Обсессия

      

«Ваши проблемы не волнуют меня

А я страдаю, никого не виня

Я деликатно маскирую раздражение

Наши отношения только из уважения

Каждому нужно внимание, нужен шанс

Но в расстановке сил перекос, дисбаланс!

Куда деваться, если я в оккупации

У вашей тонкой душевной организации?»

      

Ария лося – Дайте танк (!)

                           Дебильного только могила исправит – и то Итэр сомневался в данном утверждении. Смотря на Скарамуччу, который только что чуть не снёс знак пешеходного перехода своим мощным дрифтом на две полосы за раз, Итэр был уверен, что этому экземпляру и чуду водительских навыков точно ничего не поможет. Что-что, а Скар умел эффектно появляться и также эффектно отпугивать всех в радиусе сотен (а то и больше) километров. Скарамучча удивлял всем и сразу, да чего там – с него, как выражался некоторое время назад Тарталья, сам Интерпол в ахере рвет на своей голове последние волосы.              Итэр, до этого покорно ожидавший зелёного света на этом же переходе, выпал в астрал и попытался усердно осознать, что только что произошло, и каким боком это синеглазое недоразумение тут оказалось. Прошла уже неделя с того момента, как Чайльд отчалил на условно-абстрактное «задание» и неделя, с того момента, как Итэр внёс в свою скупую на события жизнь определенную лепту – устроился на работу с довольно занимательным коллективом. Скучать не приходилось, стало даже как-то весело. И постепенно показатель уровня его социализации – ещё чуть-чуть, и Итэр точно стал бы дикарём – семимильными шагами пополз с отметки «0» вверх.              Итэр и умение точно описывать весь спектр непередаваемых чувств – это нечто из разряда «небо и земля», даже неупотребляемые в одном предложении. Поэтому он завис, как андроид, у которого пошел сдвиг по фазе в сторону девианта. Нет, ну а что? Когда ты свое гордое одиночество каждый вечер разделяешь с самим собой в своих социальных навыках волей-не волей становишься роботом. От этого хотелось выть белугой, но жаловаться некому.              – Чего встал, как сбежавшая из церкви монашка? Машин не видел? – блондин мотнул головой на такое колкое замечание со стороны своего условно-знакомого.              – Чего?..              – Садись уже, блаженный, домой отвезу, – парень за рулём раздражённо цыкнул языком и, потянувшись, открыл дверь. А. Так вот оно что. Тогда картина мира становится понятнее. Для полной убедительности позади машины Скара раздалось протяжное «биииип» - видимо, у бедного водителя нервы сдавали от такого нахальства – весомый пинок под зад к действиям. Итэр в кои-то веки забеспокоился за сохранность своей драгоценной шкурки, а потому быстро юркнул на пассажирское сидение, кинув рюкзак себе под ноги. Тот час машина, скрепя колесами об асфальт, издала протяжный рев двигателя и сорвалась с места так, что Итэра буквально впечатало в сиденье.              О Будда, Господь Бог, Аллах – или кто там ещё из небожителей есть – помилуйте его жалкую душу, такого всплеска адреналина он давно не испытывал. Скарамучча гнал железного зверя так, будто последний день живёт – яркие огни ночного Рито пролетали со скоростью света и мелькали перед глазами назойливыми мушками, как в Тихоокеанском рубеже. У Тайо не было в планах на этот вечер заработать себе приступ эпилепсии. Нет, ну если себя не жалко, так хоть пусть его пожалеет… Хотя о каком чувстве стыда можно говорить в случае, если в одном предложении употребляются «стыд» и «Скарамучча»? Две абсолютно несопоставимые вещи, которые если и объединятся, то не в том смысле, о котором подумает нормальный человек, а Итэр себя именно к нормальным и приписывал – робко и карандашиком, конечно, но приписывал. А если Скарамучче и станет стыдно, то скорее Вселенная схлопнется.              Думая, что уже точно не доберется сегодня до дома в целости и сохранности, чтобы вновь окунуться в робкий тихий быт затворника, Итэр начал уповать на свою жизнь в лучшем мире или на будущую реинкарнацию – ну на кой черт на его худую долю выпали такие страдания? Странный способ отвлечься, когда спидометр доходит до 120 км/ч, однако ему больше ничего не оставалось, кроме как изображать драматично помирающего тюленя и бледнеть, аки сама смерть. Вот так и садись к сомнительным низким садистам в машину, которые пешеходные знаки сносят за ненадобностью или для своего личного счётчика, чтобы потом делиться результатами в тематических пабликах и ставить рекорды. Безумный азарт, не иначе.              Мамочки...       