8. Дотянуться до тебя
10 июня 2022 г., 21:00
Всю свою жизнь — ладно, именно ту, которую он провёл с Осаму, — Чуя думал, что Дазай — его главный враг. Соперник, которого он обязан превзойти, растоптать и уничтожить. Иногда даже думалось, что ещё немного, и рыжий наймёт на этого раздражающего придурка киллера. Ненависть на этого парня просто переливалась за края терпения Накахары.
Но в какой-то момент что-то надломилось. И Чуя не знает, когда именно это произошло. Он вообще не любитель анализировать свои чувства и чужие.
Может, что-то сломалось, когда Дазай неожиданно пришёл к нему домой на зимних каникулах?
Может, в день их первой встречи в Роще? Может, тогда, когда это стало их общим местом?
Может, тогда, когда Чуя впервые увидел слабость Осаму, когда понял, что он не всесильный и не бесстрашный?
Но факт того, что шатена неожиданно захотелось поцеловать — именно на той сцене, захотелось сказать, каким же он был прекрасным тогда, — потому что это чистая, чёрт возьми, правда, — это всё просто не даёт ему покоя. Что он должен делать теперь? Ненавидеть себя? Его? Ситуацию? Обстоятельства?
— Ну, конечно, Чуя, других винить легко, себя любимого лишь бы пожалеть, — Накахара укоризненно качает головой, ругаясь на самого себя, и заворачивает за угол, проходя дальше по коридору.
Его не было тут целых три месяца. И все эти три месяца он думал, и думал, и думал. О многом. Об этом месте, о Сигме, об Акутагаве, о Дазае и его чувствах к нему.
Академия определённо всегда была его мечтой, его целью, его самой большой гордостью и достижением. Проходя сейчас по длинным коридорам, улыбаясь яркому сентябрьскому солнцу, бьющемуся сквозь высокие узкие окна, шерудя рукой по холодным зелёным обоям, Чуя не смеет сказать, что чем-то недоволен. Сейчас ему восемнадцать, и до конца обучения в Академии осталось два года. Именно в этом году один из них получит роль, из-за которой началась многолетняя война. Именно в мае будет решено, кто станет номером один и победит.
Сигма ему близок. Сигма ему дорог. Сигма — человек, который с ним с самого начала поступления. Сигма — временный. Потому что Чуя почти на сто процентов уверен: если они выпустятся из Академии, то общение их прекратится, чуть ли не сразу. Грустно ли от этого Накахаре? Может быть, слегка. Совсем чуть-чуть. Но он был бы совсем не против, если бы их дружба продолжилась. Однако Чуя привык, что люди от него уходят. Но это не значит, что ему это нравится.
Акутагава — именно тот самый случай. Акутагава — тот, кто с рыжим, можно считать, с детства. И никогда в голове не возникало ни одной мысли о возможном предательстве, никогда он не подумал бы, что человек, который когда-то говорил ему: «Не держи ни на кого зла, Чуя, и это убережёт тебя от страшных ошибок, ведь чёрные мысли отравляют душу словно смертельный яд», и что он, именно он, Акугатава, помогавший и оберегавший, всадит нож в спину.
И по иронии судьбы, тот, кого, по-хорошему, нужно опасаться больше всех, оказывается ближе, занимает место около самого сердца и души. Меняет сознание, заставляет думать о том, о чём не хотелось размышлять никогда, заставляет делать вещи, после выполнения которых хочется смущённо отвести взгляд и сбежать. Куда-нибудь, далеко и надолго. Желательно туда, где он не сможет видеть это глупое выражение лица Дазая, когда он смотрит на Чую в толпе, и как грустно приподнимаются уголки его губ, и жалостливо хмурятся брови.
Они не разговаривали все эти три месяца. Точнее, как не разговаривали. Осаму-то поговорить пытался. Первый месяц. А потом, когда Накахара сказал, что ему нужно отдохнуть и всё обдумать, перестал.
Чуя всегда так делал.
Сбегал.
От ответственности, от людей, от неприятных обстоятельств. Всегда закрывался, пытался сделать вид, что его ничего не касается, что ему безразлично происходящее вокруг.
И каждый раз он думал, что это срабатывает.
Но нет.
Не с Дазаем точно.
Он, оба уверены, как никто другой понимал, почему Чуя бегает и потому не обижался. Каждый раз давал время. И подстраивался.
