There was never enough room on this stage for both of us

      — Ты хотел, чтобы я рассказал о той Новогодней ночи, — спустя несколько минут молчания, вдруг неожиданно заявляет Дазай, сидящий на полу и сложивший ноги по-турецки.       — Хотел, — Чуя, занимающийся у станка и широко размахивающий ногами, делая батман тандю жете, кивает.       — На самом деле, несмотря на то, что вокруг меня всегда было много людей, друзей у меня не было, — Осаму опускает громкость голоса до шёпота, то и дело оборачиваясь, чтобы увидеть и замолчать, если вдруг кто-то зайдёт в зал ранним утром. — Точнее, был один друг — Ода Сакуноске, Одасаку.       — Одасаку, — Чуя также шёпотом повторяет имя и кивает каким-то своим мыслям. — Почему же был? Вы перестали общаться?       — Он умер, — коротко сообщает шатен, отводя пустой взгляд в окно. Накахара с удивлением кидает на него короткий взгляд, сдерживая опечаленный вздох. — Сначала я даже не знал об этом. Я писал ему, но он не отвечал, сообщения даже не доходили, тогда я беспокоился, просто места себе не находил, — парень вытягивает ноги вперёд, сгибает их и обхватывает кольцом рук. — Через время я получил сообщение с его номера, но, как узналось позже, от его матери. И ты... просто не представляешь, как страшно мне было читать его, потому что я придумал уже все самые ужасные возможные исходы произошедшего с ним.       — И что же случилось на самом деле? — подталкивает рыжий, когда Дазай протяжно молчит. Чуя останавливает тренировку, приседает рядом с ним и, протянув руку, поддерживающе гладит по острой коленке.       — Обычная автокатастрофа, — Осаму пожимает плечами, еле заметно сводя брови домиком.       — Он был дорог тебе, — Накахара не спрашивает, потому что знает, что это правда. По одному тону голоса, которым рассказывал шатен, всё было понятно.       — Он был единственный, кто, кажется, действительно понимал меня, — подтверждает он. — И тогда... знаешь, тогда я впервые решил позвонить отцу и рассказать о том, что чувствую, потому что уже не выдерживал молчать, не выдерживал держать в себе. И знаешь, что я услышал в ответ?       — Наверняка не то, чего бы хотелось тебе на самом деле, — предполагает Чуя, продолжая поглаживать коленку Дазая.       — «Прекрати выдумывать и привлекать к себе внимание, мальчик мой, я прекрасно знаю, что у тебя никогда не было друзей, так что не надо мне врать. Лучше иди в зал и продолжай оттачивать свои навыки и роли. В конце недели жду результатов». Как тебе? По-моему, очень даже благородно, он определённо заслуживает звания «отец года», — Осаму злобно кривится и морщит нос от неприязни к Мори. — В тот вечер я просто сидел на скамейке во дворе Академии и плакал второй раз в жизни.       — Он... все эти года в Академии он действительно просил тебя звонить каждые выходные и отчитываться? — рыжий с немым удивлением смотрит на то, как кивает Дазай, поджимая губы. — Как ты это всё выдерживаешь..? — тот вновь лишь пожимает плечами, грустно усмехаясь. — Осаму... Боже, Осаму, если бы я только мог навсегда прогнать всю тоску из твоего сердца.       — Просто будь рядом, Чуя, — шатен кладёт свою руку поверх его. Сначала пальцами поглаживает кисть, потом переводит взгляд с печального лица Чуи на ладонь. Поднимает её с собственного колена, переворачивает и нежно перебирает пальцы, каждый любовно поглаживая. — Благодаря твоему присутствию мне всегда становится легче.       — Я буду... ты жалеешь о том, что позвонил ему тогда?       — Я привык ни о чём не жалеть, — криво усмехается. — Скоро, между прочим, конец года и «Озеро», готов, Накахара? — издевательски ухмыляется парень и игриво улыбается смотря на то, как рыжий в очередной раз закатывает глаза, недовольно цокая. — Чуя, знаешь что?       — Что же, Осаму?       — У тебя получится выступить на этом концерте. Я верю в тебя, — Дазай проницательно заглядывает, кажется, почти в самую душу, произнося эти слова. Его рука, массирующая пальцы Чуи, на пару мгновений замирает. — Но самое главное не это.       — Тогда что главное?       — То, что ты веришь в себя. Ты всегда должен верить в себя, и тогда у тебя всё получится. Всё, что бы ты ни задумал, всё, чего бы ни захотел, — щёки Накахары приятно теплеют, и он улыбается словам парня.       — Знаешь, когда я смотрел на тебя, выступающим на сцене, ты так часто выглядел напряженным. Словно что-то внутри держит твою душу в постоянной тревоге, — Осаму неопределённо ведёт плечами и, отводя взгляд, убирает руки от рыжего. — Когда будешь выступать в следующий раз, помни: прошлого больше нет, а на сцене есть только ты и сейчас. Это... это правда помогает.       — Есть капитан! — шутливо вскрикивает шатен и задирает подбородок выше.       — Ладно, пошёл я, нужно кое-что ещё успеть сделать до начала репетиции, — Чуя с тяжёлым вздохом встаёт с пола, придерживаясь за станок, отряхивается, стараясь скрыть от внимательных глаз Дазая сморщенное от боли лицо. — Я успею, так что не переживай, что тебе не над кем будет опять поиздеваться.       — Накахара, а скажи-ка мне кое-что, — голосом останавливает Осаму, смотря в противоположную сторону. Рыжий сзади него вопросительно мычит. — Что у тебя с ногами?       — О чём ты? — он нервно усмехается и даже разворачивается к нему лицом, тревожно буравя взглядом его спину. — Это какой-то очередной твой тупой подкол? Мне не до этого, Дазай.       — Ты можешь скрыть это от кого угодно, но не от меня. Хотя, я сомневаюсь, что подозрительные взгляды, которые периодически кидает на тебя Мисс Йосано не значат, что только я один замечаю происходящее с тобой, — шатен на заднице делает пол-оборота, заглядывая в обеспокоенное такими вопросами лицо. — Ты шатаешься на ровном месте, на репетициях морщишься постоянно, а один раз вообще свалился посреди номера!       — Я просто... просто не обращай внимания, ладно? Я в порядке.       — Ха, а я уж ожидал, что ты скажешь мне не делать вид, что я волнуюсь. Спасибо и на этом, — Осаму злобно иронизирует, оставаясь недовольным от полученного ответа.       — Потом поговорим об этом, ладно? Потом.       — Когда «потом»? Когда свалишься снова и что-нибудь сломаешь себе? Прекрасно! Просто прекрасно! Гениальность преследовала, блять, его.       — Просто... потом.