Просто довезите его уже до дома, Семерых ради! Он так прикинул, что было бы, если бы он тупо отказался от такого незаманчивого предложения, но затем пришел к логическому выводу, что сидит тут на добровольно-принудительной основе. Как ни глянь – откажись он, то запихнули бы в эту тачку любыми легальными и не совсем способами. А ощущать холод заряженной пушки с полной обоймой на своем лбу не очень хотелось, в равной степени как и нервировать и без того обеспокоенного Скарамуччу – нахер-нахер ему такое счастье, себе дороже, как говорится. Если к тебе прицепится Скарамучча – хочешь ты того или нет – хер ты его отцепишь, тогда либо ты, либо тебя, либо оба. Не самый лучший исход, а третий вариант парень называл условно-хорошей концовкой. Ваша песенка спета называется, ага.              Вот и остаётся взывать к хер пойми какому небожителю, находясь одной ногой на другом береге реки Стикс. Проводник на тот свет, правда, агрессивный попался – вон как гонит, того и гляди опоздает. Врата в Ад работают по расписанию или что? Итэр искренне и откровенно не одуплял, к чему такая спешка, но покорно держал язык за зубами, ибо каждый вопрос, который он задавал, для Скарамуччи автоматически клеймился тупым и неуместным. Боги смилостивились над его тонким душевным равновесием, а мольбы были услышаны.       В конце концов вскоре они стояли уже у родного подъезда, а Итэр выполз из машины с таким видом, будто собирался упасть на колени и начать целовать землю. Ну уж очень хотелось - так и тянуло, однако внутренняя выдержка была сильнее силы гравитации, поэтому держался парень достойно с не совсем ровным выражением лица.              «Посадка» к тому же была жесткой, блондин ругал себя за неосмотрительность – не пристегнулся вовремя – а потому пришлось расплачиваться своим драгоценным личиком, любезно познакомив лоб с бардачком. Тогда под ярый гогот Скарамуччи он ясно удостоверился в том, почему Люмин называла его твердолобым бараном – он ещё и в буквальном смысле им оказался.              – Так и по какой такой причине ко мне снизошёл никто иной, как Скарамуш, да ещё и любезно подбросил прямо до отчего дома? – саркастично фыркнул Итэр на все ещё надрывающего свой живот брюнета. Тот, вытирая слезинки и так сдержанно всхлипывая, будто вот ещё чуть-чуть и точно лопнет – Итэр не был против такого расклада, на самом деле – поднял свои очи и, собравшись с духом (который курил бамбук в сознательном-бессознательном, пребывая в экстазе), выдал:              – Не формальничай, зубные имплантаты стоят, как две твои почки. Поручение рыжего дауна. Он задержится, поэтому, чтобы успокоиться окончательно, попросил меня за тобой приглядеть, – ну да, попросил. Тарталья либо душу матери отдал за благосостояние этого черта до конца его долгой жизни (такие живут себе и в ус не дуют, ещё своих потомков козликом по годам обскакивая), либо пообещал чего-то такого заманчивого, перед соблазном которого Скарамучча ну никак не устоял.       Что же это было такое – тайна, покрытая мраком, при других иных обстоятельствах этот крендель ни за что в своей яркой жизни не согласился бы переступить через свое раздутое до масштабов мироздания эго, чтобы помочь в каких-то бытовых нюансах обычных смертных.       – Я все никак не пойму, ты медом чтоль намазан? Чё он так прилип к тебе, как банный лист?              – А я ебу? У него лучше спроси.              – У вас один мозг на двоих, поэтому и подумал, что знаешь. Ну, хотя бы догадки, – однако даже догадок насчёт помыслов этого хитрого лиса в голове у Итэра не возникало.       Все, что связано с Тартальей – бездна, в которую совать свой любопытный и жадный до подробностей носик не очень-то и хотелось. Как говорится, «Любопытной Варваре на базаре…». Поэтому он себя лишний раз не напрягал подобными размышлениями, позабывшись в исчислении своих серых будней. Он мог ненароком забыть, какой сегодня день, и ориентировался на праздники национального Инадзумского значения – значит, сегодня 14 ноября, совсем скоро стукнут заморозки. Вот так Итэр и жил, как студент от сессии до сессии, запивая свое одиночество тем самым ядреным энергетическим напитком так часто, что дух того несчастного кардиолога скоро ему во снах являться будет, аки проводник в потустороннее пространство.              Нахер ему такое счастье не упало, поэтому держался Итэр на последних каплях своей уже стальной, не побоялся бы он сказать, выдержки.              Ответ Скарамуччи ну ни сколько не устраивал Итэра, а скорее звучал, как приговор провинившемуся на эшафоте болванчику, голова которого вот-вот полетит под ноги жаждущей хлеба и зрелищ разогретой одичавшей толпе.       «Задержится» прокручивалось раз за разом в опустевшей голове, как на сломанной пластинке – мысли, которые лихорадочно жужжали в ушах мушиным роем до этого, вдруг испарились, будто их и не было вовсе. Осталось одно это «задержится», что камнем легло на грудь и придавило ребра, мешая нормальной циркуляции воздуха в организме.              Да, он был напуган данным известием. На сколько задержится – того и поди разберись. Он итак шарахается от судачащих бабулек на скамейке каждое утро, прожигаемый их стальным прищуром, так и подавая им на блюдечке ещё больше поводов для сплетен. Эти трещотки похлеще Скарамуччи: тот вообще на их фоне кажется самым невинным ангелом на всем белом свете, да еще и с ослепительным нимбом над головой, будто его лично Господь Бог в макушку поцеловал. И все это – без посторонней помощи! Нет, ну вы представьте, сам справляется! Итэр чувствует за самого себя отцовскую гордость, а что бы Тарталья сказал на этот счёт – так и прёт фантазия, которая сворачивала не туда, куда нужно своей пьяной шатающейся походочкой.              Итэр в привычном жесте нацепил на свое лицо маску отстраненности от бытия, замолкнув на неопределенный срок. Все, лавочка закрыта – социальная батарейка в ноль, лимит исчерпан, разбирайтесь дальше сами. Ни настроения, ни тем более сил что-либо обсуждать с его неожиданным гостем не было – блондин вообще забыл о его существовании на эту неделю, честно говоря. Был только он, работа и родные 42 квадратных метра, в которых он чувствовал себя, как младенец в утробе матери – ничего не беспокоит, тихо и главное спокойно: это все, что нужно было его скромной персоне для полного счастья. И тут этот ураган – ни тебе ни здравствуйте, ни до свидания, запрыгивай, приключение на двадцать минут: зашли и вышли. Прямо разовая акция. Стойкая сдержанность на лице дала трещину, выпуская капельку желчи и раздражения.              Он что, действительно является черной дырой? Какого хера неприятности (а Скарамучча являлся именно неприятностью) так и притягиваются к нему, будто он герой дешёвого романа в эпицентре событий? Под конец дождь из фрикаделек начнется? Инопришеленцы нападут? На него будут вешаться гаремы спасённых от экспериментов девушек или что? Он уже ничему не удивлялся, кажется. Как говорится, «пожили и хватит, недельки тебе было достаточно».              Итэр устало вздохнул и отворил дверь своего убежища, когда они наконец-то поднялись на нужный этаж. Блондин собирался развернуться, чтобы отблагодарить Скара за то, что подбросил до дома (считайте, почти до того света), как почувствовал, что его бесцеремонно отпихивают в сторону и по-хозяйски заходят в квартиру. Вот с такого парень в который раз за эту неделю выпал в осадок. Где-то сзади за соседской дверью раздался дикий хахач, который явно был знаком того, что над блондином в очередной раз решила пошутить судьба-злодейка. Только шутку он эту не очень оценил, скорее ахуеел с нее. Не смешно нихуя.              – Ты думаешь я тут втихаря с бывшим «попробовать все заново» пытаюсь? Сяо тут нет, дверь открыта, путь свободен, – кратко донес до Скарамуччи свои мысли Итэр, указывая большим пальцем на распахнутую входную дверь. Брюнет лишь оглянулся на него, хмыкнул как-то двояко, и удалился на кухню, явно игнорируя то, что слова Итэра, вообще-то – на вес золота, он повторять по два раза не собирается, а уж тем более в красках расписывать, что Скарамучча для его тонкого душевного равновесия, как для быка красная тряпка, поэтому беды не миновать.              – Я тут с тобой остаюсь. Поверь, мне это тоже не в радость, – финита ля комедия, занавес. Приехали, мон шери, собирай манатки - конченая конечная остановка! Эмоциональный спектр Итэра все пополняется и пополняется новыми чувствами, отнюдь не положительными. От такого он не то, что выпал в осадок, нахуй потолок мироздания пробил, ещё чуть-чуть и полетит в стратосферу на ядерной тяге своей пятой точки.              А с хуя ли баня-то упала, спрашивается?              Тарталья в ряды Матери Терезы решил записаться? Да ну, он не был тем человеком, который с себя последнюю рубаху сорвёт, чтобы протянуть нуждающемуся – Скарамучча на последнего походил с натяжкой. Нуждаться-то нуждался, но в специалисте, чтобы свои дурилки проработать. В такой безапелляционной манере заявить свои права на святое и неприкосновенное мог только душевнобольной. Поэтому из логической цепочки он выудил некоторые мысли.       