Поэтому сейчас, когда они смотрят друг на друга с разных концов зала, шатен улыбается, а не обидчиво отводит взгляд и поджимает губы. И Чуя улыбается в ответ. Игнорирует о чём-то болтающую рядом Юан и улыбается. Ему. Дазаю. Дазаю Осаму. Ему и только ему одному.
Рядом ведь всегда будет человек, который его подарит, так ведь?
Им сейчас нет дела друг до друга: каждый готовится к последнему концерту в году. Чуя оттачивает роль Зигфрида, о которой так давно мечтал, но почему-то радости от этого он не чувствует. И даже когда через зеркало кидает короткий взгляд на Дазая, то тоже не чувствует. Даже когда всматривается в его фальшивую улыбку, пытается отыскать в ней искренность, подтверждение, что ему хорошо, что у него всё в порядке, вновь не чувствует.
До момента, пока они случайно не пересекаются в Роще, обоим кажется, что они ничего не чувствуют.
— Слушай, — непринуждённо начинает Чуя, садясь рядом с ним на холодную землю. — Ты никогда не задавался вопросом: что значит быть влюблённым? — не смотря на него, вдруг спрашивает он. И в данных отношениях между ними это слишком абсурдно. — Что значит любить? Что это за чувство?
— Это... наверное, это когда адреналин закипает у тебя в крови, тебя трясёт, тело перестаёт слушаться. Тебя мучает жажда большего. Тобой движет уже не разум, а чувства. Всё в один миг забывается. Ты остаёшься наедине со своей душой. Она берёт контроль над разумом, и ты уже не можешь противиться этому чувству, — повернув голову к рыжему, Осаму продолжает. — Такое неожиданное и приятное чувство. Оно пугает, но ты всё равно идёшь ему навстречу.
— Ты когда-нибудь влюблялся? — невинно и с детским интересом смотря ему в глаза, интересуется Накахара. — Как понять, что ты влюблен в человека?
— Как понять, что ты влюблён? — как-то грустно выдохнув, Дазай игнорирует первый вопрос. — Знаешь, особенным человек становится не из-за внешности или чего-то снаружи, а тогда, когда начинает «светиться».
— Светиться? — Чуя усмехается и непонимающе смотрит на него. Парень смущённо кивает и продолжает:
— Недавно я заметил, что когда кто-то любит, то этот человек в буквальном смысле искрится. От него исходит некое поле маленьких звёздочек. Это и есть свидетельство того, что ты влюблён, — переводя взгляд на тёмное небо, усыпанное звездами, печально шепчет шатен. — И, наверное, каждому нужно найти своего «искрящегося» человека...
— Ты... любопытно рассуждаешь. Интересно, что привело тебя к такому выводу? — Накахара выжидающе разглядывает его лицо, но тот лишь пожимает плечами и еле заметно содрогает губы в усмешке, вспоминая о Сигме. — Ты... вроде хотел рассказать мне про отца?
— Про отца, — он опускает голову вниз, из-под ресниц кидая усталый взгляд на рыжего. — Тебе правда интересно?
Им кажется, что от этого ответа что-то зависит.
— Всегда.
Но оба знают, что Чуя не ответил бы по-другому, а Осаму всё равно не промолчал бы на его отказ.
— Правда в том, что я ненавижу этого человека. Я до сих пор не понимаю, почему называю его отцом. Так же, как и не понимаю, откуда в нём столько ненависти: ко мне, к окружающим. Я не понимаю, почему он такой эгоист, почему не хочет видеть и принимать свои ошибки, почему считает, что всегда прав, почему считает, что я должен любить его, если он испортил мне всю психику. Я не хочу, — Дазай едва не задыхается, произнося всё это, едва не срывается, чтобы не заплакать, едва не убегает, со стыда закрывая лицо руками. Лишь неведомая сила, имя которой — Чуя, держит его тут. Не даёт уйти, не даёт почувствовать себя ненужным. У шатена такое ощущение, что он на исповеди. И наконец. Наконец выговаривает всё то, что держал в себе долгими годами. — Я не хочу, чтобы он был моим отцом. Я устал от него. И от жизни с ним.
— Он... всегда ли он был таким?
— Знаешь, сейчас мне кажется, что да. Но, возможно, пару лет назад я сказал бы, что так произошло только после смерти матери.
— Да, я читал об этом в интернете. Вроде, убийство? — Накахара поддерживающе приобнимает его. Тот кивает.
