Лжец

      — Цель этого теста — подготовить вас к самому главному событию вашей школьной жизни…       Строгий инструктаж Макгонагалл пытается влезть в размышления. И нет, они не о трансфигурации — с ней сомнений поменьше, а вот с игрой…       Она уже ни черта не знает, что происходит. И тем более, что будет дальше.       Дальше… дверь открывается. От урока прошло уже пять минут. А он только явился.       Тот, у кого прав в Хогвартс меньше всех, опоздал и вышагивает с неподражаемо наглым лицом – властитель её снов и, если быть полностью честной, то и почти всех мыслей.       Тот самый, который оттрахал её в прошлую пятницу. Основательно. Жадно. Так, как хотел.       С которым они решили не пересекаться все выходные. Чтобы без палева и без волнений. И заодно усмирить вихрь нахлынувших чувств. Подождать пока пройдёт это дикое фантомное — когда вспомнишь малейшее касание, и тело сжимается, стонет. И хочет ещё.       — Мистер Малфой. Что происходит? Вы должны знать, что сегодня контрольная. Соберитесь, вы слишком рассеяны.       Может, то, как всё сейчас — правда. Ему на всё похер. Его глаза в пол.       — Простите, профессор, но мне тут как раз придумывается новое заклинание. Я, можно сказать, на пороге открытия…       В зале пара смешков. Макгонагалл хмурится.       Патологический лжец.       Она не видит его лица, но знает, что он издевательски саркастичен. Опоздал, не торопится. Смотрит сверху вниз абсолютно на всех.       — Кажется, ещё на днях я просила вас начать вести себя, как взрослый человек. То есть, больше старательности, больше прилежности и послушания. Ни за что не поверю, что вы так ничего не почерпнули у мисс Грейнджер.       — О, это было весьма сложно, — бросает он, опуская сумку на стол. — Я пал жертвой любви, и мы создали наш взрослый союз посредством наших пылающих тел.       По классу волна смеха. Молниеносно. Местами едва не до слёз. Со стороны серебристо-зеленых.       У Гриффиндора тихое охуение, единичные выкрики с руганью. Взгляд рыжеволосой подруги уничтожает, и она не смеет поймать его.       Её как будто подхватил мороз изнутри. Её трясёт мелкой дрожью. И хочется кулаки в стол и подняться, чтобы прибить его, да только ноги подкашиваются. Цвет лица схож с оттенком полосок на галстуке. Глаза, кажется, тоже наливаются кровью.       — Немедленно, извинитесь перед мисс Грейнджер.       Румянец Макгонагалл? О, да неужели старуха обнаружила способность краснеть…       — Пусть попросит сама, — выплюнул дерзко. И голову выше. И не подумал, конечно же, что перегнул с этим.       Но с её стороны — только молчание. Тихая ярость. Она сгорает сейчас от стыда.       — Не пререкайтесь со мной, — непоколебимый голос деканши.       И он согласно кивает. Разворачивается. И к ней через ряд, уверенным шагом, но неторопливо. С ледяным взглядом.       А она будто не дышит. И готова вырвать ему чёртову глотку. Смотрит, как зверь.       — Простите, мисс, что посмел оговорить вашу святость, — он как-то слишком по-блядски надменен. — Это больше не повторится. Я лжец, но честно лечусь.       Вот и все размышления. Ставить в них точку, и мирно за тест.       Попутно только пульс бы унять. Желание вопить, убивать. Желание корить себя за наивность.       Перо в руку. Живо!       Ещё час этого ада и можно будет дышать...