Ага, так вот та самая расплата за услугу тупо забрать Итэра и подбросить до дома – которая, словом, блондину же углом в ребро и уткнулась, спасибо за медвежью, блять, услугу, Чайльд-Аякс-Тарталья-кому-въебать-за-такую-фантазию-на-имена. А вторая: это похоже на стойкое, как его заветное место, выражение: «я переиграл твое переигрывание». И кто тут из кого теперь выгоду извлекает, спрашивается? Голову сломать проще, чем проследить за взаимоотношениями этих двоих.              Сожительство с этим обмудком все равно, что с родной матерью один котел в аду делить. И все те прожитые события, которые выпали на его несчастную худую-бедную долю казались ещё цветочками, вот тут начинаются реальные ягодки. Итэр готов был выть белугой от отчаянности своего положения, боже-еб-твою-за-ногу, ну за что ему все это? Нет, ну он точно жрал младенцев и насиловал женщин в прошлой жизни, другим наличие такого кармического долга на его душе никак иначе не объяснить. Разбери его святой Якша, что он там чудил, творил и изображал, но факт есть факт – Скарамучча остаётся в его апартаментах на неопределенный срок, Скарамучча сидит на кухне, и Скарамучче в принципе заебись. Всем заебись, кроме Итэра, которого данное положение дел вот никак не устраивало – резко ограничивать границы своего комфорта с 42-х квадратных до 9-ти пока что (он реально уже ни в чем не уверен) родной комнатки не очень-то и прикольно.              Птичка, которая ложно думала, что выбралась из клетки, ебнулась о следующую перегородку. Вот тебе и лирика, и сатира, и ирония - все в одном лице, полный боекомплект, от которого Итэр готов был безапелляционно поднять белый флаг, чтобы уже не мучиться и наверняка. Такими темпами, он просто возьмёт и сам на своих двоих пешим ходом отправится в теплые объятия дядек в беленьких халатиках: обкалываться препаратами, которые делают из тебя овоща, да общаться с «Богом», который соседствует с тобой по палате всяко лучше, чем…вот это вот все. И это не клиника, и не «дзынь» в его белокурой тугой головушке (если «дзынькнет» он всецело постигнет «дзен», и тогда только выносить его вперёд ногами, да в сырую землю) – это закономерная «добровольно-принудительная основа». Вся его жизнь добровольно-принудительная, он уже и не разбирал, где чё кому принадлежит и принадлежит ли он сам себе вообще.              Как пелось: «У нас нету мыслей, у нас есть только мы».              Итэр стоял целым грозным изваянием, готовый убивать одним лишь только своим взглядом. И если это недоразумение, вальяжно развалившееся на местечке, которое Тайо давно как уже облюбовал, сделает хоть одно кривое-косое замечание, Фатуи будут оплакивать потерю условно-ценного бойца – генератора ебанутых идей и безумных авантюр, как казалось самому Скарамучче. Посылать прямо темноволосого было бесполезно – тот уже у черта на куличках побывал, черт ахуел и отослал его обратно с просьбами больше никогда не удостаивать его чести терпеть общество подобного «гостя». О похождениях этого произведения «искусства» (хаоса и раздора) только легенды не слагали, поэтому Итэр вполне себе был готов поставить продавить жирную точку в короткой поэзии его жизни.              Вроде, как уже был наслышан Итэр непосредственно из самих уст Тартальи, Скарамучча каким-то образом-боком-перпендикуляром, был связан с семьёй непосредственно самой Райден Сёгун, и на сколько точно известно, кровной связью. А как знал Итэр этот род являлся холодным, расчетливым и сдержанным. Поэтому закрались сомнения насчёт кровности их родства: Скарамучча никак иначе удивительная ошибка в генетическом коде этого великого рода статных и аристократичных господ, которые лишней наглости себе не позволяют.              – Не смотри на меня так, блять, реально маньяка напоминаешь, – вон как заговорил! А Итэр уже подумывал, как незаметно вынести тело и где можно обустроить скромную могилку, выкопав неглубокую ямку. Сил на большее у блондина не хватало после тяжёлой смены. Поэтому со вздохом и с таким опасливым восклицанием, он перешёл из режима «убить, сжечь, аннигилировать» в «всем кискам пис, всем пискам кис, мир-дружба-жвачка, Алоха».              – Тогда жду объяснений, – кратко кинул блондин, скрестив руки на груди и приняв свою излюбленную позу – оперся о косяк двери плечом.              – Если высунусь, меня убьют, – просто заметил Скарамучча. – А у тебя безопасно. Ты как старая никому не нужная дева – хер к тебе кто сунется без лишнего повода, а вспомнят только тогда, когда в подъезде вонять начнет.              – Ну спасибо, блять, твои слова тебе же лучше не делают, – фыркнул Итэр, намекая на то, что хозяин здесь – он, и если ещё хоть один подобный комплимент к своей вороватой скромной персоне услышит, то полетит синеглазка считать ёлки жопой вперёд состава.              