***

      И это «потом» действительно произошло. Однако конец был плачевным.       Дазай действительно не доставал Чую и больше не поднимал эту тему разговора, пока этого не сделает рыжий. Но пока он ждал, Накахара выдерживать больше не смог.       На одной из репетиции его нога вновь подкосилась, и он грохнулся на пол, громко вскрикнув от боли в ноге. Йосано, которая в этот момент вела у них занятие, тут же сказала остановить музыку и синхронно с Осаму подбежала к сидевшему на полу Чуе, который корчился от боли, крепко держась за лодыжку.       — Накахара, мать твою, я тебя ненавижу! — Дазай тут же ругает его, словно знал, что рано или поздно это произойдёт, а рыжий был таким легкомысленным, думая, что боль сама сойдёт.       — Дазай, давай в мед. пункт его, — тут же распоряжается балетмейстер, и Осаму, подхватив его под локоть, в срочном прядке доставляет в назначенное место.       Перед кабинетом шатена просят подождать снаружи, а Йосано пройти внутрь. Парень чуть ли не вспыхивает от возмущения, негодующе хмурит брови и протестующе дует щёки, но после тяжёлого взгляда преподавателя всё же остаётся.       — Успокойся, Чуя, помнишь, что я тебе говорил? — Дазай берёт его за руку, желая успокоить, перед тем, как остаться за дверью. — Всё будет хорошо. Я верю в тебя. Но что важнее?       — То, что я верю в себя, — припоминая слова Осаму, сквозь болезненное шипение соглашается он.       Чего, однако, Дазай только не успел себе надумать за долгие полчаса осмотра. Сидя на твёрдом, неудобном стуле около кабинета, он нервно тряс то левой ногой, то правой, лихорадочно заламывал пальцы и хмуро глядел в окно, игнорируя редких прохожих, явно озадаченных таким возбуждённым настроением Осаму, которого привыкли видеть весёлым и непринуждённым.       — Дазай, зайди, — из кабинета выглядывает голова Йосано, и она приглашающе кивает внутрь кабинета.       Шатен тут же вскакивает и, встряхнув волосами, заходит в помещение: медсестра стояла рядом с тусклым Чуей, сидящим на кушетке, ноги его выпрямлены, и только сейчас парень увидел, в каком они состоянии. Пальцы на них перебинтованы, в каких-то местах даже проглядываются небольшие пятнышки крови, а ступни слегка поблескивают от какой-то мази.       — Что... что в итоге случилось? — с сомнением смотря на поникшего Накахару, спрашивает Осаму и переводит взгляд на учителя.       — Оказалось, у него проблемы с ахилловым сухожилием и связками. Именно поэтому постоянно запинался в ногах и падал на пустом месте, — складывая руки на груди, полная тревоги ответила она.       — И... но Накахара ведь будет играть Зигфрида, как он собирается делать это с такими ногами? — парень вновь кидает короткий взгляд на его ноги и поджимает губы.       — В этом и загвоздка, Дазай, — произносит балетмейстер. — Сейчас я скажу кое-что, что Чуе определённо не понравится.       — Мисс Йосано...       — Из-за наплевательского отношении Чуи к своему здоровью, я снимаю его с роли, и теперь Зигфрида танцевать будешь ты, Дазай.       — Он?! Вы же не серьёзно, Мисс Йосано! — рыжий тут же начинает протестовать и встаёт с кушетки. — Вот, смотрите, я могу стоять на ногах. Могу! Не надо меня убирать!       Чуя Накахара жил не просто балетом, он жил ролью, что стала его целью жизни. И теперь, когда то, что было уже в руках, так резко пропадает, Чуя не знает, что должен чувствовать.       Почему?       Почему?       За что у него отнимают то, к чему он стремился всё это время? На что пахал и работал в зале сверх нормы, не жалея себя? К чему же было всё, что он делал, если ничего из этого, оказывается, с самого начала не принадлежало ему?

