Болезненные

             Акутагава бледный. Тонкий, болезненно белый и болезненно худой. Не брать во внимание черное, теплое пальто, и телом он слился бы со снегом, и с таким же бело-черным, почти до боли в глазах, пейзажем. У Ацуши же краснели щеки, краснели пальцы, нос и уши, он все кутался в шарф и натягивал капюшон, прячась от ветра и снежинок, что лезли в лицо и глаза, застревали на ресницах, в волосах. Накаджима фыркает, все пытаясь руки поудобнее спрятать, когда ветер снова завыл, тревожа давно заснувшие мертвецким сном деревья.       Февральский вечер. Они шли домой. С совершенно недавних пор — к себе домой, где вдвоем были только они, пусть даже это и было съемной квартирой. Для них это было лучшим вариантом, пожалуй. Доступным. Да и неважно — главное, чтобы была возможность проснуться и убедиться, что существуешь сам, и человек, которому ты вверил жизнь, все ещё существует тоже. Осознавая это, каждый день начинать вдвоем и заново становилось проще. Заканчивать тоже.       Идут в молчании, уставшие. У Ацуши бы хватило сил поддержать любой диалог, если бы только те были у Рюноске, который в свою очередь определенно молчанием наслаждался. Тогда-то он и решил поговорить по-другому: глянул краем глаз из-под полуприкрытых ресниц, — в коих застыли крупицы снежинок, — на застывший в своих мыслях профиль чужого лица. Руку из кармана вынимает, одним шажком отступается в сторону партнера. Тянет за рукав пальто. Темный взгляд скользит к золотистому. Также неспешно проходит вокруг, словно смотрит, мог ли кто посторонний заметить этот их жест незначительный. Никого на улице в это время не было. Выдохнув облачко пара, Акутагава все же отдает руку в чужую ладонь, и сам сжимает её покрепче.       Руки у Акутагавы холодные, ледяные. Почти трескается кожа. Ацуши как может, так и согревает, в итоге вовсе пряча свою руку с его в свой карман, прижимаясь ближе. На вопросительный взгляд произносит немного дрожащее:       — Ты ледяной.       Рюноске не спорит. Скоро они все равно приходят во двор их дома, и руки необходимо разомкнуть. Поднимаются на свой этаж, третий, кажется. Ацуши чуть не поднимается по ошибке выше, — задумался, — так Рюноске его и утаскивает обратно, к их квартире, одновременно с этим доставая из внутреннего кармана ключи. Снежинки уже растаяли и на темных волосах, и на ресницах обоих, в том числе и на одежде, превращаясь в маленькие капельки.              

***

             Накаджима на кухне, за столом. Один. На столешнице две кружки. Первая практически пуста, лишь где-то на дне плавали чаинки; вторая же, что рядом с его рукой, почти не тронута. Чай остыл, хоть и сделано было лишь пара глотков. На кухне выключен свет, и какое-никакое освещение попадало в комнату только с улицы. Фонари, да и луна, что вышла из-за туч вот-вот, буквально, пару минут назад. И пару минут назад, он помнил, сказал уходящему Акутагаве, что сейчас, ещё немного, и пойдет за ним. И пусть сразу выключит свет.       “Только чай допью. Иди, я уберу со стола”. Чай не тронут, а луна, на сей раз всем своим полным оком, смотрела на него в ответ.       У Ацуши болезненные мысли. Занимают всю черепную коробку, все время и всю его жизнь, её же и портят. Ему часто говорили: много думаешь, а толку — никакого. Вот и сейчас от этого никакого толку, только оцепенение и понимание, что сегодня, скорее всего, он не уснет. Когда эти же болезненные мысли начинают терзать особенно сильно, когтями проходясь по душе и оставляя глубокие, ноющие нарывы, окно перед ним плотно зашторивают.       — Задерживаешься.       Произносит темноволосый, забирает со стола кружки и идет к раковине, включая свет над самой кухонной гарнитурой. Терпимость у Рюноске к беспорядку совершенно никакая. И к такому Накаджиме тоже, только в смысле немного другом.       Ацуши вздрагивает всем телом. Карточный домик из мыслей-домыслов-рассуждений разваливается ежесекундно.       — А… прости.       Голос сиплый. Какое-то время — снова молчание, пока стаканы не отправляются с характерным звоном в шкаф над мойкой.       — Ничего. Пойдем в кровать.       Говорит, выключает свет и выходит из комнаты, оставляя светловолосого в темноте. Когда из коридора слышится приглушенный кашель, он тут же выходит из оцепенения и идет следом.                     К своему личному пространству Акутагава относился особенно трепетно. Трепетно к нему же относился и Ацуши, которому дозволено было если не всегда влезать в него, то почти всегда. Это было правилом негласным, но светловолосый все равно вечно делал все как бы опасаясь, спрашивая. Даже если и не вслух. Как уже делал сегодня. И как хочет сделать сейчас. Садится на край кровати, ждет, смотрит на силуэт, — до неприличия красивый в темноте, — и когда тот приближается, протягивает к нему в безмолвии руки.       Силуэт замирает. Светловолосый чувствует на себе чужой взгляд, чувствует и то, что его владелец остается в неясном напряжении. Правда, до того момента, пока не произнесет тихое и резкое «ложись», слабо оттолкнув на кровать. Напряжение рассеивается. Спустя минуту Рюноске уже смиренно позволяет Накаджиме прижаться к нему, разделив холод его тела на двоих. Не сделай Ацуши ничего, он так бы и улегся на свою сторону, не признавая, но замерзая в своем одиночестве и упрямо к нему не приближаясь, пока его либо случайно к нему беспокойным сном не принесет, либо он изначально не напросится.       — Тебя ведь что-то тревожит. Что у тебя на уме?       Раздается над ухом, а ощущение, будто облили холодной водой.       — Ммм… просто всякое.       — Неприятное?       — А… ага. Что-то вроде этого.       Даже не видя его лица, Накаджима знает, как сейчас он немного хмурится, сводит к переносице брови, и сверлит его макушку немигающим взглядом. Но Ацуши только сильнее прижимается к чужой грудной клетке, словно прячась. И больше ничего не произносит.       — Попробуй заснуть.       Только и говорит Акутагава ещё тише, пока его рука проходит по чужим волосам, в них слегка зарываясь, запутываясь. От такого касания по телу наспех пробегают мурашки, оно успокаивает заново, сметает лишнее беспокойство, место которого занимает осознание, что быть может, с наступлением следующего, пусть и такого же, как и сегодняшнее, — февральского утра, — немного, но станет легче. И так болезненно больше не будет. Обоим.       С этими домыслами, уже не такими вредоносными, как прошлые, он и прикрывает глаза, чувствуя к своим волосам ещё какое-то лёгкое касание.       Может быть, даже чужих губ.