*****

      — Профессор Слизнорт, вы здесь?       Она стучит по открытой двери, проходит, не дождавшись ответа. Ищет глазами преподавателя, который вызвал её к себе для разговора.       Впереди силуэт. Вытянутый. Стройный. Светловолосый.       Не Слизнорт ни разу.       — Мерлин, я даже не сомневалась, что встречу тебя здесь.       Он разводит в стороны руки, пожимает плечами.       — Очевидно, наши деканы решили играть нами и дальше, — и делает несколько шагов ей навстречу, останавливается, смотрит на неё очень внимательно. — Сегодня нам лучше помолчать, не так ли?       — Пожалуй… — она кивает. Вся напряжённая, строгая. — Только прежде ты ответишь мне на вопрос: чего ты, мать твою, добиваешься?       — Того же, чего и ты… — его молниеносный ответ.       Она злится.       — Что? Да откуда ты знаешь? Я просто хочу быть…       –… Министром. И я, представь себе, тоже.       — Что? — она хлопает ресницами, глядя на этого гада. — Я не это хотела сказать.       — А я это, — он дёргает бровями с ухмылкой. — Слава и власть, милая.       — Ложь!       — Да, это ложь, — его лицо леденеет. — Ты не милая.       — Что? — её зубы уже стиснуты. — Почему ты такой гад?       — А почему ты святая? — делает шаг ей навстречу       — Ненавижу.       — И я…       Она подходит к нему близко, настойчиво смотрит в глаза. Пытается совершить невозможное — понять, что там за ними.       — Зачем, скажи мне, тогда всё это было? — в слабом голосе горечь. — И почему именно так… Те три часа…       — Потому что ненавижу.       Ответ режет, как сталь. И ей дико хочется проорать ему «лжец» прямо в лицо. Сдерживает себя, разумеется, смотрит осуждающе строго.       — Это бред.       — Отчего же. Могу объяснить, хочешь? Насколько высшее общество испокон веков было другим. Как мы всегда жили в отрыве. В искушениях буквально с рождения. Жили там, где слишком много всего. Девочки, мальчики, или сразу и те, и другие. Азиаты, мулаточки. Помоложе, поопытнее. Празднества, дикие оргии — все удовольствия к нашим ногам… И что делать, когда сыт по горло? Объект ненависти — вот отличный вариант.       — О, остановись, хватит… — её тошнит, кажется. Она хочет сбежать, морщится. — Это кошмар.       — Да ну? А по-моему кошмар совершенно в другом, а то — просто жизнь тех, кто не похож на тебя…       — Постой-ка, — догнало её любопытство. — У тебя были мужчины? О, Мерлин…       — Рассказать тебе, всезнайка, как это, м? — его улыбка поражает своей наглостью, когда он приближается снова. — У нас, в общем, те же руки, те же губы. Правда есть ещё кое-что.       Он играется с ней. Доволен-то как! Но она не сдаётся.       — И кое-чего нет…       — Верно догадываешься, — кладёт свою руку на её талию, ведёт другой по лицу. — Если покажу, тебе будет страшно? Хотя вряд ли, ты же отважная, а я обещаю быть нежным…       — Да пошёл ты, — её нервы снова скрипят. Она толкает его в грудь, что есть силы.       Вот ведь сволочь!       — О да, посылай. Только хер я уйду. Я так привык получать то, что хочу. Это правда, и ты это знаешь.       Она закрывает глаза и покачивает головой, словно пытаясь отряхнуться от этого бреда.       — Зачем ты меня вызвал?       — Это не я. Это Слизнорт, честно. Наверно, я и при нём должен перед тобой извиниться.       — Лжец, — её острый взгляд.       — Твоё любимое слово, похоже. А мне больше нравится, когда ты произносишь другое. Ну-ка скажи Драко.       — Ты серьёзно? — её руки сжимаются в кулаки. — Ты унизил меня сегодня, Малфой. По полной! Это слишком.       — И не солгал, заметь, — он скалится, обнажает белые, ровные зубы. Глаза сужены в полосу. — Порадовалась бы, что ты такой классный учитель, но видимо правда слишком страшна.       — Мерлин, как я могла быть такой наивной! Поверила ведь, чёрт, что ты… — её лицо сковывает от обиды. — А ведь умом знала, что люди не меняются. Что будет всё это. Этот спектакль…       Спектакль и одновременно надменная честность. Его руки скрещены на груди.       — Всё верно. Есть вещи, которые в нас встроены. Вшиты. Растворены в нашей крови. Они родились вместе с нами и дальше могут только вместе с нами расти. Например…       — Ненависть, — сверкает тьма её глаз.       