      — Что произошло? — спрашивает Йосано, как только они зашли в кабинет и дожидаясь, пока придёт медсестра.       — Ничего. Просто всё никак не мог остановиться, не мог закончить репетировать номер, но вот всё само и закончилось.       — Жизнь не ограничивается одной сценой, Чуя. А проигравшие — это те, кто не понял этого вовремя.

И Чуя Накахара проиграл.

      Спустя ещё несколько минут Йосано даёт им обоим выйти из кабинета, сама остаётся внутри, желая обсудить с врачом что-то ещё.       Они выходят. Чуя стоит спиной. Оба молчат. Дазай просто не знает, что сказать, а Чуя…       — Ты плачешь? — Осаму удивляется. Он впервые видит, что Накахара плачет.       — Отвали, — тот едко отзывается, дёргая плечом, когда до него пытаются докоснуться.       — Чуя… Мне жаль, что так вышло…       — Жаль, Дазай? — голос пропитан иронией и гневом. — Тебе жаль, чёрт возьми?       — Прекрати, ты же знаешь, что я зла тебе не желаю.       — Твой отец был прав.       Эти четыре слова врезаются в голову. Осаму широко раскрывает глаза, не веря тому, что слышит. Не веря тому, от кого он это слышит.       — Ч-что…?       — Правильно он говорил, что ты мешаешься. Ты всегда мне мешал! Ты всегда был лишний! — Чуя поворачивается к нему, с гневом двигаясь в его сторону. Он приближается к нему шаг за шагом, всё ближе, а Дазай каждый раз делает шаг назад, отступая, словно зверь, загнанный в ловушку. — Когда ты пришел, ты забрал абсолютно всё внимание учителей. С каждых углов слышно: «ах, какой Дазай молодец!», «боже, как у него хорошо получается!», «как же идеально он крутит фуэте», «ой, мисс Йосано, а вы не считаете, что Дазаю прекрасно подойдёт роль Зигфрида?» Ты постоянно выёживался. Хотел показаться самым крутым. А потом ещё и встал на моём пути. Сказал, что получишь главную роль в Лебедином озере и объявил мне эту тупую войну. Ну что, ты получил роль! Ты выиграл! Доволен? Ты доволен, мать твою?! Ты отнял у меня мою мечту, и я спрашиваю у тебя, ты доволен?!       Накахара ещё несколько секунд прожигает его злобным взглядом, словно пытаясь найти в лице Осаму что-то. Что-то, что он не может объяснить, но определённо, что-то важное. Но, кажется, не находит и, разворачиваясь, уходит.       И Дазай не знает, что ему делать. Остановить? Просто крикнуть вслед? Накричать в ответ? Успокоить? Ничего не говорить?       В носу от горечи защипало так, словно вот-вот, и парень чихнёт, а уголки глаз из-за чего-то неприятно начали покалывать. Это... конец? Конец. А конец чего? Разве... разве что-то было?

Сейчас мне нужна твоя помощь во всём, что я делаю. Я не хочу врать, я полагался на тебя. Я опять брошен, мне нужна поддержка. Я называл тебя другом; может, мне нужно это отпустить.

