Антология драбблов.

      Я люблю её.       Эта фраза звучит в голове маленького, но уже куда морально взрослее одногодок, Диппера, когда ему почти пять и он без доли сожаления и детской жадности отдает сестре своё любимое ванильное мороженое с солёной карамелью, потому что её  - клубничное с разноцветной посыпкой и печеньем - растаяло под жарким, июльским солнцем, запачкав излюбленное розовое платьице с единорогом.       И Дипперу, правда, мороженого совсем не жаль. Он, если понадобится, всё сестре отдаст: и сладости, и любимую игрушку, и даже книжку. Лишь бы Мэйбл снова улыбалась. Лишь бы больше никогда не плакала.       Я люблю её.       Пролетает в голове у Диппера в семь, когда Мэйбл дарит ему первый собственноручно [но не без помощи мамы] связанный свитер. Он немножечко потрёпанный, а в некоторых местах виден неправильный переплёт и торчащие нити, но это неважно. Совершенно для него незаметно.       Он носит подарок сестры, пока тот не становиться маловат. Мэйбл, смеясь, наблюдает, как уже спустя меньше чем полгода свитер нелепо смотрелся на повзрослевшем брате, и обещает связать ему ещё несколько таких. Посвежее и побольше.       Я люблю её.       Звучит в девять, когда он, как в фильмах, эпично закатывает рукава и лезет в свою первую драку со старшеклассниками, которые сломали воздушный змей сестры. Конечно, никакой справедливости он не добился [в прямом и переносном смысле], даже жалких извинений не получил, лишь синяки и тревожно-злобный взгляд сестры.       — Говорила же тебе, что не стоит к ним лезть! — она неумело, но заботливо обрабатывает ему ссадины, недовольно качая головой, а он почти не плачет, мужественно терпит и нотации, и неприятное жжение ран.       — Ты очень любила того змея.       — Тебя я люблю больше, дурачок.       Её хмурое, серьёзное лицо и надутые, пухлые щечки, [которые так и хочется потискать] даже слегка его забавят, и Диппер не замечает, как слабая улыбка появляется на губах.       Он извиняется, опускает голову вниз, но на самом деле не жалеет, что даже без какой-либо физической подготовки подрался [для] из-за неё.       И пусть родители недовольны. Диппер покорно выслушивает их нравоучения о том, что конфликты нужно решать мирно. [Хоть папа позже и подходит к нему, хлопает по плечу и, в тайне от мамы, хвалит за мужественность].       Пусть воздушный змей сломан и родители всё равно на следующий день купили ей новый. Ещё лучше и красивее. Главное - обидчики хоть немного своё получили, и Диппер не жалеет.       Я люблю её.       Отдавало с каждым учащённым ударом сердца в десять, в четвёртом классе, на День всех влюблённых.       Диппер, постыдно прячущийся в кладовке с затхлыми, старыми, вонючими швабрами, понимал, что запомнит этот день на всю жизнь.       Он не получил ни одной валентинки, и хоть в этом не было ничего удивительного - по правде говоря, зануды и ботаники никому не нравятся,- тонкая надежда в нём всё же была, и умерла она грандиозно, а похоронена была под смешки одноклассников.       Мэйбл другая: общительная и весёлая, до жути милая и смешная. Диппер не знает ни одного человека которому она бы не нравилась. В прошлом году его сестра умудрилась стать одной из лидеров среди учеников по количеству валентинок. Он уверен, что в этом году будет так же, да и в следующем наверняка.       Она - его родственная душа, вторая половина, единственная, кто его поддержал. Сестра, сделав ему валентинку из тех, что подарили ей, умудрилась превратить этот паршивый день в значимый, согреть его раненое детское сердце.       «Моему любимому брату» - гласила надпись из розовой бумаги [её любимый цвет].       Диппер сохранил её надолго. Спрятал в коробку секретов [про которую даже Мэйбл не знает] и доставал в самые трудные для себя моменты.       Я люблю её.       Эти слова с волнением, сожалением и страхом барабанят у Диппера в голове в двенадцать, в самый разгар Странногеддона. Он никогда не ощущал себя настолько глупым, слепым…       Как он мог отвернуться от неё? Как позволил абсурдным мыслям, что сможет находиться вдали от сестры, отравить мозг?       Ему чертовски стыдно, что он так опрометчиво и глупо променял её на Стэнфорда. Каких-то две недели назад это казалось отличной перспективой на будущее, но сейчас - абсурдом.       Диппер готов отказаться от всего, лишь бы снова услышать её голос, хотя бы по рации. Просто чтобы знать, что всё хорошо, извиниться за всё, наконец-то найти...       И он нашёл, а от осознания того, что сестра предпочла спрятаться от реальности и проблем в фальшивом мирке, болезненно сжалось сердце. Но Мэйбл, конечно же, с [жутковатой] улыбкой предложила кусочек «рая» и ему. Говоря, что исполнит его заветную мечту, ведь этот мир знает все их желания [даже если те потайные], но его волшебной ловушке, а точнее её создателю, это не по нраву. Но Дипперу плевать, он исполняет его сам. Возвращает сестру домой. Обещает всегда быть рядом, клянётся, что они справятся со всем вместе, ведь так было всегда, так будет и дальше.       