Он отвечает спокойно, можно сказать, рассудительно:       — Да, отличный пример. Особенно та, что следует по истории рода. Кровь не водица — так говорят. Это чистая правда. Кровь нельзя изменить.       Её притворная улыбка на это токсична:       — А ещё есть репутация…       — О да, это так абсолютно. Целой семьи или одного человека. Кто-то рождается под счастливой звездой, а кто-то выстреливает. Но и те, и другие, как правило, оберегают себя. Своё имя. Своё золото. Свою святость. Видишь, я снова говорю правду. Ты смогла меня научить, моя умничка.       Моя.       Она на секунду замирает...       Моя. Чёрт бы побрал его.       — Чего ты сейчас от меня… — её голос заметно слабее от этого. И от его взгляда, проникновенного, почти понимающего.       — Прости, что услышала то, что услышала утром…       Его голос тих. Она открывает рот изумлённо, но тут же контролирует себя, хмуря бровь.       — Это было очень некрасиво, Драко. Очень цинично, — уводит взгляд, полный праведной горечи.       — Да. Поэтому уже прости ты их всех…       Какой скользкий ответ. Он ей не нравится.       — Что?       — Что слышала. Прости всех. И себя. И меня за то, что искренне ненавижу.       Она снова бесится. Уже, кажется, готовится к нападению. Слишком скользко, мерзкий гад. Слишком.       — Ненавижу, да, — продолжает он, вырывая у неё право атаковать. — Сука, до скрипа зубов. Вот эту твою слепошарость, — приближается, источая вибрации гнева. — Ты поняла только то, что тебя сильно унизили. Но не я. Услышала этот смех, который исходил не от меня. Бедная золотая девочка. А что, если поста Министра тебе теперь не видать… — останавливается с недоброй полуулыбкой. — Но не переживай есть репутация. Две — твоя и моя. Всё сама сделала. Обелила тебя, а мне накинула чёрного.       Я пал жертвой любви.       Её голова кружится. Твою ж мать.       — Ненавижу, — с тихим надрывом. — Ёбучие двойные стандарты. Вот топишь за правду, но на самом деле она тебе не нужна.       Любви. Он сказал это. Вслух и при всех. И кажется, ничто больше не имеет значения.       Она стоит и не дышит, готовая прихлопнуть себя. Потому что доходит, что она не поняла самого главного.       Что ему наплевать на её золотые заслуги. Что он необъяснимо тянется к ней — только к ней, без шелухи её титулов. Без собственных установок, навязанных с детства.       — Драко… Так ты на полном серьёзе…       –… сказал всё это, чтобы выяснить, что именно ты услышишь. Теперь мне всё ясно, спасибо. И всё-таки ненавижу.       — Лжёшь.       Ей хочется улыбнуться, но он продождает плескать ей прямо в лицо.       — Ненавижу, Гермиона. Правда. Всем сердцем, что тебя эта твоя притворная блядская святость очень даже устраивает. Хорошая девочка. Грейнджер-прилежность. Грейнджер-старательность. Так долго трудилась и наконец заслужила свои ярлыки. Отрастила нимб и теперь бережёшь его. Даже Макгонагалл наверняка не поверила, что ты просто живая.       — Ты прав, Драко, — она делает шаг в сторону и принимается медленно обходить его. Принимается лить свою речь, как сладкую патоку. — Тысячу раз прав. Ты плохой, я хорошая. И жизнь так проста в этих оттенках, — выдыхает ему в шею, когда оказывается позади. — Все привыкли, и мы сами не исключение… — позволяет тут же соскользнуть с плеч своей мантии. — Только мы здесь почему-то. Снова вдвоём, как и тогда. Наедине. И… здесь уютно, согласен?       Он поворачивается к ней. И её рубашка расстегивается в мгновение с помощью магии, слетает, минуя галстук на шее. Его лицо сразу мягче. Зрачки глубже, и искры в них намного живее.       — Что ты делаешь? — сглатывает ком в сухом горле.       Да, давай, лжец. Этот гипнотический взгляд. В серых радужках задвигались тени.       — Вся эта святость так душит, — отвечает она как ни в чем не бывало — И мне очень жарко.       Её руки уходят за спину, чтобы расстегнуть заветный крючок, через мгновение скинуть надоедливый лифчик. Его глаза застывают на её обнажённой груди.       — Ты в своем уме? — трепыхаясь, вылетают слова. — Это же аппартаменты профессора.       