Долго раздумывая, мимика его лица изменилась. Он стал более скованным и сжатым. Те глаза, что всё время смотрели на него с огнём, превратились в кристально чистые, безэмоциональные глаза. В тот момент они оба осознали, что что-то оборвалось. Только вот Чуя не понял, что именно. А Осаму понял. В нём оборвалось что-то очень важное. Важное настолько, что без этого чего-то на душе чувствуется лишь пустота. И в это мгновение между ними выросла стена. Та самая, которая была в самом начале.

Обернись, Чуя, прошу, обернись и скажи, что все твои слова были неудачной шуткой. И я улыбнусь на это. Посмеюсь, скажу, какой же ты придурок, что так шутить нельзя. Но ты не станешь оборачиваться. А я улыбаться.

***

Влюбиться в кого-то, кого ты не знаешь, всё равно, что влюбиться в мир искусства. Вы не знаете, о чём думал художник, и почему он это создал, но всё равно восхищаетесь его внешним видом и тем, что он заставляет вас чувствовать. Вы не знаете характера человека, вы не знаете его прошлого, его желаний, его недостатков. Но вы пытаетесь понять этот мир искусства. Вы создали целую версию этого человека в своей голове, вы пытаетесь узнать его, просто наблюдая за ним. И вам понравится идея человека, который у вас в голове, потому что самообман — это то, что поддерживает жизнь человеческого рода.

      Я шёл по улице. Аромат кофе и оживленная улица успокаивали меня. Недавно мне приснился парень в цветущем ромашковом поле. Я не смог ясно увидеть его лицо, но точно могу сказать, что он счастливо улыбался. И каждый раз, когда я просыпался, в груди у меня было тяжело. Как будто я скучаю по чему-то, но это «что-то» далеко. Я стараюсь занять себя большим количеством работы, но мой разум всё ещё думает об этом человеке. Кто ты, таинственный человек? Каждый раз, когда я видел его во сне, я был на седьмом небе от счастья, но глубоко в сердце я чувствовал глубокую печаль и сожаление. Я просто надеюсь, что мы сможем когда-нибудь встретиться…

Чуя Накахара.

      Звезды светят в окно, когда я сижу на подоконнике. Я всё ещё чувствую запах сирени, колы и кожи глубоко в ткани слишком большой рубашки, накинутой на моё тело. Когда я сижу и предаюсь воспоминаниям, я всё ещё вижу твою яркую улыбку, ту, которая в одно мгновение осветила бы любую комнату, ту, которая, когда я знал, что никогда больше её не увижу, разрушила мой мир. Потеря настолько глубока, что её почти невозможно описать, боль, которую я испытал в тот день, пронзила каждую клеточку моего существа. Рубцовая ткань, покрывающая мою душу, теперь превратилась в тупую, но вездесущую боль, напоминающую мне о том, как сильно я полагался на тебя, как сильно я скучаю по тебе. Ты был моей опорой, моей путеводной звездой. Ты был моим домом. Теперь мой дом — пепел. Сожженный до тех пор, пока он не превратился в пыль, и развеянный ветром, пока ничего не осталось. Единственным доказательством того, что он когда-либо был там с самого начала — было воспоминание о тепле, которое он принес. Тепло, которое ты принес. Всё, что осталось, — это искра, окружённая льдом, пойманная в ловушку времени. Воспоминания — это всё, что у меня осталось, чтобы составить мне компанию, поэтому я сижу и думаю. Я думаю о тебе немного. Честное слово. Совсем. Немного.

Дазай Осаму.

      — Что тебя беспокоит? — твои карие глаза изучали моё лицо в поисках малейшего намёка.       — Ничего, — ответил я, отворачиваясь. Ты медленно схватил меня за руку, притянув так близко, что я почувствовал твоё дыхание на своём лбу. Твоя рука скользнула по моему лицу, и слёзы покатились вниз.       — Пожалуйста, не плачь, — ты умолял, вытирая мои слезы.       — Что будет дальше? — прошептал я и чувствовал, как мой голос дрожал всё больше с каждым словом.       — Я всегда буду рядом, — твои руки переместились к моему сердцу. Почему так. Так много боли? Я плакал.       — Закрой глаза, ты слышишь музыку? — ужасный, грохочущий звук пианино начинает звенеть у меня в ушах. Вряд ли это можно назвать музыкой! Я вздрогнул от этого звука. — Хорошо... А сейчас? — и теперь прекрасная фортепианная пьеса эхом отдавалась в моих ушах. Я покачал головой, глядя на свои босые ноги, покрытые ссадинами.       — Я не понимаю, к чему ты клонишь? — ты улыбнулся, запрокидывая мою голову назад, чтобы я посмотрел тебе в лицо. Черные клавиши пианино — это вся твоя боль, а белые клавиши — это твоё счастье. И чтобы создавать музыку, нужно и то, и другое. Я закрыл глаза, продолжая слушать прекрасные звуки балета где-то далеко, в соседнем зале. Но когда я снова открыл глаза, тебя уже не было. И холодок пробежал у меня по коже, когда музыка начинала затихать.