— Она была балериной, и он посчитал, что если я не смогу добиться тех же высот, что и мама, то я бесполезен.
— И именно для этого... именно поэтому тебе так нужна была роль?
— Да.
В этом надоедливом «доме» с высокими холодными стенами никогда не хотелось находится. А от чистых, настолько вымытых до блеска полов, иногда хотелось вырвать в ближайший цветочный горшок. Всё здесь было так искусственно, словно никто и не живёт. Больше дом напоминал скорее музей, чем место, куда хочется возвращаться.
Подъём в семь утра — почти аксиома. Ни на одну минуту раньше, ни на одну минуту позже. У обычного человека привычка вырабатывается примерно за двадцать один день, у Дазая — за неделю. Потому что знал, если проспит, то получит наказание: холодная или горячая вода прямо в постель, лишение еды, карманных денег, — что было самым безобидным, — и иногда даже порка. Так что Дазай решил, пусть лучше помучается, пересилит, переступит через себя, но рано встанет.
Но жёсткое расписание не ограничивалось просто ранним подъёмом. После обязательно шла идиотская и бесполезная, по мнению Осаму, зарядка, завтрак овсяной кашей, растяжка, оттачивание и постройка самого себя ежедневно.
— Так вот почему на ночёвках ты всегда просыпался так рано, — прерывает Чуя разговор о воспоминаниях.
— Именно, это привычка, — кивает шатен, умалчивая о том, что помимо этого, он ещё подолгу сидел возле кровати Накахары и рассматривал его умиротворённое сонное лицо, иногда аккуратно заправляя упавшую на лицо рыжую прядку за ухо. Но даже тогда, когда он был в гостях у Чуи и вместо привычных дел просто лежал в кровати, то чувствовал себя виноватым. Всегда казалось, что отец вот-вот придёт и накажет. И всё, что хотелось в этот момент — это никуда не уходить, и смотреть, как Чуя спит.
Маленький Дазай был покорен и беспрекословно исполнял всё, чего бы не потребовал Мори. Сломай себя, но сядь на шпагат больше ста восьмидесяти градусов? Конечно. Ты должен быть первым во всём и во всём идеален, так что поступи в эту Академию, понял? Безусловно. Если хочешь чего-то стоить в этой жизни, нужно работать бесконечно много и долго, это ясно? Разумеется.
Осаму иногда казалось, что он мог всё. Абсолютно всё, что попросят. Однако единственное, что для него было перенести тяжелее всего — это совместные приёмы пищи с отцом.
— Это было настоящей пыткой, — шатен тяжело вздыхает, громко сглатывая. Лишь гладящая по его вьющимся волосам рука Накахары помогала успокаиваться.
— Разве ты не мог просто взять тарелку и пойти к себе в комнату? — с удивлением спрашивает рыжий, на что получает отрицательное мотание головой.
Находиться под пытливым, холодным взглядом было одно наказание. На завтраке он обязательно спросит о планах на день, о которых и так уже прекрасно знает. В обед поинтересуется об обязательно новых достижениях за первую половину дня. А за ужином потребует отчёт о вечере. И так всегда. Абсолютно. Дазай перед Мори был словно на ладони. Но самое обидное, пожалуй, то, что Осаму ничего не мог с этим сделать.
— Надеюсь, ты выполнил то, что я просил? — сурово спрашивал отец.
И шатен впервые за всё время ужина поднимал на него взгляд. Чуть сводил брови и смотрел в безразличное выражение его лица. Пытаясь отыскать там что-то... но что? Сострадание? Нежность? Любовь?
