это пройдёт.

      Сегодня знаменательный день. Я проснулась и решила, что мне ничего не остается, кроме как стать писателем.       Глубокой ночью, поворачиваясь к желтовато-бежевой стене моей комнатушки в общежитии и закрывая глаза, я думала: вот и всё, пора.       Вчера поздним вечером Екатерину Шульман, Юрия Дудя и ряд других людей, радикально здравомыслящих и отказывающихся молчать, объявили ино-агентами, и я потеряла всякую надежду. Всё, на что осталось надеяться, — когда ино-агентом объявят и меня.       В Петербурге наконец начинаются теплые деньки, хотя выходить на улицу это желания не прибавляет. Я еду в трамвае по Среднему проспекту Васильевского острова, проезжаю второй корпус своего прогнившего государственного университета, думаю: боже, сколько же нам еще осталось?       В своём новом выпуске на-кухне Екатерина Михайловна, рассказывая о первой версии «Войны и мира», сказала вот что: «Если вы хотите словить кринж, дочитайте до конца. Вы поймёте, что Лев Николаевич мог писать очень плохо. Очень плохо. Фальшиво, натянуто, ненатурально, стилистически как-то криво. Это просто дурная писанина». Ну раз Лев Николаевич вполне грешил дурной писаниной (и потом всё равно превратил её в одно из величайших произведений всей русской культуры), то с меня, и без того грешницы, особенно нечего требовать. Надо сказать, всякий человек, берясь за перо, ручку или неоновый жезл, — в сторону осуждение, люди искусства - конфетки с сюрпризом, — чувствует великое давление. Особенно в России, с нашим невероятным литературным наследием. Особенно сейчас.       Но мне не нужно быть гением, чтобы иметь голос и хотеть облечь свои мысли в слова. Пусть они будут невнятными. Как будто я хочу, чтобы вы меня поняли. Я себя сама порой понять не могу.       И я устала молчать. Банальность, конечно. Мы тут все подустали знатно, но я нахожу вот в такой дурной писанине невероятное наслаждение. Я могу исповедываться сколько захочу долго, не сказав ни одного конкретного слова о том, кто я и что я, но выставив напоказ своё нутро в образах, которые создаю, в диалогах, которые пишу, я могу рассказать о каких угодно людях, и всё это буду я, а вы всё равно не будете знать, кто я. Славная сделка.       К чему же это я? Жизнь, говорю, стала совсем гадкой — хотя, конечно, может, вечером я оглянусь с насмешкой и снисходительно замечу: ах, глупая, — поэтому теперь я буду мало-помалу вести летопись своих дней. Надеюсь, это никому не пригодится, особенно мне. Особенно для того, чтобы сказать: ах, глупая, знала бы ты, какой счастливой была тогда. Если спустя годы, я отрою эту дурную писанину и подумаю, какое славное было время, надеюсь, я не доживу.