Помоги сосчитать звёзды

Ох, мой дорогой читатель, если ты сейчас зришь слова, написанные моим пером, и, вероятнее всего, пытаешься разобрать «буйство» моего подчерка, то вероятнее всего, в твоих руках оказалась жалкая книжонка. Позволь же мне поинтересоваться: какая она сейчас? Помню, словно это было вчера, тот день, когда я только приобрёл этот блокнот в одном из книжных магазинов городка. Признаться честно, именно этот книжный магазин отталкивал меня больше всех. Вот только беда обрушилась на мою голову в образе погодного ненастья, ну а мне — жертве судьбы только и оставалось, как заглянуть в заведение с деревянной вывеской, на которой не менее кривым, чем мой, почерком было выведено название, вернее фамилия её владельца. Господи, дай же мне памяти, и я обязательно припомню, ну а как припомню — непременно сообщу тебе, мой дорогой друг. В том магазине и книжные лавки казались не столь манящими, нежели в других. А вот автор этой книги мой близкий товарищ. Так, о чем же это я? Кажется, о книге, что рассматривал в тот день, но сейчас, пожалуй, направлю течение своих воспоминаний к блокноту. Тогда он лежал ровно на той же полке, что и книга, о которой повествовалось ранее. Знай об этом автор, он наверняка жутко бы расстроился: его произведение на одной полке с пустыми записными книжонками. Разве такое позволительно? Возмутившись и я, все же прикупил предмет своих речей. Как не крути, но в хозяйстве может пригодиться любая вещь. Не подумайте обо мне плохо: я никоем разом не гражданин Плюшкин, ну а просто практичный человек. Ну раз дело дошло до практичности — мне стало любопытно: на сколько жёлтые странички моей дорогой книжки? Слышишь ли ты от неё аромат, оставленный временем по бумаге? Сколько же лет прошло, прежде чем она оказалась в твоих руках? Помнится, я оставлял пометки о датах и более того, обводил их, так что не думаю, что для тебя составит труда понять на сколько продолжительный временной период разделяет нас. Запись первая от 23.09.1867. Дорогой дневник, как же банально моё обращение к тебе. — Приветствие с бумагой, мне и в правду показалось тогда слишком простым и однообразным, хоть я и раньше не вёл своих дневников и это был первый и хотелось бы, чтобы он имел божеский вид, тем не менее, я перечеркнул первые слова, не скупясь на своих чернилах. — Банальности — банальностями, но каляки были лишними. С утра меня преследует ощущение, что я непременно должен внести свою существенную лепту. Но вот только как? Из планов на день был лишь званый ужин, на который я обещался прийти не один. Боже, упаси! Это была ни в коем случае не дама, которая могла бы притеснять клапаны, поживая в сердце. В мою голову пришла лишь абсурдная идея, что я непременно должен познакомить двух калек: один — незрячий виртуоз, ну а другой — глухой художник. Пожалуй, их описание я отложу на потом, лишь только потому что я уже опаздываю на встречу. — Последние строки я писал, безмерно нажимая на перо, которое оказалось небрежно брошенным, ведь на его поиски ушло длительное время, благо, у меня имелось множество перьев про запас. Вскидывая на плечи тёмное пальто и повязывая шарф, я поспешил к месту встречи — фонтан — это был единственный фонтан в городке, более того, бедолагу-монумент смели забывать прочищать, от чего он лишь кряхтел, а о водице и речи быть не могло. Скрипнув дверью (это было никак нельзя не отметить, ведь дверь издавна скрипела, ну а её постоянно забывали смазать), я вышел на задний дворик своего дома. Он не был примечателен ни цветами, ни статуэтками или же кустами, но мне очень нравилось озеро, которое по неведомым для меня причинам называли лягушатником, хоть там и не водилось лягушек, ну или же они не показывались мне на глаза. В целом, их взгляд пропитан коварством — хитрые и подлые существа. Огибая предмет своего восхищения, пройдясь по серой каменной тропинке (Не могу не похвастать: эту тропу выложили совсем недавно, в прошлом году, от чего она была еще совсем новенькой и камни не смели разъезжаться в разные стороны. Кто знает: может в те моменты, когда те отделяются друг от друга, меж ними происходят ссоры. О чем могут быть каменные споры для меня, конечно же, до сих пор оставалось загадкой.) Я очутился на улице. Оживленная улица. Массы серых (от цвета нездоровой кожи, в причину отсутствия солнечных ванн) людей, бредущих по своим делам. Велосипедный колокольчик, который был в моменты, когда кто-то вставал на пути. Ох, написал бы я еще много прочего в описание крупного города, вот только, увы, в моем городишке было чуть больше дюжиной сотни человек. Ну а сейчас, на улице был лишь я. Все остальные попрятались по домам или же отбывали рабочие каторги… Если я начну описание осенних улиц, сочтете ли вы — мой дорогой читатель, это за банальность или вовсе подумаете на то, что я не придумал ничего лучше, чем пачкать