Я люблю её.       Эта мысль с грустью звучит у Диппера в голове в четырнадцать, когда Мэйбл захотела разъехаться.       Она говорит, что они уже взрослые, что им обоим нужно немного личного пространства, что в конце концов это странно, что такие взрослые девушка и парень все еще живут в одной комнате.       И Диппер понимает: сестра абсолютно права, но отчего-то его душа иррационально продолжает протестовать, но он всё равно, скрепя сердцем, соглашается.       Его соседство с сестрой устраивает, их выстроенная за годы рутина: посиделки, игры, разговоры до утра, дурачество, домашнее задание на двоих.       Диппер понимает, что сеансов кино, когда они в страхе прижимались друг к другу, а под утро засыпали в одной кровати, укрытые одним одеялом, станет меньше. Она будет чаще приводить на ночёвки подруг, возможно, даже парней, а он больше не сможет читать ей фэнтези-книги перед сном.       Но пойти против ее желаний он не в силах. Поэтому, уступает Мэйбл комнату побольше, помогает ей с ремонтом, скрывая своё одиночество за весёлой [натянутой] улыбкой, но всё же две недели спустя не выдерживает и предлагает устроить ночёвку, как в старые добрые.       Сестра лишь мило улыбается и кивает. Диппер пытается унять быстрое сердцебиение.       Я люблю её.       Эта мысль пролетает в пятнадцать, когда он, сидя в комнате сестры, аккуратно расчёсывает её длинные, каштановые волосы, неосознанно вдыхая аромат шоколада с нотками вишни, словно кислород, чувствуя странную щекотку внизу живота.       Мэйбл собирается на очередное свидание, с парнем по имени Лукас, если он правильно запомнил, не путая уже в который раз.       Она так волновалась, что просила его помочь собраться. Ведь нужно подобрать платье, туфли, сделать причёску и даже украшения выбрать.       Диппер сначала пытался увильнуть, ссылаясь на «суперважные дела», но Мэйбл, когда хочет, может быть чертовски убедительной, так что вскоре он неохотно, но согласился.       Хоть он от нового ухажёра сестры, мягко говоря, не в восторге, но держит недовольство при себе. Она же всё равно не станет слушать, как всегда, пропустит его слова мимо ушей, обидится, разозлится, скажет, что уже не маленькая.       Диппер отчётливо понимает, что потом она будет плакать в подушку или ему в жилетку. Этот круговорот они проходили не раз. Любимый братик пожалеет, залечит раны и отправит в путь к новой любви, не в силах настоять и сказать твёрдое «нет».       — Родители вернутся домой только завтра, — мечтательно пролепетала она.       — А тебе нужно вернуться не позже десяти, — тут же начинает нравоучения Диппер.       — Я знаю, — закатывает глаза. — Лукас обещал, что этот вечер будет незабываемым, — Мэйбл, мило улыбнувшись, смотрит на брата. А у того лицо бледное и вид, как будто его сейчас стошнит в эту самую секунду. Он не хочет думать, что именно означает эта фраза, но думает-думает-думает. Оттого и воротит, и ему очень хочется ее не пустить. — Вот только ограничение родителей портит нам все планы!       — Я ничем не могу тебе помочь, — сильнее сжимает расчёску в руке, — они будут звонить на домашний телефон, и ты должна ответить.       — Прикрой меня, а? В первый и последний раз, пожалуйста!       Мэйбл снова улыбается и хлопает глазками. Диппер знает: сестра без зазрения совести манипулирует, вертит им как хочет, и делает это слишком часто. Ко всему прочему, дует губки бантиком, а он ведется. Каждый раз как в первый.       — Сомневаюсь я, что в последний, — и тяжело выдыхает.       Я люблю её.       Эта фраза отдаёт болью между рёбер всё в те же пятнадцать, когда Мэйбл врывается в его комнату в три часа ночи растрёпанная, заплаканная, с поплывшим макияжем и опухшим от слёз лицом. Лукас оказался сволочью [как неожиданно].       Диппер прижимает ее к себе, гладит по голове и шепчет успокаивающие слова. Вообще у него завтра утром важная олимпиада, поэтому было бы неплохо поспать хотя бы несколько часов, но ему плевать не только на дурацкую олимпиаду, но и на весь мир в целом.       Так что в итоге он кое-как занимает третье место. Учителя в шоке, родители недоумевают, а он лишь пожимает плечами и говорит, что они в школе такого еще не проходили.       Я люблю её.       Эта фраза звенит в ушах в шестнадцать, когда Диппер с самым спокойным в мире выражением лица отмывает чужую кровь с рук, потому что никто не смеет обижать его сестру.       В двенадцать он защищал её от монстров, в шестнадцать - от мудаков. Хоть с первыми было куда понятнее, проще, если честно. Зато тренировки от дяди Стэна принесли свои плоды.       