***
В столовой они садятся вместе. Впервые. Им даже на пару секунд показалось, что голоса в помещении затихли в ожидании какого-то шоу, но всё было, как и всегда. — Надеюсь, ты всё лето готовился, а не бил баклуши, потому что в конце года я просто размажу тебя по стенке и заберу роль, — насмешливо произносит Чуя, поднося пакет с соком ближе ко рту. — Знаешь, Накахара, — Дазай опирается подбородком о раскрытую ладонь. На мгновенье Осаму даже усмехается, наблюдая за забавной привычкой рыжего покусывать трубочку во время питья. — Смотря на тебя, я понимаю, каким должен быть настоящий танцор. — И каким же? — немного расстроенный тем, что его гениальный каламбур проигнорировали, интересуется парень. — Готовым на всё ради первого места. — А что же ты? — он хмыкает. — Разве ты не такой же? — А я просто хочу найти что-то такое, ради чего буду просыпаться по утрам и не думать, что упускаю жизнь, — Чуя замирает, вслушиваясь в слова собеседника напротив. — Ты... Чем ты, чёрт возьми, занимался всё лето? — он хмурит брови, настораживаясь поведением Осаму. Слишком пессимистичные мысли ещё никому на пользу не шли. — Хотел бы я сказать, что отдыхал, но увы, — шатен лишь пожимает плечами и предпочитает сменить тему разговора. — В любом случае, надеюсь, ты действительно стал лучше за это время, потому что опять возиться у меня с тобой нет никакого желания, — он притворно зевает, пряча за правой рукой издевательскую ухмылку, а левой пытаясь отбиться от разозлившегося Накахары. — Я тебя не переношу, — фыркает парень, успокаиваясь и усаживаясь обратно на место. — Я тоже ненавижу всё, что связано с тобой, — насмешливо фыркает Дазай и отправляет очередную порцию безвкусной каши в рот. Они перекидываются гневными словечками ещё несколько минут, прежде, чем к ним не подходит Сигма. Тот несколько неловко мнётся и, кажется, старается даже не смотреть в сторону Накахары, сосредотачивая всё внимание на шатене, который заинтересованно рассматривает светловолосого. — Присяду? — он смущено поджимает губы, не переставая глядеть на Осаму. — Почему нет? — Дазай добродушно пожимает плечами и, чуть отодвигаясь, хлопает по скамейке рядом с собой. — Эй, а я тут вообще-то тоже есть, — Чуя возмущённо вздёргивает бровью, наблюдая, как его друг садится рядом с шатеном, а не с ним. В душе даже закрадывается небольшой комок обиды. — Конечно, Чуйка, мы не забыли, — Сигма ехидно улыбается, когда Накахара сжимает челюсть, слыша прозвище. — Ты, смотрю, очень любишь, когда тебя называют так, да? — Осаму тут же подключается к разговору, игриво усмехаясь. Он опирает локти о стол и наклоняется чуть ближе к лицу рыжего, игнорируя удивлённый вздох сбоку. — Забей рот, — едко выплёвывает Чуя, скаля зубы и отдёргиваясь назад. — Ну если только твоим чл... — Эм, ребят! На нас смотрят, — несколько стыдливо сообщает Сигма, оглядываясь по сторонам и вжимая шею в плечи. И зачем он только подошёл к этой парочке придурков? Чтобы сидеть тут и позориться вместе с ними? Этого ему ещё не хватало. — А ты мог бы и присоединиться, если хочешь, — Дазай всё же садится назад и переводит блестящий взгляд на светловолосого. Тот в смущении замирает на несколько секунд, тут же хмурясь и отводя взгляд. — Не хочет он, — тут же недовольно отзывается Накахара. — Вот сижу и не могу понять, кого из нас ты сейчас ревнуешь? — шатен довольно наклоняет голову немного вбок, с удовлетворением посмеиваясь. — Тебе так не хочется выходить из этой чёртовой столовой живым? Ещё немного, и я дам тебе по лицу, клянусь. — Ой, да ладно! Ты меня этим не напугаешь. Вспомни, сколько драк у нас было. Один раз я чуть не отправился в больницу со сломанной рукой, кажется. — Клянусь, Сигма, когда-нибудь я его убью, — Чуя зло закатывает глаза и с неприятным скрипом стула встаёт из-за стола. — Точно убью. Рыжий бубнит себе под нос ругательства ещё несколько минут и выходит из помещения, оставляя позади себя сконфуженного Сигму и довольного собой шатена. Иногда ему кажется, что между ними действительно происходит что-то, о чём Накахаре неизвестно. Потому что в последнее время эти двое как будто ближе, чем обычно. В один момент, Чуя вновь запинается, чувствуя боль в ноге и сразу же оборачивается назад, но Дазай уже не смотрит на него.***