Ладно, не с таким справлялись, вдох-выдох-сдох. Игнорирование присутствия оного на своей территории и ежедневная медитация помогут пройти ему через очередное испытание. Вернее, это выглядело как то, что он просто споткнулся и принял вертикально-горизонтальное положение – попой к верху, рожей в пол. Называется: «ебите, как хотите, хоть в зад, хоть в рот, хоть в петлю и зюзей».       Однако проблем от самой Райден не сильно хотелось огребать, да с ее-то персоной: закидает ими так, что можно целый водоканал вырыть, разгребая их, самолично с деревянной лопатой наперевес, однако это можно расценивать, как «копать себе могилу». Поэтому рыпаться не стоит. Он не идиот в конце концов.       В таком случае он будет изводить Скарамуччу долго и мучительно. Раз заявил себя сюда на правах иждивенца, пусть теперь по дому хоть работает. И прямо сейчас на лице Итэра проскользнула лукавая улыбка, когда он представил, как Скарамыш познакомится с мерчандайзером круглосуточного напротив.              Он уже почти что смаковал эти ощущения на кончике языка. Но стоит держать себя в руках: месть – это блюдо, которое подают холодным.              Переодевался Итэр в полной тишине, придав себя небольшим мечтаниям и власти маленького злобного гения, который составлял небольшой списочек из того, что такого «счастливого» перепадёт на долю Скара. И напротив каждого пунктика красовалась мысленная жирная галочка.              Мир был бы куда проще, если бы Адам был геем, а Ева лесбиянкой, но увы и ах, вот он – стоит в своей комнате, смакуя сочные планы насчёт эксплуатации несчастного Скарамуччи, который пока не догадывается о том, во что, собственно, ввязался и куда попал на самом деле.              «Не ссы, гестапо, не курорт,» - единственно верная фраза, которая пришла на ум Итэра в сопровождении уготованной участи. Он ему и курорты, и отели, и аттракционы устроит, кота заведет, назовет его «Матроскиным». И блондин божился, что станет свидетелем на их свадьбе. Да начнется экзекуция.              С Тартальей все куда проще – заведет кота на самом деле, а не в своих эфемерных планах по ушатыванию психи Скарамуччи, прекрасно зная, что у рыжего аллергия на кошачью шерсть. И пусть хоть что-то попробует пискнуть в сторону его зашуганной персоны – Итэр давно хотел кота, который будет исполнять роль охранной собаки. Вот и пусть крутит финты ушами, как захочет, хоть так, хоть сяк, хоть наперекосяк, Итэру глубоко душевно и искренне поебать. Ну, чисто по человечески. Понять можно. А простят или нет, ему, опять же, до глубины душевной.       Блондин человек коварный, всё-таки, за его улыбочку весь мир на коленки встанет, даже устно просить не надо, одного взгляда жалобных карих глаз будет достаточно.              Ладно, всё-таки надо успокоиться и настроиться на завтрашний день. Даже в выходной ему покоя не дают – будь здоров тот, кто сценарий его жизни пишет. Кадзуха, как истинный заядлый педант, коим званием его наградил самолично Итэр, все никак не мог успокоиться при виде его потрепанной шевелюры. Тайо не особо следил за своими собственными волосами, удостаивая их своим вниманием только во время душа и то – нехотя. А потому он все больше начинал напоминать Дядюшку Ау, будь неладно его генетическое древо – отрасли за этот месяц волосы довольно прилично, он даже уже завязывал их в низкий хвост.       На каком этапе там хромосомы и ДНК перемешались, что теперь у него – парня – лохмы растут быстрее, чем у сестры близнеца, которая молилась на длину хотя бы до плеч, но всегда приходилось перебиваться карешкой, пуская слюни на его золотую шевелюру, завидуя белой завистью – Итэр не знал. Природа, блять, бывает удивительна, правда не там, где это нужно, и (он естественно скрывает свои комплексы) решила добавить ему сантиметры там, где оно ему и нахуй не упало, если честно. Самостоятельно задеть свою мужскую гордость – это блондин умел, глаз наметан, а самокритика – его сильная сторона.              Так, к чему все это? Ах да, точно. Завтра он вновь покидает свое скромное убежище и мчится в гости к своему коллеге и наставнику в одном лице, чтобы тот привел его волосы в божеский вид – пока что без оружия. Ключевое слово: пока что.              «И перед клиентами стыдно, и самому на тебя смотреть все равно, что помереть в канаве, так не годится».              У Итэра нижнее веко устроило дискотеку века, нервишки шалят. Ещё чуть-чуть так пошалят, и он точно схватит винтовку, чтобы всех нахуй расстрелять, как Ворошиловский стрелок – в одних семейках, с сигарой в зубах из окна своей скромной многоэтажки.              