бумаги подобным и тратить на то свое время? Об излишнем наличии, которого вы вновь могли бы догадываться. Я не буду утверждать обратное, но поспешу заверить вас о том, что я — человек творчества — писатель, такова моя доля. О звучании последней фразы, можно сказать, что оно весьма пессимистично, но я всего лишь утрирую, в чем готов сердечно покаяться. Ну раз уж мы выпускаем описание улиц, то я лишь вкратце расскажу о том, какой малейший казус со мной произошел по пути. Ну, а в прочем, даже малейшим казусом это будет трудно назвать, а сказано это было лишь для красоты словца. Я попросту заплутал, отвлекаясь на аромат брусничных булочек. Извиняюсь пред тобой за собственную глупость и легкомыслие, читатель, что мне бы стоило сделать пред своим любезным другом (Делать этого я не буду), ведь он, кажется был разгневан, что было заметно еще издали по его надменно скорченной физиономии. Но это предоставляло большего забавления, в особенности, ощущение того что нахмурь он сильнее свои темные брови, они возьмут и попросту отпадут, словно плохая этикетка. Смех от таких мыслей было трудно утаить, от чего я невольно уткнулся носом в шарф. — Посмотрите-ка опоздал, так ему ещё и смешно. Или ты думаешь, что уткнись ты носом в свой шарф: я не замечу твоей мерзопакостной улыбки? — На сколько же грубые речи порой лились из его уст. Не знай я этого человека пару-тройку лет, то, наверняка бы, обиделся. Впрочем, именно так случается с многими, кто только знакомится с ним. Теперь, мне кажется, я знаю от чего у Вальтера — именно так его прозвали некоторое количество лет назад родители, ну а я совсем забыл представить его вам изначально — до сих пор не продерживалась не одна леди более двух недель. А нет, кажется, в моей памяти затесалась одна его пассия, с которой он романтично прогуливался более пяти месяцев, но история совсем не о том, как обокрали бедного художника. Если вы, конечно, попросите рассказать на бис, быть может, я и расскажу вам тот случай. — Ох ну Вальтер, сегодня — чудесный день. Мы идем на званый вечер, а ты портишь себе настроение из-за пустяковых 17 минут? (Да-да, именно из-за 17 минут, ведь мне было любопытно, как сильно я заплутал, и от того я посмотрел на часы) — Прежде чем говорить, я вытянул шею, чтобы шарф не закрывал моего рта, иначе все мои слова оказались бы попросту бессмысленными, а мой добрый друг попросту бы не сумел меня понять лишь в силу того, что он воспринимал информацию, читая её по губам, из-за полного отсутствия слуха — это был тот самый художник, о котором я уже обмолвился парой фраз ранее. — Хм. Действительно, от чего же это я устраиваю шквал? На этот раз всего лишь 17 минут, а не, как обычно, все 60! Спасибо и на том. — Эмоциональности этого человека, я поражаюсь каждый раз, ведь он не жил в Италии, а жестикулировал получше местных торгашей на рынке, но причину этого я поясню позже. — Ой ну всё-всё. Присмири свой ярый пыл, иначе дойдет до тремора рук! — Я открою свой секрет, выводить на умеренную злость Вальтера было одним из моих любимых деяний. Это каждый раз вызывало у меня усмешку, которая, благо оставалось неуслышанной. — Чем стоять тут у несчастного фонтана, который не радует фанфарами воды, и ругаться, лучше пойдем же скорее! Нас наверняка уже заждались. — Проговаривая все с уже привычной для меня четкостью и расстановкой, я кладу руку на плечо, на что наш дорогой художник нервозно выдыхает, что ну уж очень напоминало то, как это делают огнедышащие драконы или какие другие ползучие существа, ведь казалось, что выдыхаемый им воздух вот-вот заискрится, тем не менее он понимает мой жест. В соображениях экономии страниц дневника и пониманием того, что тебе, читатель, может быть неинтересно описание дороги к дому, куда мы держали свой путь, я выпущу эту часть, ведь она скучна (Более мне не удалось вывести Вальтера на ругань). Нас в прихожей, где мы очутились без стука и снимали обувь, а мой товарищ и головной убор, встретила женщина, чья голова была целованная временем, ведь волосы были седыми. Дама была приятной наружности, а от морщин у нее был вечно улыбающийся взгляд. — Троимер, ты, как и обещал, пришел не один. Честно, я думала, что ты придешь с дамой и даже обрадовалась тому. — Голос старушки был приятным и звучным, но с хрипотцой, а губы её в момент речи практически не шевелились, от чего возникали и мелкие дефекты речи. — Что до дам, то это не для меня. Думаю, моего друга будет лучше представить при всех. — Я тогда невольно окинул взглядом витую лестницу. Все же в ней было что-то свое — неизведанное. Порой возникало ощущение, что под ней кто-то живет, а её форма лишь для того, чтобы пар от чайника мог спокойно подниматься на верх. К чему чайник? Я отвечу: разве можно жить без горячего и сладкого чая? Будь ты даже маленьким человечком, ты непременно рано или поздно пожелаешь