Чуя Накахара.

      О, какой же я был глупый. Каким простодушным и наивным может быть человек, чтобы влюбиться в тебя. В тебя, который, казалось, обладал такой чистой душой и характером, в конце концов оказался самим дьяволом. Соблазнительным, но не требовательным. Вспыльчивым, но со спокойной душой. О, как я скучаю по тем часам, которые, как мне хотелось бы, никогда не проходили. Которые были так бесконечно дороги мне, которые прошли слишком быстро и значили для меня больше, чем что-либо ещё на земле. Я наслаждался каждой секундой, каждой секундой, которую я хотел иметь снова, я хотел, чтобы время остановилось. Я желал этого. Так сильно желал. Это звучит так банально, но так оно и было. Клянусь, так оно и было. Ночи, которые мы проводили вместе в Роще Академии, с одеялом, защищающим нас от легкого весеннего холода, и бесконечным звездным небом, простирающимся над нами. Это было волшебно, это было почти легендарно. Эта любовь, которую я испытывал к тебе, которая полностью завладела мной, каждый дюйм, каждая клеточка моего тела принадлежали тебе и были наполнены любовью. Я никогда не испытывал ничего подобного, это было поистине волшебное чувство, и все же… Что?

Дазай Осаму.

      Я видел человека. Он стоял и говорил: «и вот, я здесь… любовь всей моей жизни мертва»       Дождь лил так, как будто он смешивался со слезами, которые беспомощно пытались очистить его израненное сердце, которое, казалось, никогда не должно было покрыться этой твёрдой коркой. Как будто эта рана была болезненным остатком того, что должна была чувствовать любовь, как отвратительное наказание за то, что он позволил ей уйти. Его разум был Адом, из которого он так отчаянно хотел сбежать, но, представляя себе жизнь без неё, любви, он не был так уверен в том, что выживет.       Но когда ты человек, у тебя, как правило, есть чувства, и иногда эти чувства в честь человека, с которым ты хочешь провести остаток своей жизни.       Но я знал, нет, мы с этим человеком знали, что будущее, в котором мы были бы едины со своей второй половинкой, никогда не было в пределах нашей досягаемости. Это было наше будущее, наша судьба и, что не менее важно, наше проклятие. Это было вопреки предопределенной судьбе, которая была объявлена задолго до того, как у нас появился шанс впервые увидеть сердца друг друга, но когда вы молоды и влюблены, наполнены чувством непобедимости, вы отказываетесь подчиняться, живя в мире, где любовь в конце концов не побеждает. Но даже в самых великих сказках редко бывает счастливый конец, где герой выходит победителем, а злодей терпит поражение, потому что наша история закончилась болезненной раной, которую не смог залечить даже маленький проблеск счастья.       Но точно так же, как луна и солнце, чтобы одно взошло, другое должно упасть, и так было с нами в истории. Нам никогда не суждено было столкнуться, но мы столкнулись друг с другом лишь эфемерно, чтобы затмить наши умы и отравить наши души отчаянными словами всего на одно мгновение, которые каким-то образом должны были утешить нашу любовь друг к другу, чтобы она не угасла. Но даже огонь должен когда-нибудь погаснуть так же, как и звезды, которые окружали его, чтобы его свет горел глубокой ночью.       Так, как же я мог заставить себя войти в его мир, когда ему было так хорошо без меня? Мы восхищались друг другом на расстоянии, но я начал влюбляться в то, как его смех наполнял комнату радостью, а его глаза — жизнью. Нет, потому что я влюбился в его душу. Задолго до того, как он почувствовал моё сердце. Но мы были помещены в этот мир по какой-то причине; причина, которая не привела к тому, что мы встретились друг с другом, но нам все же каким-то образом удалось это сделать, и это имело фатальные последствия. Я знаю это сейчас, и мы знали это тогда. Потому что в мире, где любовь в конце концов не побеждает, и в сказках, где злодей побеждает, а герой терпит поражение, — это единственное место, где наша любовь может продолжать цвести. И поверь мне, если бы я мог сделать этот мир возможным для нас, если бы мне пришлось пожертвовать всем, что у меня было, я бы сделал это, и я сделал. Потому что я пожертвовал единственным, что поддерживало во мне жизнь, — тобой.

