Ты мой кислород

***

      Заход. Аня тяжело дышит. Пытается собраться с мыслями. Забудь обо всём, Аннушка. Думай только о том, чтобы откатать наконец эту чёртову программу и пойти домой. Пойти домой, сесть делать домашнее задание, которое скинули тебе учителя и лечь спать совсем поздно. Только не упади. Не разочаруй тренеров. Не разочаруй фанатов. Не заставь усомниться кого-то в том, что гордо висящая в твоей комнате золотая медаль только вот прошедшей Олимпиады была честно получена. Честно, за твои старания, за твой невероятный чистый прокат. Хотя, думаешь ли ты так? Были ли мысли о том, что эта медаль должна принадлежать кому угодно, но не тебе? Конечно были. И мучают они тебя даже сейчас.       Прыжок. Первый оборот чувствуется лёгким, совсем невесомым. Второй. Боль в колене пронзает, но Аннушка забывает о ней, молчит, не кричит. Третий оборот. Чувствуется головокружение, несвойственное ей. Хотя чего ещё ожидать? Щербакова сбилась со счёта, сколько она уже раз откатала и сколько раз она услышала упрёки за падения. Ей было всё равно уже. И с чего ты вдруг не проронила и слезы, Ань? Обычно ты бы уже ушла с катка и начала себя жалеть. Не было у тебя подобного настроя раньше. Не было этой привычки — идти напролом к цели. Легко догадаться, от какой бестии это пошло. От рыжей бестии, которой и след простыл в «Хрустальном».       Четвёртый оборот. Щербакова падает. По бедренной кости проходит током боль, кареглазая закусывает потрескавшуюся губу, которая щиплет так, будто её намазали перцем. Спортсменка сжимает кулак, хочет на эмоциях ударить по льду, но не делает этого, встаёт без единого звука. Головокружение, перед глазами всё плывёт. Аня дотрагивается до носа. Сука. Кровь пошла. Девушка подъезжает к тренеру, держась за нос. — Опять? Одни беды с тобой, Щербакова, — выдыхает устало Этери.       Женщина подходит к аптечке, лежащей на диванчике, вытаскивает оттуда кусочек ваты, намачивает его перекисью водорода и даёт Ане. Фигуристка кратко кивает и суёт ватку в источник кровотечения. Тутберидзе то ли с недовольством, то ли с беспокойством смотрит на неё. Даже со своей строгостью к тому, чтобы прокат был идеален, она не могла смотреть на уставшую девушку, которая осталась дополнительно на час в «Хрустальном» и, кажется, не спала нужное количество времени сегодня и не только сегодня. — Иди домой. С тебя достаточно. Уже третий раз кровь из носа хлещет. Тебя не узнать, рвёшь и мечешь по льду. Я же вижу, что тебе сложно. Не гонись прыгнуть выше носа, если не готова ещё к этому, как некоторые. Гнаться сейчас некуда, прекращай себя убивать, — строго сказала женщина, наблюдая за измученной девушкой.       Аня хочет что-то высказать против, но здравый смысл берёт верх. Девушка выдыхает дрожащим голосом. По правде, она повысила себе планку, решила, что ей нужно делать больше положенного, чтобы показать остальным, что она не стоит вечно на месте и собирается совершенствоваться. Но не получается. Не выходит. Никак. Не хватает сил, не хватает духу делать в несколько раз больше остальных. Не хватает воли пахать как не в себя. — Хорошо, Этери Георгиевна. До свидания, — Щербакова выходит с катка, надевает чехлы на лезвия и идёт еле-еле к раздевалке.       Позади слышится недовольное цоканье тренера. Раньше подобное можно было услышать от женщины, когда Анюта жалела себя, тренировался не на износ, а постепенно, не гробят себя и получала нагоняй за то, что она не сворачивала горы во время тренировок. Сейчас же ей не понятно, от чего недовольна была женщина. Она делает больше и при чём первое время всё идёт прекрасно, пока мышцы сами не начинают намекать, что стоп. Прекращай. Это конечная. Тебе больше нельзя. Но кто из спортсменов слушает здравый смысл? Мало таких.       