Первое марта — день, который ждали все. День, который в особенности безумно сильно ждали лишь два человека. День, когда один либо выиграет, либо проиграет. День, когда наконец будут распределены роли. В том числе и та, из-за которой началось знаменитое противостояние Чуи Накахары и Осаму Дазая. Все, кто сейчас находится в зале знают, что Зигфрида им, конечно, не получить, не только потому, что эта война была исключительно между Чуей и Осаму, но и потому, что никто для неё столько же не старался, чтобы выйти в главной роли. Они стоят рядом. Совсем близко друг к другу. Касаясь плечами и в одно даже мгновенье переплетаясь мизинчиками, но тут же отдёргивая их, вспоминая, что многие сейчас смотрят на них, так что им не стоит... Наверное, год или два назад они стояли бы напротив друг друга, метая гневные взгляды, но сейчас они вместе. И смотрят друг на друга... не просто напряжённо — тоскливо. Что будет, когда объявят победителя? Должен ли проигравший порадоваться и поздравить? Закончится ли на этом их общение? Перестанет ли «война» между ними тут же существовать? Что должны испытывать каждый из них? Но когда вошедший в зал директор объявляет на роль Зигфрида Чую Накахару, Дазаю Осаму кажется, что он опустился на дно. Самое-самое дно. Глаза испуганно устремляются в пол, и пока остальные поздравляют Чую, Дазай думает, как бы ему не задохнуться. Честно говоря, шатен до самого конца не знал, кто из них выиграет. Конечно, он предполагал, что получить роль может не он, но в особую панику его это не вводило — переживёт как-нибудь. Однако сейчас, когда он понимает, что проиграл, проиграл не просто Чуе, не просто самому себе, проиграл отцу, осознание того, что тот его просто убьёт на месте, когда узнает, морально уничтожает. Но шатен старается взять себя в руки и улыбнуться. Улыбнуться, хотя бы сейчас, на некоторое время, для Чуи, ради Чуи. — Поздравляю, — они незаметно остаются почти одни в просторном зале, когда Осаму говорит это. — Спасибо, — улыбается Накахара, когда последний человек выходит из помещения. — Ты, кажется, выиграл? — неловкая усмешка и парень отводит взгляд. — Ну... ладно, я пойду. — Дазай, а помнишь, как года три назад ты пришёл ко мне под Новый год, весь промокший и отчего-то грустный, — Чуя голосом останавливает его. — Что тогда произошло? — Хочешь услышать? — Осаму оборачивается. — Хочу, — Накахара протягивает ему руку, смотря в глаза. И шатен протягивает свою в ответ, приближаясь ближе. Они соприкасаются лбами и шепчут что-то нежное друг другу, не желая быть прерванными. Но они оба уже, кажется, уяснили, что мир никогда не был на их стороне. И когда они любили этот мир, то он кидал их с небес на землю каждый раз. И последующий был всегда больнее предыдущего. — Так-та-ак, — сбоку доносится ехидный голос. — Как мило. Скажи, Дазай, а многие в Академии знают, что ты гей? — Осаму тут же отстраняется от Чуи, несколько испуганным взглядом смотря на зашедшего Рюноскэ. — Эй, какого хрена ты здесь забыл? — рыжий тут же вспыхивает, гневно смотря на пришедшего Акутагаву. — Осаму Дазай, на твой телефон пришло новое сообщение, — Аку, полностью игнорируя крики Чуи, трясёт своим смартфоном, недвусмысленно намекая. — Посмотри, вдруг там что-то важное. — Какого...? — и шатен достаёт свой телефон, заходит в новое непрочитанное и видит там фотографию. Накахара заглядывает в экран и чуть ли не вспыхивает с новой силой. — Откуда у тебя это, блять?! — он переводит взгляд полный ненависти на парня и уже хочет подойти и врезать ему, но сразу же осекается. — Ну и? Сколько тебе скинуть, чтобы ты удалил это? — Неправильный вопрос, попробуйте ещё раз, — Аку засовывает руки в карман толстовки и победно приподнимает подбородок. Осаму усмехается, догадываясь. — Что ты хочешь за удаление? — Бинго, я всегда знал, что ты умнее этого идиота, — взгляд в сторону Чуи. — Именно поэтому нравился мне чуть больше. — Я тебя сейчас по стенке размажу, мразь! — Ну-ну, потише. Дазай, попридержи-ка