Он стоит смирно, подавляет волнение, даже не подозревая, насколько уже спалился на лжи.       Она улыбается.       — Пусть. Он тоже мужчина и тоже со Слизерина, и без труда поймёт тебя. А я как-нибудь отболтаюсь.       — То есть тебя не смущает, что он войдет, возможно, прямо сейчас в эту дверь.       Ох, лжец! Не придёт, ведь наверняка сговорились. Но лучше молчок. Потому что донельзя чудесно горят сейчас эти глаза. Особенно когда она медленно проникает руками под свою юбку, подцепляет резинку трусиков и скидывает их на пол.       — Ничуть, — её шаг навстречу. И палочкой вытягивает его рубашку из брюк, нагло распахивает. Галстук уползает с шеи зелёной змеей. — Я так хочу, а героине войны многое можно… Например, это.       И руками мягко по белой коже — ведёт не спеша по обнаженному торсу. И ниже, по брюкам, по тому месту, что горит больше всех.       Она прижимается, буквально врезается в него через секунду. Обнаженной грудью к его телу вплотную, впечатывается тугими горошинами так, что кожа едва не дымится. И воздуха нет. Он вылетает из лёгких парочкой стонов до их столкновения губ.       Можно и нужно. Прямо сейчас. Обоим. И он не посмеет соглать.       Он целует её, ну конечно же. Едва ли мог устоять. Она умничка и всё поняла. И сдалась. И довела до агонии.       Он задыхается, пока она кусает его губы, гладит обнажённую шею, толкается, наступает. Роняет его в кресло позади и дальше — в чёртову пропасть.       В пропасть, на счастье. Через мгновение её тело уже сверху. И ещё крепче и плотнее сливаются губы, сплетаются языки.       А под этой юбочкой ничего нет…       Он стонет, чувствуя, как горячо она трётся, мычит, прижимается. Хочет. Стояк в штанах отдаёт лихорадкой. Она отрывается от его губ, приникает к груди, и языком по его шрамам — мажет так сладко.       Невыносимо нежная, невинная святость. Не напыщенная, настоящая. Он хочет до одурения, чтобы она принадлежала только ему.       Чтобы кусала всех остальных, но не его. Сражалась там, а здесь, рядом с ним, таяла и текла. Как прямо сейчас       — Ненавижу те розы, — поднимает глаза и сиплым выдохом, — за то, что сделали это.       Его глаза на миг замирают. Чуть ухмылка в духе «ты что-то много пиздишь».       Конечно. Он по-прежнему ничего не скажет о них.       Вместо этого, он возьмёт её за галстук и снова заткнёт её рот своим излюбленным способом. Глубоким и властным вторжением языка.       И задерет её юбку, чтобы коснуться округлого, мягкого. И раздвинуть, сделать доступной. Пока она протискивается рукой между их телами, находит застёжку его брюк. Открывает, стремительно проникает туда и хватает…       Чёрт!       Его ммм в поцелуй. И пальцы крепче впечатаны в её кожу. Он уже слишком сильно хочет погрузиться в её тесную глубину. Настолько, что пожалуй, всё закончится быстро.       Очень быстро. Его ладонь движется в верном направлении между её ног, мягко собирая пальцами сок. Едва касаясь.       И она выгибается, утыкается носом в его шею. Дрожит. Невпопад лижет кожу. Теряет фокус, отчего её рука на его члене почти останавливается. Издаёт протяжный умоляющий стон. И в следующую секунду обхватывает крепче — так чудесно, старательно.       В долбанном кресле узко и тесно. Из рук вон плохо для страстных движений. И она, умничка, прекрасно знает об этом. Стекает вниз, не отрывая своих губ от его тела. Дышит жаром по влажному следу. Метёт после своим пышным хвостом.       И вот на коленях. Золотая отличница. Между его ног.       Выстрел в упор.       Послушно-дикая. Рвёт мозг до основания. Со всей гриффиндорской отвагой собирается ведь сделать то, что задумала. И победить. Она смотрит в глаза, обхватывая пояс его брюк, заставляя чуть приподняться и дать ей больше доступа. После смотрит прямо на его член, как ошалелая, медленно нагибается.       Не боится.       — Ты ведь понятия не имеешь, как это делать. Я угадал?       Она хмурит брови, улыбаясь при этом. Чуть смущенно.       — Я читала несколько магловских книг про искусство любви и отлично знаю теорию.       Ответ настоящей заучки. И он не бесит впервые. Он, напротив, возбуждает только сильнее. И да, благодарность чёртовым маглам огромная.       