Аня отпирает дверь раздевалки, туманным взглядом осматривается. Никого. Или же нет? Из-за угла выскакивает Усачёва с Хромых и летят обнять девушку, от чего старшая чуть не падает на пол, еле держась на ногах. — А вот и наша олимпийская чемпионка! Поздравляем! — протянула последнее слово Дарья, крепко обнимая Щербакову за шею. — Даш, ты её придушишь сейчас, прекращай. Прости, что забыли поздравить раньше, — Майя оттащила Усачёву от Ани. — Всё в порядке. Это не так важно. Вы меня ждали… ради этого? — на лице девушки появилась небольшая улыбка в первый раз за день. — Это очень важно! Угу. Я её кстати еле уговорила остаться и по итогу она заснула прямо тут, — Даша указала на Майю, у которой была размазана тушь. — Да отстань ты.       Аня тихонько посмеялась с перепалки младших. Хотелось бы и ей сейчас быть такой беззаботной. Хотелось бы и ей не беспокоиться о каждом своём движении, о каждом сделанном или несделанном элементе, о том, насколько чисто ты его выполнила и достойна ли ты получать такие высокие баллы. На счёт последнего Щербакова уже миллион раз успела додумать себе, что привело к тому, что она могла размышлять об этом до утра, просматривая свой прокат и прокаты других девочек. И каждый раз она замечает, что сделала не так хорошо, как делали другие. Эта мысль сводит с ума. Сводит с ума уже который год, не смотря на множество медалей.       Аня идёт домой поздно, не берёт в руки телефон, не звонит маме, ни с кем не общается, не заходит никуда, не включает музыку в наушниках, не реагирует на лишние звуки. Не проронив и слова, Аня проходит к себе, снимает верхнюю одежду, на вопросы родителей только кивает или мотает головой, опуская взгляд куда-то в пол. Они замечают состояние дочери и решают больше её не докучать, уйдя к себе. Спортсменка не заходит на кухню даже когда слышит сильное урчание в животе. Полностью игнорирует любое своё желание и идёт в комнату. Девушка валится на кровать, обнимает большого медведя, прижимая его к себе так сильно, насколько может, прикрывает глаза. Не получается заснуть. — «Я делаю не так много, как другие. Это не всё, на что я способна. Может и вправду это не моё? Может я заняла чужое место? Может мне правда чего-то не хватает? Может мне нужно было по-другому всё сделать? Не могут же люди беспричинно говорить столько всего о моей победе только чтобы расстроить меня. Может правда есть в их словах… Я могла лучше приземлиться сегодня. И недокрут был, хотя Этери Георгиевна ничего не сказала… А ещё… Я сойду с ума сейчас», — переваривала все моменты в голове Аннушка.       Никто не признает эту её победу. Она сама не признает эту победу. Сколько она не будет стараться улыбаться остальным на камеру правдоподобно, фотографируясь с этим куском золота. И та, о ком Аня постоянно думает, не простит её ей. Та, кто ей была дороже чёртовых 6 грамм. Щербакова нервно пытается найти позу, чтобы уснуть. Никак. Не получается. Не получается, не получается, не получается… Из глаз Ани льются капельки слёз. Беззвучно, незаметно, недоступно для чужих очей. Солёные капли оказываются на игрушке, от чего она намокает. — Я… я н-ненавижу… эту… Олимпиаду, — шепчет сама себя Щербакова, всхлипывая через каждое слово и сильнее сжимая медвежонка.       Это должна была быть главная радость в её жизни, верно? Радость за сбывшуюся мечту, так ведь? Это стало её главным горем. Главной потерей. Потерей человека, которому она готова была бы отдать этот несчастный кусок металла. Человека, которому этот металл был важнее, которому она разрушила все надежды. Разрушила мечту. Медаль одна и Щербакова ненавидит этот факт, даже если это норма любого соревнования. Аня не перестанет себя винить, даже если весь мир скажет, что она заслужила эту победу. Даже если начнёт любить эту победу, если она начнёт приносить ей положительные эмоции. Она будет верить только одной, забыв об остальном мире. Только той самой бунтарке, которую сломали. Будет думать только о ней. Каждый день.