***

                    – Мать моя собака, роди меня обратно!!! СКАРАМУЧЧА! ЭТО ЧТО ЗА НАХУЙ ЕБ ТВОЮ РОДНУЮ ЗА НОГУ?! – он щас его убьет. Убьет за милую душу и бровью не поведет. Пусть только подождёт, пока Итэр, кряхтя, поднимет свою пятую точку с пола и возьмёт в руки кухонный нож – самый большой и самый острый, который у него только был в наличии.              Это не коридор, блять, это его круглосуточный напротив – такой же оплот хаоса, бардака и срача. В это утро всего было «слишком». Слишком громкий Скарамучча, слишком больные конечности и слишком твердый, мать его, паркет. А когда он увидел то, на чем поскользнулся – последняя струна его хлипкого терпения с глухим и грустным «трунь» лопнула. Заключительный аккорд, все – песенка спета, собирайте бонусы со смерти Скарамуччи и целую, блять, процессию отмечать такое радостное событие.              Трусы. Блядские трусы. Он тихо хихикнул: в мозгу построенный маршрут от кухни до ножа, а оттуда в спальню, где расположился этот обнаглевший синеглазый объебышь беременного ламантина, дополнился небольшой деталью.       Голова с сочным хрустом шейных позвонков повернулась в сторону входной двери, и одичавший взгляд слетевшего с катушек Итэра выцепил две вещи. Первое: чемодан, из которого, судя по всему, и выползли на свет эти чудо-трусы в мир людской – Скар будет божиться, что это действительно было так - трусы могут обрести свой разум, Итэр уверен. Вторая: собака. Живая, вполне себе здоровая, вон как сидит и активно виляет хвостом, того и гляди сломает.              Итэр хмыкнул, решая не задаваться вопросами, откуда Скарамучча этого пушистика притащил, и почему в кроссовках Итэра нассано, просто поднялся и решил продолжить свой маршрут. Сталь в его руке опасно блеснула.              «Ну чё, блять, да наступит судная ночь!»       

      «Вообще-то, уже утро...»