своего пёсика, — Рюноскэ ловит мрачный взгляд шатена, но всё же с удовольствием наблюдает, как тот хватает за руку рыжеволосого, пытаясь успокоить его. — Роль. Мне нужна роль взамен на это фото. Валите из Академии. — Пф, — Чуя фыркает, злобно усмехаясь. — Плевать. Рассылай. Разошли это хоть всем, от директора до уборщиц, плевать! — он подходит ближе, практически в лицо говоря всё, что думает. — Йосано за меня заступится. Никто нас из-за этой жалкой фотки не выгонит, а ты примой уж точно не станешь. — Тебе-то, может, и всё равно. Но плевать ли Дазаю?... — Дазай меня не стыдится! — уверенно выбрасывает Накахара, кидая мимолётный взгляд на сзади стоящего Осаму. Тот подозрительно тихий. — Поэтому и говорю: пле-вать. — Эх, как жалко, что ты совсем не знаешь своего парня, — Аку мерзко улыбается. — Как думаешь, Дазай, сильно ли обрадуется твой отец, увидев, как его единственный сын целуется с парнем? — Роль, — Осаму тяжело. Он через силу всё ещё стоит на ногах, с презрением смотря на Аку. — Всё равно не моя. На Зигфрида поставили Чую. — Конечно, — Рюноскэ с довольным видом кивает. — Но если ему что-то скажу я, то он даже слушать меня не станет, сразу бошку открутит, — и как бы в подтверждение этим словам Чуя перед ним рычит. — А вот ты... Это совсем другой дело. Не думаешь? — Мерзкий ты ублюдок. Да я тебя сейчас в землю закопаю! — Накахара, — негромко отзывается Осаму, призывая успокоить нервы. — Я... я понял, Рюноскэ. — Вот и отличненько! Будь я геем, предложил бы выйти за меня, люблю умных людей. — Я тебе реально сейчас врежу! — Всё-всё, — тот поднимает руки вверх, делая вид, что сдаётся и быстро ускальзает из виду, когда Чуя поворачивается к Дазаю. Осаму молчит. Долго молчит. И эта тишина с его стороны до того напрягает Накахару, что он громко сглатывает странный комок обиды. Но всё же подходит ближе. — И что дальше? — рыжий останавливается в паре сантиметрах от него, пытаясь заглянуть в глаза, которые тот так усердно прячет. Это начинает раздражать. — Дазай... — Ты, — он нервничает. Видно, как тяжело ему даётся каждая фраза, а в особенности то, что он собирается сказать прямо сейчас. — Ты не сможешь отказаться? — Ха, что? — истерический смешок вырывается из губ Чуи. Он просто не верит своим ушам. — Ты серьёзно? Ты мне только что предложил отказаться от своей мечты? Ради чего? Из-за этого тупого снимка? Или ты действительно стыдишься меня? — Да плевать мне на всех, Чуя, — он всё же смотрит на него, и взгляд, который увидел Накахара... ему явно не понравился. Он видел такой впервые от этого человека, а потому даже не может понять, что он значит. — Тогда в чём проблема, чёрт возьми?! В отце? Боже, да чхать на него! Ну что он сделает? Максимум — это выгонит из дома, так приходи к нам, мама всегда рада тебя видеть. Чего ты боишься, Дазай? — Нет, Чуя, он не просто выгонит меня из дома, — парень мотает головой в разные стороны, улыбаясь. — Да он... он просто сдаст меня в психушку, блять! В психушку, понимаешь? И он заплатит любые деньги, чтобы я был там, как можно дольше, чтобы я «вылечился». Накахара замирает. Его действительно удивляет то, что он говорит. У него, росшего в любящей семье и никогда не знавшего такого понятия, как «ужасные родители», просто в голове не укладывалось, как родитель может положить в психушку собственного ребёнка. — Не стоило нам... — Не стоило что? Целоваться тогда? Или что? Что ты собираешься мне сейчас сказать? — шатен проницательно смотрит на парня, кусая губу. Он боится услышать правду. Боится, как никогда раньше. — Он значит для меня многое. И ты... ты тоже значишь... А что насчёт тебя? — М? — рыжий поднимает на него несколько затуманенный взгляд, не понимая, что тот хочет сказать. — Я значу для тебя что-то, Накахара? Значил ли вообще? Они оба едва не задохнулись от этого вопроса. И пока Осаму терпеливо ждёт, Чуя молчит. И пока Осаму терпеливо наблюдает, Чуя лишь отводит глаза в сторону и разворачивается. И пока Осаму терпеливо стоит на месте, Чуя уходит. И пока Чуя терпеливо сдерживает слёзы, Осаму рыдает.И если я особенный, то почему я секрет?
