Демон, что нарекает себя Богом

Несусветная рань, — что ни на есть подходящее время, дабы покончить с кошмаром, терзающим грешную душу, и приблизить этот жалкий мир к такому желанному идеалу. Усталость давит на мои без того тяжелые веки, опускает когда-то светлую голову, отчего мне доводится лицезреть свои ноги, что едва способны идти. Волосы заслоняют обзор, прилипая к лицу от встречного ветра. Забавно: даже ветер против меня. Раньше это огорчило бы мой падший нрав, но сейчас мне даже малость смешно. Мои запятнанные руки от локтя до запястья покрывают бинты, но жгучая боль не исчезает, доставляя неимоверные страдания. Ведь болит у меня ни сколько истощенное тело, сколько осквернённая душа. Вдыхая свежий воздух утреннего города, я сую холодные руки в карманы черного плаща; такого же черного, как и участь, которую мне доводится нести на своих ослабленных плечах. Мост, распластавшийся над речной гладью, пустует. Неспешно ступая, я смотрю по сторонам, пытаясь убедиться в том, что никого на этом мосту, кроме меня, нет. Благо, я и впрямь здесь один. Ядовито-розовый восход обращает на себя мой взор, отчего я сбавляю и так медленный темп, любуюсь красотой увиденного, и от этой пленительной картины окунаюсь вглубь своего сознания. В голове проносятся десятки мыслей, отчего я вовсе не поспеваю за ними. Голова становится невыносимо тяжёлой, после чего всё исчезает, и разум мой пустеет. Я ощущаю эту странную, но такую привычную опустошенность. Застыть бы здесь на вечность, да так, чтобы никто не смел потревожить… Неожиданно для самого себя, краем глаза я замечаю постороннего. Он стоит рядом, облокотившись о ржавый поручень моста, и сверлит меня расслабленным, но до мозга костей пронзительным взглядом. Плавно повернувшись к нему, на лице моём застывает приторная улыбка, а горько-карий яд встречается с его аметистовыми очами. Он смотрит так, словно знает меня и мои намерения. С минуту оценивая ситуацию, он предпочел начать первым: — Божественный вид, не так ли? — голос был спокоен и тих, но каждое произнесённое слово таило в себе лёд. — Несомненно, — ответил я с ноткой тоски, но тем не менее доброжелательно. Повисла тишина. После чего он протянул руку в ожидании. — Фёдор Достоевский. А вас как величать, господин? — представился он, всё также лукаво пожирая мою душу взглядом. Имя, которое вылетело из его уст, показалось мне весьма необыкновенным. Таким же необыкновенным, как и внешность: пряди чёрных волос по плечи, длинная чёлка, прикрывающая лоб и переносицу. Плавные черты лица, широкая лживая улыбка и бледная кожа. Узкие глаза полуприкрыты, что придаёт ему усталый, измотанный вид. Их лиловый омут завораживает и одновременно бросает в дрожь. Светлая рубашка с высоко стоящим воротом схожа с кафтаном. На плечах плащ с лацканами и меховым воротником, а на голове шапка-ушанка, что лишь дополняет своеобразный, но такой причудливый образ. — Дазай... Дазай Осаму, — не растерявшись, я ответно пожал его теплую руку. Очередное знакомство, да только вот, что-то в Фёдоре вызывало недоверие. Он отличался от общей массы, и отличие это было тяжким для понимания простого смертного. — Мир несовершенен, как и греховные люди, что оскверняют его своим бытием, — молвил Достоевский, подойдя ко мне на шаг ближе, и всматриваясь куда-то вдаль, — истина эта известна многим, но одних лишь познаний чертовски мало. Дабы преобразить эту мерзкую грязь в идеальный мир, стоит пойти на жертвы, но эти жалкие создания неистово боятся такой участи. А Бог ведь создал жизнь, чтобы за ней последовала смерть, — было ощущение, будто он читает вслух мои мысли, при том, дополняя их своими жестокими, но такими правильными словами. Наши взгляды разные, но в то же время такие одинаковые. — Вы же, погляжу, способны разделить со мной эту горькую правду, иначе, для чего вы здесь, не так ли? От сказанного Фёдором мне стало не по себе, ведь он знал истинный мотив этой моей утренней и, на первый взгляд, обыденной прогулки. И вновь вглядываясь в пустые, лишенные всяких чувств глаза, я узрел в нем демона. Демона во плоти, что нарекает себя Богом.