Всё иначе

      У Эмриса тёмные круги под глазами и замыленный взгляд, напряжённо сжатая челюсть и лёгких прищур. У него наверняка плывёт в глазах, как если бы рисовали слишком разбавленной акварелью. А за окном холодные сумерки, с родимыми пятнами звёздами и блестящим серпом вместо луны. Кабинет странный, — вроде бы знакомый, но такой, словно состарился: оконные рамы прогнулись под весом стен; шкафы понурили головы и в момент поседели — пыль слетала от туда, как белёсые волоски. Он стал дряхлым стариком, с морщинами в уголках глаз — улыбался слишком много — и жилистыми пальцами. А Эмрис сидел там; так же по-старчески склонился над каким-то фолиантом, жмурился от света — и морщины у него появятся между бровей — скользя пальцем по вычурным строчкам.       Джодах может только улыбнуться — который раз он ловит его за ночными посиделками?       Он почти бесшумно ступает на пол, сравни призраку — парит над ним. И только пламя свечи дрожит, страшась вот-вот погаснуть. У Эмриса есть лампа, так что вовсе и не страшно, если это случится. Но только как-то не хочется — не хочется, вот и всё. Тихонько подходит, трогает со спины напряженные плечи — и они как под влиянием чего-то свыше — берут и со вздохом расслабляются. Эмрис откидывается на стуле, дает пару мгновений привыкнуть глазам и заглядывает в чужие. Они почти с упоением мелко подрагивают.       Джодах садится на стол. «Вот нахал» — сказал бы Эмрис, но молчит.       В его ладонях могли поместиться планеты и миры — Он лишь зарывается пятернёй в белёсый стриженный затылок. Белёсый — почти как у старика-кабинета — пыль, вот только Эмрис не старый. Ему до старости — ещё далеко. И зрачки у него размером с те самые планеты.       А глаза тёмные-претёмные, как два опала: с яркими, жёлтыми мазками от настольной лампы; отражением чужих, фиолетовых аметистов; отягощающей глубиной. И Джодах нарадоваться не может. А Эмрис скрывает опалы под веками и лишь поворачивает голову — ластиться щекой к сухой, тёплой ладони. Кожа вовсе не мягкая — грубая, а пальцы мозолистые, — но ему нравится.       Улыбка трогает его уста: мягкая, почти заметная. И большой палец Джодаха — чуть больше, чем чужой красный нос. Щеки побагровели — или может из-за освещения так кажется. И тени на зелёном лице совсем другие: круглые, мягкие, совсем глупые, даже немного дурацкие(Джодаху плевать, что это синонимы). Где-то в грудной клетке — кажется — разлили что-то тёплое. Эмрис размыкает усталые веки, смотрит через прищур и ресницы.       И глаза лишь шепчат, — «забери меня: возьми мою душу; сожми в ладонях крошечное сердце; забери всего, без остатка,» — устало смыкает глаза, наклоняется чуть ближе, — «Так, чтобы даже боги забыли; чтобы забыли, что я существовал».       А Джодах будет шептать в ответ, — он ведь уже почти шепчет, — «Заберу: скрою в складках рясы и никому, — слышишь? — никому не отдам».       И хочется улыбнуться как-то совсем по-дурацки, — он ведь уже это делает, — обхватить через чур большими ладонями горячие щёки и поцеловать. И обхватывает, и целует. И улыбается он точно совсем по-дурацки. Эмрис не сопротивляется, Джодах чувствует вкус его сухих, потрескавшихся губ. Трется холодным кончиком носа об чужой, неловко мажет по щеке — когда отодвигается.       Ручка лежит на столе без дела и от неё тянется уродливая тень: острая, некрасивая. От крыльев Джодаха — тянется похожая. Но Эмрису нравится, ему всё нравится. И это сейчас важно. Почерк у Эмриса — красивый и заковыристый, как если бы у букв появились лапки, подобно жукам. А вот с проявлением эмоций проблемы — уж через чур он серьёзен бывает, когда вроде и не нужно вовсе, но паникует по пустякам. Но Джодаху нравится, всё нравится.       Он мог бы поцеловать каждую выпирающую косточку, каждый изгиб и сантиметр кожи: мягким движением коснётся рук, приластиться к чужому боку, стукнется своим лбом об чужой. Только Эмрис не дастся. Он выскользнет из рук, будто он скользкий, как лягушка — и похож ведь.       И он же прижмется к его груди, будет дышать часто-часто и дрожать в чужих руках. Потому что приснился кошмар, потому что плохо. Потому что там — во сне — все поочередно умирают и он ничегошеньки не может сделать. А у Джодаха защемит под ложечкой, он обнимет крепко-крепко, может, даже будет напевать что-то, если это его успокоит.       В чужих глаза звёздочки — а может, просто кажется. Может он ему и вовсе, просто кажется. Весь красивый, измученный. Такого только отвести в кровать или по-дурацки просить:       — Потанцуем?       — Джодах, я устал, давай просто... — Бормочет, и смотрит не больше дюжины секунд — вглядывается. Пытается разглядеть что-то, и дыхание, шорох перьев, завывающий ветер — всё становиться осязаемым: твердеет, гладит, липнет к коже. Эмрис облизывает губы, — Давай потанцуем.       Ноги почти не держать — он оступается как ребёнок, только научившийся ходить. Но Джодаху всё равно, он мягко берет его руку, прижимает к себе и музыка ни с того ни с сего начинает играть. «Вот нахал,» — Думает Эмрис, — «Обещал ведь не использовать». И обещал, и нарушает, и включает музыку своей перемудренной магией. Первые ноты касались ушей с опозданием, следующие — наполовину не попадали в тональность. Музыка такая нелепая, но и двигаются они так же — нелепо. Он вздыхает, и губы дрогают в улыбке.       Его ладонь крошечная, они танцуют неумело и медленно, а Эмрис упирается лбом в его грудь и закрывает глаза. Джодах, улыбаясь, мычит ноты и подпевает нелепой песне, такой же нелепый текст. И странно ведь — никто из них не гнался за любовь, но она кинулась им на шею, как жена — солдату, пережившему войну. И странно, и нелепо, и по-дурацки, пусть будет хоть как-то, только не серо — только не обыденно. Любовь, она ведь — для полных дураков. И как же иногда хочется побыть одним из них.       Бра на стенах зажигаются — отсвечивают голубым на белых волосах, переливаются фиолетовым тени. И старик-кабинет выглядит немного моложе, стекла-глаза перестают быть слепыми — они бледно-голубые, запотевшие. Может, их, танцующих, видно из них, а может — и нет. Никогда не угадаешь. Они двигают по треугольнику, но это не вальс — а намного-намного глупее. Большая рука лежит на талии, залазит пальцами на середину спину — до того Эмрис крошечный. А его руки — обнимают чужие бедра, оставив кисти безвольно свисать.       — Музыка прекрасная. — Эмрис шепчет, пусть это и не правда вовсе, Джодах роется носом в его волосах. Чужие слова, заглушаемые рясой — это признание.       — От тебя вкусно пахнет. — И это тоже.       Солнце не встанет: рассвет не наступит; первые лучи не коснуться облаков. Пока они здесь — всё подождёт. Пол не будет скрипеть под ногами, а свечи не будут чертыхаться — и только музыке дозволенно играть. Глупой-преглупой. По стенам будут гулять вытянутые тени — они как одно целое на них, слившиеся души. Круглые тени Эмриса дополняют острые Джодаха, всё до истерики правильно: правильно — устало разлеплять глаза рано утром и просто-напросто наблюдать, как другой спит; правильно запускать ладонь в чужие волосы и выводить круги, расчесывать их своими пальцами; правильно улыбаться, когда видишь как другой разговаривает с кем-либо, и не ревновать — потому что, тот другой знает, что правильно.       Джодах целует его в лоб, Эмрис всё ещё жмётся к рясе, пропахшей чужим одеколонном — отдает мускусом и чем-то сладким. «Ванилью,» — думает Эмрис. «Люблю тебя,» — остается на языке Джодаха. Но слов не нужно, потому что каждый из них знает — так правильно.       Эмрис наступает на робу и Джодах шатается. Первый прыскает от смеха, второй — наслаждается моментом. Здесь вовсе не нужно слов. Тишина почти осязаема — за неё вот-вот ухватишься, сожмёшь в кулаке и потрескивание свечей будут отдаваться вибрациями. С восходом кабинет помолодеет, через пару часов начнётся суета, а Эмрис только уснет — сжимая в ладошках белую рясу: Джодах станет похож на монаха в своем спокойствии; Цессана постучится, позовёт на завтрак; и там Крайар будет снова рассказывать свои странные сны — а Эмрис даже не заикнётся о своих.       С восходом всё станет другим, и момент тоже потеряет свои краски. Им он не нужен — не сейчас по крайней мере. Сейчас хочется чувствовать чужие горячие ладони на своем теле, мягкие поцелуи и до потери сознания слушать как Джодах фальшивит, подпевая песне. И глупость ведь такая — могущественный маг не умеет петь. Но им нравится.       И кожа на ладонях — как распаренная. Джодах берёт его руку, мягко сжимает пальцы — старается спрятать от мира всего. Наверное, выполняет обещание, данное тогда, на столе. Эмрис раскрывает и поднимает глаза. Он — Джодах — смотрит с таким обожанием, с такой любовью. «Поднимись я на эшафот,» — думает Эмрис, — «будет ли он смотреть так же?». И ответом ему служит тихое — «Да, будет,» — это поет тишина.       «Будь мы в темноте,» — продолжает, — «найду ли я его руку, а он мою?». «Да, найдёшь, и он найдёт,» — шепчет свеча, качаясь в ритм песни. Вопреки всему тьма расступиться перед ними, даст им пройти как избранным — потому что иначе никак.       Джодах этим вечером всё делает по-дурацки, и совсем по-дурацки шепчет:       — Пойдем, — Тянет Эмриса совсем легонько за крошечную ладонь, — Пойдём со мной.       Неба коснулось горячее зарево.