Он совершенно не может скрыть довольства и улыбается. Не может скрыть своего наслаждения от всего. От робких касаний. От сосредоточенности.       От того, что в этом быть ему первым.       Её руки гладят живот, опускаются ниже, смыкаются с центре. Нежные губы, ушатанные поцелуями, касаются пунцовой плоти едва уловимо. И язык, так легко, словно пёрышком. И от этого искры из глаз. Кто бы мог подумать, что это движение сможет так вынести.       И дальше — больше. До помутнения, блять, когда он погружается во влажное тепло её рта. Она скользит прилежно, неглубоко, сжимает руку, чуть двигает ей, так, что он уже слишком близок к разрядке. И это хорошо — не даст ей устать с непривычки. Не даст ничего толком понять.       Нехилая волна жара и напряжения от этого хрупкого тела. Она тихо стонет, держит веки закрытыми, но всё равно чувствует, как перекатываются мышцы его пресса, как бедра инстинктивно толкаются ей навстречу. Подхватывает его ритм, и крепче пальцы, активнее этот охуительный вакуум.       — Мерлин, я сейчас… — он уже стискивает зубы с шипением. — Просто дыши, хорошо?       Ещё пара раз до победного — старательных, сочных. И он прижимает её голову на затылке, чтобы не посмела уйти на попятную, когда ему так требовалось кончить в её теплую глотку. Не противилась, разумеется, всё выстояла, как борец. Послушно приняла всё до капли. Замерла с покрасневшим лицом. После прошлась вверх и вниз ещё пару раз не спеша, вылизала всё до конца. Заставила его дёрнуться от острых, обжигающих импульсов.       Слизнорт подгорит, кажется, когда сядет в это кресло в следующий раз.       Её щеки пылают. Она не смела поднять глаз, пока трахала его своим ртом, а сейчас вот взглянула.       Она довольна и зла одновременно. Потому что между ног ломота. Потому что её тело не выпустило пламя. Это слишком понятно.       Его «иди ко мне» движением рук. Через миг она у него на коленях, сидит боком. Чуть сжалась будто бы от неловкости, и его мягкая ладонь по спине заставляет расслабиться. Заставляет упасть головой на плечо. Он находит языком её губы, проводит легко между ними и смотрит в глаза.       — Нравится вкус? — её идиотский вопрос. Лицо пылает огнем. В тёмном, влажном взгляде вопросы, смущение и радость победы.       — Конечно, — невозмутимо. — Он ведь родной…       — Так значит, у тебя были мужчины? — выпаливает чересчур предсказуемо.       И это, правда, забавно. Он хватает её подбородок и чуть трясет, не скрывая улыбки.       — Что? Мерлин, зачем ты это спрашиваешь?       — Хочу знать, насколько ты извращенец, — чуть закусывает свои распухшие губы. — И делал ли ты вот так, как я сейчас. Или с тобой, быть может, какой-нибудь…       — То есть от всего, что я говорил, у тебя нехило взыграла фантазия. Настолько, что опять пропустила главную мысль, — он хватает её за хвост на затылке и выдыхает ей в рот. — Не услышала, что из всего доступного мне разнообразия, я выбираю тебя.       Выбираю.       Тебя.       — Ох, да, — её сладкий шепот. — Говори мне ещё…       Закрывает глаза. Говори мне, что любишь. Но она знает, что он ответит по-своему…       — Ненавижу, — с бесподобно-дерзкой улыбкой. Сиплым голосом — таким, что она млеет.       — Верю, — почти на распев.       — Нужно что-то с этим делать, как думаешь? — тихо ей в шею. — В тебе ещё слишком много праведной дури. И так кстати тебе сейчас слишком пусто…       Он подхватывает её и разворачивает спиной к себе. Раскрывает её ноги, гладит между ними рукой. И выше, обеими, по животу и груди. Она стонет у него на плече, выгибается больше.       — Буду мучить тебя, пока нимб совсем не погаснет, поняла меня?       — А как же профессор?       — Ради такого поспит у двери.       Ради её несвятых стонов. Закатившихся глаз. Ради её святой похоти.       Он снова готов. Она это чувствует — его крепкую плоть, которую упорно желает в себя. Совсем спятила, кажется, но плевать.       И потому её дух перехватывает, когда он не медля приподнимает её и насаживает на себя. Член вскользает податливо, мокро. Он прижимает её тело плотнее. Чтобы лучше почувствовала, как ей хорошо. Как всё в порядке вещей.       