его боится, но тот даже не смотрит. Смотрит лишь на дорогу и думает о том, как бы углядеть в темноте нужный поворот. Такой айсберг на пути даже придаёт некий шарм моменту, ведь когда Ивар коварно подползает еще ближе, на его действия отзывается резкий вдох. А он блаженно вытаскивает змеиный язык и ведет от шеи до уха. — Ивар! — прилетает сразу, — Веди машину, — ехидно тот улыбается принимая свой нормальный вид, — не отвлекайся.       Они были так редко близки и этот момент на вес золота. Хеахмунд — персонаж прозрачный во всех смыслах этого слова. Неуловимый учитель, коего он видит лишь на переменах мельком, цеплять каждый раз взглядом в убегающую от него спину. На парах смотрит на него во все глаза чуть ли ни как влюблённая дама, которых сам и осуждал за подобное в начале семестра. Сейчас же казалось в аудитории он один, и даже Катерина искоса иногда глядящая на Ивара исподтишка не смущала совершенно. Она всё знает и понимает. Возможно с горечью осознаёт к чему приведёт вся эта любовная история, но молчит и остаётся лишь наблюдателем.       В такт бурлящему нечто в душе, звонко затрепетали по крыше капли. Хеахмунд в руках его тает, но Ивару так нравится управлять им. Управлять хотя бы сейчас и вдыхать его возбуждение всей грудь вперемешку с сыростью, что залетает в салон на скорости.       Загнал зверя в угол и радуется как охотник со стажем. Будь Хеахмунд зверем — это олень. Безусловно вожак, но в душе та сущь, что боится каждого шороха под кустом. Он выглядит так статно в своих костюмах тройках. Как грозно и даже зловеще, когда наседает с нравоучениями, но по сути своей мягкий и невесомый. Тот раскрепощённый молодой человек в баре и является его нутром. Алекс является его нутром.       Будь у Ивара ноги сильнее, без зазрения совести бы перелез и перегородил обзор всем телом. И пусть он ведёт машину не видев дороги. Пусть последнее что Хеахмунд увидит в этой жизни - Ивар, оседлавший его колени.       Вам никогда не думалось, что будет, если вы выйдете из машины на скорости под сто? Двери не закрыты, один щелчок ручки и в лицо воздух свободы. Свобода от тела и всего мирского в один момент, только высуни ногу за порог. Вам никогда не хотелось отпустить руль и закрыть глаза на мгновенье? Со следующим выдохом выйдет дух.       Ивар отстраняется и пару минут думает, а стоит ли оно того? Мужчина рядом в оцепенении глотает воздух на рыба. — Тебе никогда не хотелось отпустить руль на скорости? В ответ лишь стрелка спидометра с 120 перешла на 130. — Отпусти руль, — из уст парня сухо выходит просьба, что в его состоянии воспринимается как приключение.       Кисть на рычаге двери, взгляд пуст вот части безумен. Хеахмунд толи излишне безэмоционален то ли излишне напряжен. Но Ивару кажется, что тот лишь излишне пуст. — Не умрёшь, если выпрыгнешь.       Он говорит так, будто ему наплевать, так будто он не верит. «И что ты сделаешь? Выпрыгнешь на ходу? Да не смеши, мальчик, ты слишком любишь себя» У него всё под контролем. У Ивара от нирваны до бешенства один шаг. Точнее одна равнодушная фраза Хеахмунда и глаза парня его прожигают. — Что? — выдаёт мужчина подобно родителю, чей ребенок излишне назойлив, — ты не умрешь, если выпрыгнешь, это просто не может быть по всему сценарию твоей жизни, милый. Тебя сгубит скорее та дурь, что ты накурился, чем сто двадцать километров в час. Ты стальной мальчик.

      Ты стальной мальчик...