Чуя Накахара.

      Когда это касается нас двоих, ты, наконец, смотришь мне в глаза.       — Ты не вернешься, не так ли?       Со слезами, текущими по моим щекам, я говорю тебе, как я ненавижу свой собственный мир, что я не хочу туда возвращаться. Как ненавижу своего отца. И хочу сбежать от него. Я просто хочу остаться с тобой. Пожалуйста. Но происходит неизбежное, и когда наши вселенные разрывают нас на части, твои последние слова, обращенные ко мне, срываются с губ шепотом.       — Я люблю тебя. Кажется, это был сон.

Дазай Осаму.

      Я помню один из наших диалогов в Роще.       — Ты знаешь, куда приземляются пушинки одуванчика, когда ты их сдуваешь? — спросил ты, продолжая вертеть в пальцах зелёный стебель.       — Я не знаю, — ответил я в замешательстве. — Никогда не думал об этом.       — Как ты можешь не думать об этом? Разве ты не загадываешь желания на одуванчиках? Мне всегда так любопытно, куда идут мои желания.       Ты сорвал одуванчик. Закрыл глаза и вдохнул сладкий весенний воздух. Одуванчик развеялся по ветру, когда ты вновь открыл глаза.       — Ты видишь, как они улетают вместе с ветром? — спросил ты, и в твоих глазах появился проблеск надежды.       — Вижу, — ответил я в печальном подтверждении. — Что ты загадал? — нерешительно спросил я.       — Тебя, — сказал он. — И чтобы мы всегда были вместе.       Я чувствую себя таким идиотом, что потерял тебя.

Чуя Накахара.

      — Раньше я думал, что схожу с ума, — пробормотал ты, недоверчиво качая головой. При этих словах я посмотрел на тебя. Нет, не на тебя. В тебя. Мои глаза встретились с твоими глазами так, что я почувствовал, как будто мог заглянуть в самую твою душу, и это даже не было неприлично. На самом деле это далеко не так. Я не знал, почему или как, но ты показался мне знакомым. Как будто где-то далеко в прошлом мы были вместе. Я чувствовал, что ты являешься человеком, которому я мог доверять.       — Сумасшествие — это как раз то, что происходит, когда человек теряет контроль над своим воображением, — мягко заявил ты, не прерывая зрительного контакта. — Мне всегда хотелось узнать, на что это похоже. И если бы я так не дорожил своим здравомыслием, то полагаю, я бы уже давно попробовал это сделать.

Дазай Осаму.

      Для моего первого и последнего, ты всегда будешь частью меня, и ты всегда будешь владеть частью меня, это прекрасно, но и болезненно.       Я горжусь тобой, нами, миром, который мы построили. Никто не заменит его.       Но, пожалуйста, я хотел бы, чтобы ты знал, как сильно я страдал после того, как мы расстались... Прошло всего пару дней, а у меня уже эта игла в сердце, когда я думаю о тебе... Это любовь? Я скучаю по тебе? Или скучаю по тому, что меня любят?       И всё же... Я хочу, чтобы ты забрал меня обратно... Просто быть рядом с тобой, даже не разговаривая, кажется безопасным, таким родным. Ты предложил мне дружбу, отношения, семью. Любовь.       Я надеюсь, ты не забудешь наши воспоминания.       Увидимся..?

Чуя Накахара.

      Это было неожиданно — время, когда я влюбился в тебя. Я пытался собрать осколки своего разбитого сердца. Кусочек за кусочком. Эмоция за эмоцией. Мысль за мыслью. Я не искал этого. Но там был ты. Ты и твои прекрасные глаза. Твоя глупая улыбка. И твой удивительный способ видеть мир вокруг тебя.       Я ничего не мог с этим поделать. Чем больше мы виделись, тем больше чувств появлялось в моей груди. И было это странное знакомое чувство. Это тянуло меня обратно к тебе каждый раз, когда я пытался убежать. Что-то подсказывало мне, что я знал тебя раньше, откуда-то. Даже если бы я на сто процентов знал, что мы встретились в первый раз.       Это и называется «родственные души»?       И всё, что я хотел сделать — это побежать к тебе. Заключить тебя в свои объятия и сказать тебе: «Я здесь», «Я вернулся» . Всё, что я хотел чувствовать, — это твою голову на моем плече. Твой поцелуй в мой лоб. Твои глаза смотрящие на меня. Твои руки переплетающиеся с моими. Твой голос рядом с моим ухом шепчущий: «ты дома»       Я думал, что сошел с ума из-за этих чувств. А потом ты сказал мне, что чувствуешь то же самое. И все мои фантазии сбылись. Твои руки обнимают меня. Твои губы целуют мой лоб. И ты наконец прошептал: «Ты дома»       Я возвращаюсь домой?