Мерлин, отчего ей так спокойно? Так безопасно. Он держит её руками вокруг талии крепко, дышит в шею так сладко. Заставляет прогнуться сильнее, податься вперёд, упереться руками в его колени перед собой. Обхватывает её бёдра и натягивает её ещё и ещё.       Джентльмен и отличница — дуэт, который должен быть очень лиричным. А ему хочется сейчас первобытного. Чтобы чёртова юбка не падала и не скрывала всю красоту. Чтобы до конца вытрахать из неё всю благочестивую блажь. Чтобы здесь, наедине, она не посмела больше сыграть в праведность. Чтобы растеклась в жидкое. Превратилась в один сплошной блядский стон. И признала, как она понимает его. Как принимает.       Как любит.       И потому ещё один раз рывком её на свой член, вырывая вздох из груди. Да, ей нужно ещё совсем немного, чтобы кончила. Но ему нужно резко выйти, подхватить её тело, столкнуть себя с кресла. Буквально уронить её на пол, подмять, чтобы выгнулась кошкой. Одолеть, чтобы не посмела брыкаться. Медленно вскользнуть обратно в её жаркий омут, дойти до предела, сорвать с неё этот стон, умоляющий непонятно о чём. И продолжить терзать её сладкую дырочку, попутно задрав вверх юбку отличницы и видеть всю правду, как есть.       — Вот так всё намного красивее, согласна? — Шлёпает её по булкам несильно, но звонко. Она вскрикивает, открывает рот шире. — А хотя ты никогда этого не увидишь, как жаль.       — Драко… — таким слабым голосом, что можно спятить.       Она сама сейчас не девчонка, а самка. Сука. И ей это нравится. Потому что разум умолк, наконец. Да какой! — он, мать его, просто издох. Его нет.       Есть только эти толчки и шлепки. Его вторжение прямо в нутро. Ей даже чуть больно — его слишком много. Выгнутый позвоночник пружинит под натиском, и ей самой трудно дышать. Но так необходимо, чтобы он продолжал — так же мощно и длинно, и горячо.       Потому что моя. Потому что пал от любви.       И она. И она сама, чёрт побери.       Какой ещё к чёрту профессор? Они где вообще? Это знает даже не Мерлин, а один только чёрт.       — Драко…       И в её глазах слёзы блаженства. Он толкается в неё и рычит. Сильнее вдавливает в старый ковёр, обхватывает пальцами сзади её шею, чтобы не смела увиливать.       — Давай, — снова шлёпает её и сжимает ладонь на ягодице, — расставайся со своим святым нимбом.       И она это делает. Отпускает себя на свободу. Совершенно бесстыдно позволяет себе сгореть прямо сейчас. Этот дикий клубок ощущений всё туже, острее. Каждый толчок полирует беспощадное лезвие удовольствия. И оно, наконец, пронзает, прошивает насквозь до неведомого бесшумного выкрика. Всё её тело трясёт, и ей хочется вылететь вон, но он держит крепко, размазывает её оргазм до сладкого жжения. Продолжает долбить её с яростью.       Любит, любит её.       И жёстко ебёт.       Сука, как же это упоительно. Она размякла, как он и хотел, представляя ему податливое, горячее тело. Её внутренние стеночки налились кровью сильнее, ещё жарче — обволакивают так охеренно. Что он просто не может не последовать прямо за ней. Через пару толчков уже тёмная пелена на глазах. Он сам сейчас — один сплошной пульс. Не может не выплеснуться, наконец, в её самую глубокую точку. Замереть, почувствовать, как охуительно она его принимает.       Всецело.       Вскоре он опускается на пол. Тело с вырванным духом, но такое счастливое. Она растекается рядом, отбитая начисто.       — Почему ты такой… — её едва слышный лепет, когда оба умудряются чуть отдышаться. И улыбка на румяном и потном лице…       Он обнимает её ногой, хватает за галстук, и прижимает к себе.       — Ну, признаться, мы сто́им друг друга.       И целует так нежно. Неторопливо. И кажется, не только он счастлив.       — Драко… Если мы… вместе, что нам теперь делать?       — Как это что? Учиться и дальше. Ты будешь лгать, а я — пытаться говорить правду. Пока так. Заодно понаблюдай за людьми. Откроешь в них так много нового. Но не забывай, что скоро «экзамен». И мы оба должны сдать его на отлично.       И дружно сломать свои репутации.