***

«Да она и серебра не заслужила за такое поведения» «Устроила тут истерику, как ребёнок. Проигрыш надо достойно принимать! Главное не победа, а участие» «Нюни распустила. Лучше бы чисто откатала и получила бы своё золото, а то вон, с акселем справится не может, четверные-то её получились только с Божьей помощью, так бы и их завалила. Ещё и удивляется, почему вторая» «Вот поэтому-то у неё и нет золота. Не олимпийский характер. А Анечка молодец, заслуженно победила» «Меньше бы истерила и больше делала — была бы давно уже медаль золотая у неё» «Никакого артистизма. Она деревянная, никакущая совершенно, непластичная, чего она ожидала за такое выступление?» «Пусть гонит Этери таких учениц! Ишь ты, посмотрите на неё, у одной неё золота нет. А Камиле какого? А на Аню посмотрите, победе не может порадоваться, одна сидит! Пусть благодарит Бога за то, что она вообще поехала на эту Олимпиаду»       Трусова сжимает телефон в руках. Девушка начинает закипать от комментариев этих недо-критиков, которые о фигурном катании знают только то, что там на льду катаются. Знают абсолютным счётом ничего. Не знают, что происходит на тренировках, что творится вне них, не знают ничего о тренерах. Саша морщится, пытается успокоиться, нервно дышит, вдыхает и выдыхает свежий воздух из открытого окна, стучит ногтями по подоконнику. Девушка обводит взглядом комнату, пытается завлечь себя чем-то другим, перечисляет, что видит, пытается вспомнить счастливые моменты из жизни. Не выходит. В голове совсем другое.       Спортсменка вспоминает, как в тот самый день не спала, крушила всё, попавшееся под руку, а потом к утру убиралась, когда не было в поле зрения объекта её гнева. Аня Щербакова. Идеальная девочка, ангелочек, прилежная ученица, Олимпийская чемпионка. Девушка, которая каждый день была с ней рядом. Которая успокаивала её перед прокатом. Девушка, про которую Саша готова была раньше писать поэмы, если умела бы. Девушка, которую бы Александра рисовала, подчёркивая абсолютно каждую её черту, если бы могла. Если бы хотела. «Если бы умела… Если бы могла…». Как же Саша сейчас до тошноты ненавидела эти два выражения. Ненавидела. — Не нужна Анюте такая подруга. Не порадовалась за неё, не похлопала даже! Свинство. Разнылась, надулась как ребёнок, у которого конфету забрали. Позор. Надумала, что попрыгает и она — чемпионка. Была бы моя воля и возможность, отобрала бы у неё все медали. Хотя ценного там и нет, скорее всего, ничего — прочитала Саша последний комментарий к новости об её истерике, — Да пошли вы нахуй! Ненавижу!       Девушка со всей силы кидает телефон об стенку. Заебало. Тот отлетает на пол. Защитное стекло трескается, на экране появляется продолговатая трещина. Фигуристка чувствует небольшое облегчение. По телу пролилось чувство, будто она начинает успокаиваться. Девушка выпустила из себя небольшой комок злости, который не могла высвободиться, пока была не дома. Пока не могла обнять маму, папу, своих собак. Пока не могла высказаться тем, кто её не осудит. От воспоминаний о том дне Саша начинает плакать.       Что такое, Сашуль? Снова агрессия, переходящая в беспомощные сопли и слёзы? Опять ты не можешь держать это всё в себе? Устала нести на себе бремя всегда призёра, но никогда — победителя? Как же тяжело тебе было, солнышко. Выплесни эмоции. Не бойся. Ты одна. Никто не увидит. Кричи, рви, метай. Покажи, что ты не терпила. Что такое? Не можешь? Конечно. Столько лет терпеть проигрыши и ни одной победы. Отдохни.       