испить этот чудесный напиток. Мы с Вальтером и старушкой, она шла впереди нас как хозяйка дома, прошли в зал. Его взгляд оказался прикован к чудесному фортепиано, оно приманило его своим внешним видом, от чего он невольно подошел к нему, а сейчас и вовсе проводил кончиками своих пальцев по узорчатым рельефам инструмента. От того он не увидел фигуру, приблизившуюся сзади. Неизвестный для него достаточно грубо одернул его, схватив за плечо, словно разгневанный муженёк, пришедший домой и заставший непристойные сцены. Всё верно, ведь музыканты ревностно носились со своими инструментами, словно это были их юные жены. Должно быть, жуткая картина предстала его глазам, когда он обернулся: мужчина с бледной кожей, ведь он редко бывал на улице, значит получал мало воздушных и солнечных ванн, и глазами, взгляд которых был не сконцентрирован, казалось, словно он оплетал собой все пространство комнаты и в тот же момент буквально ничего. Тем не менее его лицо было утонченным и скулы идеально заточены, так что он вполне мог сойти за блутзаугера. Я поспешил втиснуться меж мужчин, дабы напуганный ненароком не ударил музыканта по голове подсвечником, за которым он уже было потянулся рукой. — Ещё мгновенье, господа, и ваше знакомство начнется не с лучшей ноты! — Проговаривая слова, я повернулся лицом к Вальтеру, хоть и по нормам этикета должен был стоять лицом к обоим. С какой-то стороны это даже печалило меня. — Ах… да, знакомство! На сколько я понимаю, ты — Адельмар, больше никого не приглашал? — Скорее это был риторический вопрос, ведь ответа я даже не стал дожидаться. — Прошу: Вальтер — особа, с которой я обещался явиться; Адельмар — хозяин это чудесного дома и просто виртуоз игры на фортепиано. Мой любимый музыкантишко сдавленно от напряжения выдыхает. Мне начинает казаться, что лишь я один не являюсь нидхеггом. — Лучше сядьте — не мельтешите перед инструментом. — Это он говорил с как никогда спокойным голосом, хоть и внешний вид говорил об обратном, все же он был немного взбешен. Радовало лишь только одно, что на сей раз проказу вычудил не я. Очередной раз положив руку на плечо художника, я усадил его в кресло, ну а сам же оставался на ногах, ведь считал, что музыку, которую играет Адельмар, можно слушать только стоя. Не сочти, мой друг душевный, слова, что я говорю, за лживую лесть, ведь игра и в самом деле была изумительна, жаль, что он не была услышана тобой. Маэстро горделиво усаживается на свой пуфик, поднимает крышку пианино. Будь ты музыкантом, как мой товарищ, то, наверняка, ты возмутился, прочитав то, как я обозвал инструмент, но все же позволь совершить мне таковую оплошность. В предчувствии чего-то грандиозного я облокотился о спинку кресла локтевыми изгибами и поставил одна нога за другую. Возлагая свои пальцы, увешанные дорогими перстнями музыкант начал игру. Молоточки ударяясь о струны, издавали дивную мелодию — услада моим ушам, словно мед вина изрядному гурману. В такие моменты я просто прикрывал глаза; старушка всегда к этому моменту приносила поднос с чаем и домашними сладостями, а после усаживалась в кресло за небольшим столиком, а после слушала с замиранием сердца. Музыка всецело описывала моё сегодняшнее настроение, от чего я попросту не мог устоять, чтобы не подойти к миссис и протянув руку, пригласить даму на танец. Наверное, ей было приятно, хоть я и немного шокировал её, о чем я сделал выводы по ее неловкой, но лучезарной улыбке. Она поднялась со своего привычного места, а после мы оказались в самом центре зала, чуть поодаль от венца сегодняшнего вечера. Танец быстро подошел к концу, все же я долгое время я не мог себе позволить танцевать с кем-либо, а сейчас с приятной и легкой усталостью сел на одно из четырех кресел, взял в руки чашу с уже остывшим, но от того не менее вкусным чаем. Отпивая глоток, я взглянул на Вальтера. Мне казалось, что он будет смотреть на танец, а не на музыканта. Какой ему от этого толк? Ведь он не мог слышать игры, тем не менее, он завороженный, как дитя, подпирая рукой голову, смотрел на Адельмара, что его привлекало, я не мог понять некоторое время. Но вот и ощущался конец музыки, ведь струны утихли. — Он слеп? — Неожиданно задал он свой вопрос, повернувшись ко мне с глазами полными удивления, от чего они были похожи на те бублики, что лежали в тарелке. Я даже, было, поперхнулся чаем. — Но я не глух — Повернувшись к нам лицом, отвечал пианист. Причем он процедил это с такой грубостью, что неловкость пробралась даже ко мне, Вальтер же, судя по всему, не сумел прочесть чужих слов, от чего молчал, а отдуваться пришлось мне, но я не успел и слова вставить, как Адельмар добавил колкости своим словам — От чего он молчит? Кажется, сам только что лепетал, а уже проглотил язык. - Адельмар, твои слова кажутся безмерно острыми. Он не слышит тебя, точно так же как ты не видишь его.