Дазай Осаму.

      Ты был подобен солнечному лучу, сверкающий издалека. Твоя улыбка была заразительной. Твой смех был подобен сладкой мелодии. Ты был словно весна, цветы расцветали от твоего прикосновения. Ты был воздухом, которым я дышал, солнцем в моем мире, без тебя птицы не щебетали бы, солнце не взошло бы, дни стали бы темными и холодными. Без тебя мой мир был бы разрушен, и всё было бы бессмысленно. Без тебя мой мир не существовал бы, и постепенно всё бы угасло. Ты, моя любовь, — мое всё.       Почему я посчитал, что имею право так с тобой обойтись?

Чуя Накахара.

      Эта потеря... потеря чего-то, что так много значило, но исчезло, как будто это ничего не значило. Больно так сильно, что просто больше не больно. Я потерял ту часть себя, которую нашёл в ком-то другом и за которую годами цеплялся, как за единственное, что удерживало мою лодку на плаву. Но теперь я тону.

Дазай Осаму.

      Смерть — это неизбежная правда, это факт, который мы все знаем и должны принять в тот самый момент, когда начинается жизнь. Потеря кого-то до смерти — это часть природы, часть судьбы, это финал жизни, и мы ничего не можем сделать, чтобы предотвратить это.       Но потерять кого-то из жизни — это совсем другой вид потери... Это заставляет меня задуматься, если бы на самом деле был способ избежать этого, была ли это моя вина? Была ли это вина этого человека? Мог ли я сделать что-то по-другому? Что-то, что определило бы пути, которые Вселенная даровала «нашим» жизням.       Думает ли этот человек обо мне так же, как я думаю о нем? Он тоже ждет сообщения? Знак, слабая вероятность того, что наши совместные мечты сбились с пути не навсегда, а всего на краткий миг?       Неужели он тоже надеется, что мы встретимся снова?..

Чуя Накахара.

      Если быть честным, влюбленность сама по себе — это что-то, что я до сих пор не могу понять до конца.       Отец заставлял меня много читать, и я помню эту особенную цитату из книги, и в ней говорилось: «люди всегда жаждут недостижимого». Тогда я не принимал этого в полной мере, но сейчас, с течением времени и в данной ситуации, я не могу не думать о том, как много меняется со временем.       Никогда не думал, что влюблюсь в кого-то, особенно в того, с кем, как я считал, не мог бы даже подружиться. Я думаю, чувства просто усиливаются, когда маленькие, простые вещи становятся основой, которая кажется подлинной и в значительной степени ведет вас к следующему шагу. Что касается меня, я думал, что то, что у нас было, связь, которая у нас была, было чем-то особенным, но, очевидно, ты так не думал? И это печально, я жажду тебя каждый божий день, как сумасшедший, но всё, что я могу сделать, это заглушить боль и притвориться, что со мной всё в порядке. Если я не в порядке, что ещё я могу сделать?       Я через столько прошёл, и я просто рассыплюсь, пока не стану никем, если сейчас сдамся.       Так ведь ты меня учил?       Часть меня всё ещё надеется, что ты снова будешь рядом со мной. Часть меня всё ещё надеется, что мы сможем начать всё сначала, на этот раз правильно, и не торопиться, чтобы соединиться вместе.       Иногда надежда может сделать так много.

Дазай Осаму.

      Воспоминания — это самое сильное болеутоляющее и самая мучительная пытка. Хорошее воспоминание может изменить худший день, а плохое — может испортить величайший триумф. Но что может быть лучше для определения нашей истории, чем наши воспоминания? Наши воспоминания — это наследие всех, кто прикоснулся к нашей жизни.       Та девочка в средней школе, которая улыбнулась мне и впервые заставила моё сердце замереть. Время, когда я болел дома и целый день смотрел фильмы со своей мамой. Мальчик, который сказал мне, что может надрать мне задницу одной рукой за спиной, как это испугало и как это подтолкнуло меня тренироваться и становиться сильнее. Первая любовь, которая научила меня, что значит любить, и научила меня, что такое настоящая боль. Он, который сделал мне комплимент и заставил меня почувствовать, что я чего-то стою. Никакая память не бывает слишком маленькой. Она — созвездие, которое составляет образ нашей жизни. А ты... Моя? Жизнь?