Сашу прерывает звук того, что кто-то просится открыть дверь. Звучание маленьких коготков, стучащих в ожидании по полу. Хозяйка зверька неохотно встаёт, вытирает рукавом толстовки слёзы с глаз, отпирает дверь. Лана. Ну кто же ещё может это быть. Собака забегает к девушке, подходит к кровати, на которую в этот же миг ложится Саша. На просьбу животного залезть, Трусова быстро говорит «можно» и переваливается на бок, поджав коленки к животу. Слёзы сами по себе скатываются с глаз, а ком в горле не даёт спокойно произнести и слова, принося неприятное жжение и давление на горле. Питомец приближается к хозяйке, осматривает лицо Саши, ложится рядом с ней и тянется слизать с лица хозяйки солёные капельки, вызывая у Трусовой лёгкий смешок. Спортсменка треплет собачку по голове, приговаривая ей приятные слова.       Трусова не знает, что чувствует. Все виды эмоций, которые только существуют, кажется, перемешались в одну кучку и нет названия всей этой мешанине. Непонимание, недосказанность, неизвестность. Саша смотрит в потолок, снова пропадая в своих мыслях. Ей хочется обвинить во всём Аню, но и в то же время убедить себя в том, что она не виновата. Убедить себя, что Анюта не сделал ничего плохого ей. Что виновата тут только сама Саша. И это получается лучше. «Легче обвинить всех, кроме себя», так говорят? Девушка так не думала. И вряд ли подумает.       Мысли мечатся между «Я хочу с ней поговорить, спокойно, без криков, признаться ей, выплакаться, расставить все точки над и» и «Я хочу послать её куда подальше, забыть о ней, отстраниться, не видеть её, не разговаривать с ней, не пересекаться, свести общение до минимума, пока мне не станет спокойнее ментально, пока я не отпущу эту ситуацию». И не ясно, как лучше. Саша умела контролировать свои эмоции, скрывала их, как только может, но она боится не сдержать их при встрече с Аней. Боится напугать её, боится ухудшить ситуацию, боится, что опять всё испортит, уничтожит окончательно то, что осталось между ними. Боится…       Саше не свойственно было знать, что такое страх раньше. Риск — вот кто был её главным другом. Но сейчас что-то идёт не так. Трусова не знает, не понимает, не догадывается, что ей делать. Страшно выходить на лёд, страшно возвращаться в «Хрустальный», страшно вообще появляться на людях, страшно смотреть на тренеров, страшно смотреть на девочек, страшно представить, сколько будет вопросов о срыве Саши и как долго будут эти вопросы всплывать.       Было ощущение, что каждый смотрит с осуждением, каждый ненавидит её за сказанное, за резкость, за непризнание этого серебра, которое она не поставила даже к остальным наградам. Она положила его в коробку на шкафчике, куда не достать, не встав на стул. Для Трусовой это была позорная медаль. Медаль, такая же, как и все остальные за 3 последних года. Серебро, бронза, серебро, бронза, бронза и ещё раз бронза… Тошнит уже от этих медалей, а довольствоваться золотом с юниорских годов — невозможно.       Саша скорее кусок мыла съест, чем начнёт себя утешать детскими наградами. Не сейчас. Не когда на твоём счету десяток рекордов за одну программу. Не когда твоя планка так высоко подскочила. Не когда ты поняла, что даже ебучие пять четверных не помогают получить заветное признание, желанную награду, к которой ты стремилась всю жизнь, а тебе просто насрали на душу за это. За то, что ты пахала больше других. За то, что ты поставила себе цель и выполнила её, хотя тебя называли суицидницей за идею выполнить подобное.       Когда это произошло? Когда её силы, её труд, её пыхтения больше положенного на катке перестали оценивать по достоинству? Легко понять, когда. С того момента, когда ты перешла во взрослое катание, Сашуль. С момента, когда на тебя плюнули, да так, что можно было захлебнуться к чёртовой матери этим плевком. И это заметно. Один Дудаков сидел в штабе больше положенного, ждал, пока ты накатаешься, пока все силы не выжимешь из себя, и даже не подавал виду, что он устал ждать, устал наблюдать или что-то такое. Один он волновался искренне, как за собственную дочь. Остальные лишь ставили в пример, но по итогу не подходили к тебе почти что. Как же это злит.       