Это была его вторая драка [для] из-за неё. И Диппер соврёт, если скажет, что его испугала собственная, такая неприсущая ему жестокость и мысли об убийстве и возможных последствиях.       На следующий день Мэйбл узнает о том, что произошло. Его костяшки и фингал под глазом куда красноречивее любых слов, а она девочка неглупая, быстро складывает два и два. Волнуется, злится, задает множество вопросов и недовольно хмурится.       — Конфликты так не решаются, Диппер! — возмущается, обрабатывая ему раны. — Когда родители узнают, будут недовольны.       — Но они не узнают, — говорит настолько смело и самоуверенно, что Мэйбл даже не выдаёт типично-саркастичное: «Почему это?», а лишь с удивлением поднимает голову и таращится на него. — Я просто получил ушибы на физкультуре, когда играл в волейбол. — Ее лицо снова недовольно хмурится, а губы сжимаются в тонкую полоску, и он с выдохом добавляет: — Прикрой меня, а? В первый и последний раз.       Мэйбл на несколько секунд застывает, затем кивает, быстро, едва ощутимо, целует его в щеку и берёт обещание, что это правда больше не повторится.              Диппер скрещивает пальцы за спиной. Он знает, что не сдержит обещание.       Я люблю её.       Эта фраза отдаёт тахикардией в восемнадцать, на выпускном. Когда он видит её в длинном, нежно-голубом платье, похожем на старинное: с корсетом, рюшами и бантом на груди. Она сама нарисовала к нему эскиз, и долгих четыре месяца они с мамой по вечерам хлопотали над ним, но результат того стоил.       Мэйбл своим видом затмевает всех одноклассниц. Сияет, словно первая звезда на небосводе, и Диппер вдруг думает, что никогда не видел её такой красивой...       Так, что даже несмотря на свою антипатию к танцам, от заманчивого предложения потанцевать с сестрой он не может отказаться.       Я люблю её.       Эта фраза гудит в голове в двадцать три, вперемешку с лёгкими, классическими сонатами и разговорами гостей.       Диппер сидит в пышно украшенном зале и пытается понять, как так получилось, что его сестра выходит замуж за Робби Валентино.       Он чуял неладное ещё тогда, когда Робби предложил ей стать солисткой в его группе. Он умолял Мэйбл не ввязываться в это, старался быть начеку и не позволять им сближаться, в ответ получая лишь агрессию: сначала пассивную, а затем очень даже активную.       Сколько же ссор случилось, стоило ему узнать об этих отношениях, сколько скандалов.       — Ты просто ревнуешь! — совсем по-детски кричала сестра.       — Я забочусь! — в ответ надрывал горло он, сдерживая желание схватить её за плечи и встряхнуть так хорошенько. — Ты посмотри на него, он каким балбесом был в пятнадцать, таким и остался! Только представь, куда заведут тебя эти «отношения»! — последнее слово прозвучало с брезгливостью, словно ему срочно нужно от него отмыться.       — Он давно изменился! А ты слепой, упёртый баран, что не может забыть детских обид!       — Он не изменился! Это просто ты влюбчивая идиотка в розовых очках! Сколько таких было уже не сосчитать! Каждый раз одно и то же! Тебе самой не надоело?!       Она молча смотрела на него, пока он не закончил кричать, а затем с нечитабельным выражением лица развернулась и ушла. Диппера передёрнуло, по телу прошёлся холодок. Возможно, он хотел бы остановить ее, но злость и обида выросли до таких масштабов, что он не мог ни сказать, ни сделать. Просто неподвижно стоял на месте, со всей силы сжимая кулаки.       После этого они не разговаривали две недели и три дня [он считал]. Это было невыносимо и в первые дни злило ещё больше, как она могла променять его на этого… музыканта…       Так что, когда эмоции уже не были такими накалёнными, а боль притупилась, уступая место тоске, Диппер первый сделал шаг к примирению.       Мэйбл только этого и ждала.       Он совершенно неискренне [и она понимала это] извинился и даже пообещал найти общий язык с её [прости господи] парнем.       Общий язык найти не удалось, они с Робби и не пытались, если честно, просто держали дистанцию. Так что новость о свадьбе выбила Диппера из колеи.       — Почему я должен идти туда и делать вид, что меня всё устраивает?! — возмущался он еще вчера вечером, при этом размахивая руками и шагая туда-сюда по чердаку.       Венди тяжело вздохнула, уже с полчаса терпеливо выслушивая его тираду. Она пыталась его поддержать, подбадривала, подбирала слова в попытке утешить, но вот только он её слушать не хотел.       — Потому что ты любишь меня, — вдруг прозвучал серьёзный тон сестры у него за спиной.       Громко, чётко и непоколебимо.       Диппер внимательно наблюдает за гостями и считает до ста.       Пытается показать всем, что рад за сестру, что смирился с её выбором, потому что должен, ведь Мэйбл права, он действительно любит её.       Возможно, сильнее, чем стоило.