             «Завались нахуй.»              – Че такое? – а вот и виновник его нервного срыва объявился – мило себе чешет кулачками глазки, зевает, а затем и удостаивает вниманием свое пузико, из которого совсем скоро будет торчать огромный такой остренький нож. Повертев в руке пока что кухонную утварь (позже и орудие убийства, естественно), Итэр на манер маньяка, мило улыбнувшись, медленно повернулся лицом к спящей красавице.              – Доброе утро. А это чё такое? – голос почти что сипит, хрипит и сквозит его праведным гневом, того и гляди – потоки лавы будет извергать на манер вулкана из глаз, ушей, носа, рта и других возможных отверстий в организме.              Скарамучча медленно проследил за траекторией воображаемой линии, в направлении которой вытянулась рука блондина, увидел собаку, сложил в своей сонной голове дважды два, посмотрел на Итэра обратно, и обыденным тоном тупо выдал так, будто там не его собака, а трехголовая химера из самых сочных греческих легенд сидит, прикрывая хвостом обоссаный кроссовок:              – Собака.              – А откуда она взялась?              – Я привез.              – А зачем ты ее привез? – Итэр говорил уже сквозь плотно стиснутые зубы, тем не менее держа улыбку достойно.              – Чтоб жила.              – А я разрешение. Тебе. Сука. На это. ДАВАЛ?! – он подрывается со своего места так быстро, как только может – даже синий еж под спидами на такое захлопал в ладоши стоя.              Скарамучча с визгом перепуганной девственницы, скользя по паркету из-за того, что был в носках, со скоростью пули выбежал из проема двери, пытаясь увернуться от этого летящего на него нечто с ножом в руке. Но не успел этот огузок хоть что-либо предпринять, как его схватили хваткой терминатора за шиворот футболки – швы жалобно треснули, моля о пощаде – и отбросили обратно на кухню.       Брюнету ничего не оставалось, кроме как занять оборонительную позицию – с такой скоростью на кухне он ещё никогда за всю свою жизнь не ориентировался – летело в Итэра все: вилки, ложки, сковородки, кастрюли, драгоценная мультиварка и то своей горькой участи не избежала, однако эта бестия, у которой случился уже не двадцатый, а целый пятьсот сороковой съезд кукухи, хладнокровно отбивала все летящие в него предметы с таким ебаническим видом, что экзекуция Эдди Глускина для Скарамуччи казалась райскими садами Придонья. И все это под лай собаки из коридора.              Кухня превратилась в территорию локального пиздеца – такого погрома даже ураганы не устраивают, а наоборот смирно сидят и записывают в тетрадочку, как надо сеять хаос и раздор. Скар просто ахуевал с того, как вот этот обычно тихий и ничем не примечательный молодой человек в лице Итэра Тайо за секунды становится натуральной геенной огненной, размахивает ножом, как Джефф Убийца и слишком точно целится в самые слабые и незащищённые места организма – попытался сначала у коленок сухожилия перерезать, чтоб Скарамучча точно никуда не убежал, на помощь не позвал, и абсолютно полностью превратился в скотину на убой. Скар сочувствовал Сяо и одновременно искренне за него радовался: как жить с этой машиной для убийств – тайна, покрытая мраком и спрятанная за семью замками.              В конце концов, когда нож почти что достиг его печени, Скарамучча не выдержал:              – ПУФИК, ФАС ЕГО!!! – собаке много не нужно, собаке достаточно лакомства после приказа – настоящий друг человека. Четвероногое с заранее победным лаем, стуча коготками по паркету, кидается на Итэра, подпрыгивает (рост не очень большой, ну что ж поделать), клацает своими клычками и цепляется за рукав его домашней футболки. Рука с ножом, до этого занесённая для точного и летального удара, резко опускается под действием веса собачонки и силы гравитации, как и сам Итэр с непередаваемым выражением на лице – шлепается всей массой своей туши на «безобидное» животное и тут же издает целую речь благих и не очень матов под жалобный скулеж Пуфика, получившего за компанию. Пополнялся словарный запас Скарамуччи ранее невиданными эпитетами и метафорами, которые известны разве что только самому Люциферу, со скоростью света.              Из Скарамуччи верующий, как из еврея нацист, однако тогда, облегчённо выдыхая, он искренне вознёсся в Вальхаллу, постучался во врата Рая, навестил Будду в горах и так далее по списку всех известных небожителей.              А потом, отдышавшись, темноволосый понял причину такого обилия матов – Итэр, отталкивая морду собаки, которая включила режим пацифиста и с виноватым видом старалась вылизать почти что убийцу, рьяно пытался остановить поток крови, которая фонтаном хлестала из его поврежденной руки.              – Еб тебя за ногу и шавку твою, сука! – психанув, Тайо вскочил на ноги и удалился в ванную, громко хлопнув дверью так, что не то что стены содрогнулись, обе жертвы обстоятельств – Скар и собака – подпрыгнули.              Вот тебе и доброе утро.