Снег

— Что это? — спросил Эд и вздрогнул, когда на его плечо опустилась первая снежинка. Ну да, глупый вопрос. Эд знает. Моряки с торговых каравелл, с которыми он когда-то, в совсем уже прошлой жизни, пьянствовал дни напролёт и которых затем преследовал и грабил в открытом море, рассказывали о своих путешествиях сквозь северные льды. Эд слышал про бураны и вьюги, про слепяще-белые пустоши, про лавины в горах, про холод и смерть. Эд видел снег. Он вырос в Бристоле, он помнит грязное месиво под ногами, ненадёжную ледяную корку на булыжниках, помнит, как болели обмороженные пальцы в дырявых башмаках… Но он не знает, не помнит, что снег может быть таким тихим. Так кружиться в свете корабельных фонарей. Так спокойно лежать на поручне у его ладони, на его перчатке, а ещё — в волосах Стида и на его ресницах. Он ждал, что Стид скажет «А!» и поднимет вверх палец, и за этим последует лекция о таинственных явлениях природы или захватывающая история о волшебных гномах, которые потрошат облачные подушки, рассыпая холодный пух. Это ведь была затея Стида, ну конечно, он ещё что-то говорил про Рождество и «всё как полагается», он, видимо, подговорил мистера Баттонса изменить курс посреди ночи, так, чтобы команда ничего не заметила, а команда — и Эд тоже — целую неделю делала вид, что ничего не замечает. Он хотел устроить сюрприз, и Эд ни за что его не испортит, он будет слушать, и удивляться, и поддакивать в нужных местах… Но снег падал, время шло, а Стид молчал и смотрел на Эда и немного — в небо, и взгляд у него был слегка рассеянный и мягкий, а рот чуть приоткрыт, и из него вырывался пар, и Эду хотелось… хотелось… Эд вдруг понял: это Стид никогда не видел снега. Маленький мальчик, выросший на плантации в солнечной Вест-Индии. Пират, который вышел в море с целым гардеробом мехов на случай, если вечер выдастся чуть прохладнее, чем обычно. Но в его книгах, в его сказках, на Рождество люди собирались перед ёлкой у камина, спрятавшись в тепле и уюте от снегопадов и сугробов за окнами, и Стид решил подарить им всем — подарить Эду — сказку. Эду хотелось поцеловать его, и он — поцеловал. И целовал, целовал, целовал — губы, глаза, снова губы, и снежинки таяли у него на языке. А потом — тысячу лет спустя — они, замёрзшие, раскрасневшиеся и бесконечно счастливые, выбирали ёлку в ближайшем лесу, и спорили до хрипоты, и чуть не подрались, и падали в снег, и делали ангелов, и нашли всё-таки самую-самую, а Крошка Джон срубил её и отнёс на корабль. А потом её украшали всей командой: пуговицами и обрывками ткани, золотыми цепочками и драгоценными камнями, апельсинами и странными фигурками, которые вырезали из дерева Баттонс и Чёрный Пит. И Таракан приготовил целый Рождественский пир — «из говна и соли», ворчал он Стиду, — с фаршированной индейкой и каким-то там пудингом, и Эд облизал пальцы, и тарелку, и палец Стида, который тот обмакнул в заварной крем, наплевав на все грёбаные специальные ложки. А потом был Рождественский концерт, на котором Швед пел гимны, а Француз — баллады, а Стид читал с выражением отрывки из «Бури» Шекспира, и все хлопали, и смеялись, и пели уже хором и уже что попало, и пили горячий грог, и виски, и ледяное пиво, и заснули вповалку на палубе… Все, кроме Эда. Эд осторожно, на цыпочках, бесшумно спустился в каюту и притащил из гардеробной Стида дублёнки, шубы, тяжёлые плотные кафтаны, а ещё пледы и одеяла, и накрыл их всех, и подоткнул, чтобы нигде не дуло, а потом уселся на корме, прислонившись к мачте. Из-за облаков выглядывала луна — нет, не Рождественская звезда, но тоже сойдёт. И тихо падал снег.