***
Спустя час дверь в комнату тихо открывается. Тут темно и холодно. Привычные стены, но в них Дазай больше не чувствует себя уютно. И даже на мгновенье кажется, что у отца будет куда приятнее, чем тут. Шатен этим мыслям лишь усмехается, качая головой. Он аккуратно прикрывает за собой деревянную дверь, стараясь не скрипеть ею, и устало закрывает глаза, прислонясь головой к стене. — Ну, привет, — сбоку знакомый голос заставляет вздрогнуть и пройти вглубь комнаты, всматриваясь в тёмный силуэт на постели Рюноскэ в мрачной комнате. — Дела не очень, как я понимаю. — Сигма, проваливай, прошу тебя, — Дазай вздыхает. Он не рад сейчас никого видеть, но всё же мысленно благодарит кого-то за то, что это оказался всего лишь Сигма, а не Акутагава. — Аку съехал в другую комнату, — словно читая мысли, оповещает парень. — Так вот, почему он неделю по секретарям мотался. Всё продумал, паршивец. — Я удалил фотографии. — Что? — Осаму в удивлении раскрывает глаза. — Если коротко, ещё очень давно я сделал вид, будто мы с ним заодно. Неважно, долго объяснять. Так что, достать у него все фотографии было не сложно. Плюс Чуя помог мне выбить из этого отморозка всю дурь. Нужно было с самого начала так сделать. А ты не беспокойся. — Тогда... спасибо? — шатен неуверенно благодарит его, садясь на свою кровать. — Ты хотел что-то ещё? — Помиритесь с Чуей, — Сигма встаёт и пересаживается к Дазаю. Тот усмехается. Сейчас это предложение кажется ему нереальным. — Не думаю, что ему это нужно, — шатен отворачивается к окну, направляя замученный взгляд в небо. — Ему это нужно, поверь. — А тебе это зачем? — он поворачивается вновь к нему. — Ты чего тут сидишь и уговорить меня пытаешься? — Я люблю тебя, — неожиданно срывается с его губ. А Осаму кажется, что ещё немного, и он свалится в обморок. Слишком уж много открытий за день. Сигма тут же испуганно хлопает глазами, но не уходит. Наверное, сейчас ему слишком интересно, к чему приведёт случайно сказанная фраза, что уже давно летала в голове. — Ну я... тоже люблю тебя? — Нет, Дазай, я люблю тебя, как любит Чуя, — Сигма берёт его за щёку, чуть поглаживая. — А так как люблю, хочу, чтобы ты был счастлив. Красиво сказано, правда? И я вижу, как ты счастлив с Чуей. И вижу, как Чуя счастлив с тобой. Поэтому... помиритесь, так ведь будет легче вам обоим. — Сигма, а давно ты... ну я нравлюсь тебе? — после недолгого молчания Осаму касается своей рукой руки парня, которая держит его щёку и пододвигается чуть ближе. — Хм, лет с... пятнадцати-шестнадцати? — парни почти соприкасаются лбами друг с другом. И Сигма неожиданно понимает, что шатен тянется к нему не просто так, а с туманным намерением поцеловать. Светловолосый чуть не поддаётся соблазну, о котором мечтал всё это время. — Нет, Дазай. — Тебе же хочется, — Осаму, которого оттолкнули, тут же приближается обратно, дыша парню в губы. — И мне тоже. Правда, — но Сигма знает, что это неправда, а лишь минутное помутнение рассудка и тоска от недавней ссоры. — Дазай, пожалуйста, — он качает головой, смотря ему в глаза. Смотря так отчаянно, почти моля о том, чтобы шатен не останавливался, но также понимая, что за этим поцелуем может последовать, и что он может разрушить. — Лучше помирись с Чуей, ладно? Это будет лучше. Это будет большее, что ты можешь сделать для меня. — Ты уверен? Я практически единственный шанс тебе даю, даже настаиваю. Ты уверен, что хочешь отказаться? — Не надо делать мне одолжение, — Сигма фыркает и отстраняется, убирая руку. — Я уверен, — он встаёт и направляется к выходу из комнаты. — Знаешь... думаю, где-нибудь в следующей жизни, мы бы могли быть вместе. Ты хороший парень. — Ты тоже хороший, Дазай, — светловолосый грустно улыбается, кивая ему. — Но после отчётника я уеду, так что да, в следующей жизни. — Уедешь? Мы сможем общаться? — Не думаю, что в этом есть смысл. Я не хочу быть запасным вариантом на случай, если не получится. А у вас... не может не получиться, так что... ну ты знаешь, я уже говорил. — Тогда, — Осаму прикусывает губы, опуская взгляд в пол. — Пока? — Пока, Осаму.***