Что именно злит, было невозможно точно определить. Аксель, из-за которого ты, Саш, потеряла баллы, которые могли помочь ей занять первое место? Аня, которая пыталась поговорить с тобой, приласкать, успокоить, будто сожаление победителя — это то, что тебе нужно? Тот мужчина с камерой, который буквально гонялся за тобой, лишь бы снять твою истерику, смешанную с испугом и желанием скрыться ото всех? Этери, дающая нагоняй за нервный срыв, которая тащила буквально тебя с катка поздно ночью? Осуждающие тебя фигуристы других стран и старики, которые спокойно себе сидят на диванчике дома, прожигая пенсию? Судья, которые никогда не могли тебя оценить так, как нужно было? Кто тебя так сильно выводит из себя, Сашенька? Верно. Все. — Сашулик, ты как? — в дверь постучалась мама Саши. — Не очень. Входи, — Александра пыталась это сказать насколько возможно спокойно, чтобы не было слышно в голосе дрожь.       Трусова старшая открывает дверь, заглядывает к дочери. Не в настроении. Это сразу видно. Женщина привыкла к тому, что её дочке сейчас очень сложно, что не стоит её подгонять что-то делать. Она в тайне подыскала психолога Саше, которая просила хотя бы попробовать к нему сходить. Раньше бы рыжеволосая сказала, что никто ей не поможет кроме самой себя, но тут другой случай. Её мама подошла к кровати, присела на самый край, коснувшись рукой руки Александры. Успокаивающими движениями женщина поглаживала Сашину руку, успокаивала пыл рыжей.       На костяшках у Саши уже были пластыри. Девушка не раз била руками об стену или пол, до крови и синяков. И не раз приходилось самостоятельно их замазывать, отказываясь от помощи матери со словами «сама себе больно сделала — сама и буду заживлять». Неисправимая.

***

      Заход. Прыжок. Первый оборот, второй, третий… Недокрут. Не получилось четверной сделать. Но не упала. Это не утешает, но ладно. Недавно Тутберидзе кричала на девушку с вопросом «Щербакова, ты на пятерной тоже что ли претендуешь? Заканчивай с этим, собирайся и тренируйся, как раньше». Как раньше уже не получится, скорее всего.       Щербакова видит издалека машущую ей рукой Медведеву с Загитовой рядом. Что они тут делают? Тренироваться им нечего особо. Подъехав к ним, Аня посмотрела на парочку, озаряя их вопросительным взглядом. — Приветик. А вы что тут делаете? — неловко спрашивает младшая, заправляя за ухо выпавшую прядку волос. — Привет, Анют. Вообще завтра на тренировку придём к вам, будем присоединяться, для себя и для шоу же нужно кататься, не на месте же сидеть, а сегодня попросили прийти обсудить некоторые вопросы, — объяснила Аля. — Угу. Кстати, как себя чувствуешь, чемпионка? Ты бледная, да и мешки под глазами заметны. Прямо как мертвец выглядишь, извиняюсь за откровения, — продолжила разговор Женя. — Материться можно? — на выдохе спросила Щербакова. — Нужно, Ань, нужно, особенно после таких-то событий, — отвечает ей Алина. — Пиздец как плохо. Сил совсем нет. Хочется свалиться и отключиться прямо на льду навсегда. — По тебе видно. Ты так на Олимпиаду не накатывала, как сейчас. Что за мотивация такая появилась, узнать можно? Или кто-то способствовал этому? — нахмурилась Евгения, догадываясь, в чём дело.       Естественно был человек, из-за которого Аня начала так выкладывать. Точнее люди, но только конкретная личность этому сопутствовала. Сейчас тренировка, не хотелось бы тратить время на рассказы, но пока тренеры отошли по каким-то супер важным делам, думаю, можно быстро пояснить ситуацию. — Ты догадливая, Жень, — кратко улыбнулась уголками губ Анюта. — И это некая фигуристка с именем, которое начинается на «А» и заканчивается на «лександра», верно? — выдохнула нервно Медведева, представляя, что за ужас был в тот роковой день в номере девушек. — Точно. — Расскажешь, или это больная тема? Может мы можем помочь, если ты не против? — интересуется Загитова. — Я не отошла, но… Поделиться с кем-то хочется что ли. Там такое дело… — начинает рассказ Щербакова.