Чуя Накахара.

Вы никогда не поймёте ценность момента, пока он не станет воспоминанием. И иногда вы не осознаете, насколько хороши были старые-добрые времена, пока эти времена не уйдут. В нашей жизни есть определенный момент, когда мы хотели бы просто вернуться к этим старым-добрым временам и сделать паузу... хотя бы на некоторое время.

      И всё это...

Дазай Осаму.

      К тому, что...

Чуя Накахара.

      Я люблю тебя,

Дазай Осаму.

      Я люблю тебя,

Чуя Накахара.

      Чуя.

Дазай Осаму.

      Осаму.

Чуя Накахара.

Я собираюсь остаться с тобой навсегда, Не говори, что это невозможно. Потому что я люблю тебя до бесконечности. Я люблю тебя до бесконечности...

***

      Сидя в роще цветущих деревьев, Дазай глубоко вдыхает. Аромат распускающихся почек и весны наполняет его чувства. И он, и память о нём. Этой весной они были бы окутаны этой самой Рощей, в сопровождении чудесной книги и биения собственных сердец, текущих как одно целое, как река в океан. Но нет. Теперь это был только Дазай. Дазай и Роща… и не более, чем воспоминание о случайности. Иногда… Осаму хотелось бы думать, что ему было бы гораздо лучше, если бы он не встретил его. Но говорить это — полная ложь. Встреча с ним всё изменила, и, в конце концов, он не может не поблагодарить его за это.       — Так и знал, что ты здесь, — Чуя усмехается, когда огибает ветки и садится рядом. И они молчат так бесконечно много, насколько это возможно, пока шатен не говорит:       — Я откажусь от роли.       — Что? Ты с ума сошел? Алло, да такой шанс раз в жизни выпадает, не смей отказываться!       — Не нужна мне была эта роль. Это не моя мечта. Балет никогда не был моей мечтой. Сначала я ходил на него, потому что отец заставлял, потом он стал моей отдушиной, но не более. Роль — это был просто способ выбраться из Ада отца. Я думал, что если получу её, то смогу добиться его признания. То тогда он отстанет от меня. Оставит в покое. У меня нет мечты, и цели в жизни — тоже. У меня был только ты, но в тот день ты разрушил всё. Я откажусь от роли, потому что мне не нужна она. Я не хочу победы таким способом. Ты старался для неё куда больше, чем я.       — Слушай, те слова про отца… Я говорил это, когда был очень зол. На самом деле я так не думаю, я не считаю правдой ничего из того, что сказал тогда.       — Знаешь, есть такая фраза, что в гневе люди говорят всё то, что хотели давно выплеснуть. Не надо отнекиваться, спасибо, что открыл мне глаза на правду и показал, какое я дерьмо, — он отворачивается от него и поджимает губы. Как же, блять, обидно.       — Не отказывайся от роли. Пусть она достанется тебе, а не кому-то другому. Ты заслуживаешь её больше всех, ты так старался, — Чуя поворачивает его голову к себе. Держит за щеки обеими руками и опирается своим лбом о его. — Поцелую, если откажешься, — Накахара кидает шутливую фразу и улыбается, смотря шатену в глаза.       — Тогда… отказываюсь? — он усмехается и неловко хмурит бровки.       — Ты хочешь, чтобы мы поцеловались? — Чуя удивляется и из-за этого приоткрывает рот. — Если хочешь, моргни один раз, если нет — два.       И Осаму моргает. Накахара ждёт, моргнет ли тот ещё раз, но этого не происходит.

И если позволишь, то у тебя перехватит от меня дыхание. Ничего страшного, если тебе нечего сказать Иногда тишина ведёт наши мысли в далёкие места. Мурашки по коже От того, как я кладу руку тебе на талию. И я посмотрел тебе в лицо Положил палец на твой язык, ведь ты любишь этот вкус. Наши сердца бьются в унисон, Внутри нам тепло, а снаружи начинается ливень...

      — Знаешь, если бы я потерял воспоминания, я бы всё равно влюбился в тебя.

После этой грандиозной премьеры, где Осаму Дазай будет играть главную роль, Чуя обязательно подойдёт к нему и скажет: «ты был великолепен» И эта война между ними, наконец, закончится.

      — И, если бы «Я люблю тебя» было бы обещанием, скажи честно, ты бы нарушил его?       — Нет.

      «Когда-то ты спросил меня, Фёдор Достоевский, «не считаешь ли ты, что это неправильно?», тогда я не понял, что ты имел в виду, но сейчас я с уверенностью скажу, что нет, я всё делаю правильно»