Но они не говорят. Ни на следующий день. Ни через неделю. Ни даже в следующем месяце. Смотрят друг на друга лишь украдкой, тут же отводя взгляд. Почти равнодушно проходят мимо в коридоре и даже не обращают внимание, если намеренно задевают друг друга плечами. Преподаватели недоумевают, но радуются, что эти двое наконец выросли и больше не ругаются между собой из-за любой мелочи. Одногруппники и ученики из параллели лишь удивлённо переглядываются, каждый день подходя то к одному, то к другому, и спрашивая, что же случилось. Но оба молчат. Пожимают плечами. И отмахиваются: ничего не произошло у них. Единственное, что утешало Осаму в ежедневной тоске — это взгляд Чуи. Его улыбка и смех. А потом, когда он отвернулся от него, то Дазай будто бы оказался в Аду. Накахара же знает: любая боль стихает. Он не знает таких ран, которые бы не смог вылечить лекарь «время». Всё строится заново, и он построит новую жизнь. Ему лишь стоит беречь то, что уже имеет. Нужно избавиться от боли и слёз. Начать сначала. Думать о счастье, и оно придёт.Правда в том, что нельзя достучаться до сердца того человека, который намеренно не хочет в него пускать.
Но именно этим равнодушием Мори заживо хоронил Дазая. — Знаешь, наверное, единственное, что давало мне дыхание в этом доме — это рояль. — Рояль? — У него был большой зал, посреди которого стоял рояль. И ночами я часто туда пробирался и играл на нём. В эти моменты я чувствовал себя... по-настоящему свободным. Хоть и всего на мгновенье. — Ты хоть представляешь, каким ничтожеством ты являешься? — отчитывал Мори, глухо стуча пальцем по деревянному столу в своём кабинете. — Почему ты не первый? Ты хоть в курсе, что на заключительном этапе тебя обошёл какой-то мальчишка из жалкой семьи? — Но я ведь всё равно прошёл! — пытался реабилитироваться мальчик, непроизвольно взмахнув руками. — Молчать! Кто давал тебе право сейчас говорить? — он тут же вскакивал с места, гневно смотря на Осаму, опустившего голову в пол. — Твоя мать была такой выдающейся балериной, она была идеалом, эталоном, а ты смеешь искать какие-то отговорки своему проигрышу? Запомни, мальчик мой, — Огай подходил ближе, из-за чего Дазай сжимался ещё сильнее. — Ты не имеешь права на ошибку. Ты не имеешь права позорить свою мать. И если такое повторится ещё раз, я выброшу тебя из дома, это понятно? — Да! — Отлично, — он с притворной нежностью гладил его по голове. — Запомни: твоя мать была идеалом, и ты должен стать таким же, иначе ты ничего не стоишь. — И он... был словно скульптор: смотря на меня, пытался вылепить её, — парень хмурится и поднимает голову к небу, сдерживая слёзы. — Сегодня... я сказал слишком много, — шатен выдыхает. — Но знаешь, с тобой просто не получается по-другому. С тобой я могу ничего не скрывать. — Я снова с тобой, Осаму, — рыжий прижимается ещё ближе и рукой склоняет голову парня к нему. — Мы наконец вместе, Чуя, — соглашается Дазай и улыбается ему в шею. И это был первый раз, когда они назвали друг друга по имени.— Накахара, спишь? — шепчет как-то ночью в телефонную трубку Осаму. — Уже нет, — тот с недовольством отзывается, сонно зевая. — Ты что-то хотел? — Ti voglio bene, — еле слышно проговаривает он и улыбается. — И что ты только что сказал? — Чуя улыбается в ответ. Так, словно шатен находится прямо перед ним. — В итальянском есть фраза «Ti voglio bene» — это когда ещё не «я люблю тебя», но уже не простое «ты мне нравишься». Хочешь знать, что это значит? — Хочу, — затаив дыхание, признаётся он. — Я желаю тебе хорошего, — Дазай на мгновенье замолкает. — Ну, спокойной ночи, Чуя. — Спокойной, — отвечает рыжий в пустоту, в трубке слышатся лишь гудки.
«Ti voglio bene»
