Антология драбблов.

             Он любит её. Правда любит: сильно, глубоко и бескорыстно. Любит до скрежета в зубах, др боли под ребрами, и поэтому так больно потому что Мэйбл Глифул - безупречная скульптура, выточенная из льда, яда и чистого нарциссизма. Чрезвычайно умная, ослепительно красивая стерва-садистка, для которой чужие эмоции - лишь глина в её ухоженных руках.       Уилл знает: если она догадается, если хоть на секунду уловит этот жалкий, трепетный импульс в его взгляде это станет его концом.       Ее извращенный, гениальный мозг  извлечет из этого выгоду. Она превратит его любовь в самое изощренное орудие пытки, будет дергать за ниточки его привязанности, заставляя плясать на раскаленных углях, и наслаждаться тем, как когда-то великий демон ломает себя вновь и вновь, лишь бы угодить ей.       Поэтому Уилл молчит.       Это не сложно, потому что он всегда был тенью. Бесшумной, послушной и удобной. Он плетется за ней хвостиком по бесконечным коридорам поместья Глифул, считая гулкие удары её каблуков о паркет.        Цок, цок, цок - как метроном, отсчитывающий секунды его рабства.       Он выполняет все её поручения, даже самые унизительные, даже самые жестокие.        «Подай», «принеси», «запугай», «уничтожь», «не мешай».        Уилл делает это, опуская глаза, пряча дрожь в руках за спиной. Он молчит, когда она кричит на него за остывший чай. Молчит, когда её магия хлещет его по ментальному полю, оставляя ожоги, которые не заживают неделями.       Мэйбл, наверняка, считает, что так и должно быть. В её картине мира существуют только хищники и жертвы, хозяева и слуги.        Она не замечает подвоха в его покорности, списывая всё на страх и магические оковы. Что, впрочем, неудивительно. Такие светлые, искренние чувства, как любовь, самопожертвование или нежность, для такой законченной социопатки чужды. Она просто не имеет органа, которым можно было бы это почувствовать.       Мэйбл Глифул любит только себя.        И, возможно, совсем чуть-чуть, власть.       Иногда Уиллу приходится наблюдать за её спектаклями. Он стоит в углу, сливаясь с синими шторами в ее прострой, готической спальне, и смотрит, как она преображается. С лица исчезает привычная надменная гримаса, взгляд теплеет, голос становится мягким, мелодичным, как песня Сирены.        Она играет влюбленную дурочку перед Гидеоном Пайнсом.       — О, Гидеон, ты такой милый! — воркует она, хлопая ресницами, касаясь его плеча, завлекая бедного парня байками о любви, сравнивая их с Ромео и Джульеттой.        Уилл чувствует, как его внутренности выворачивает.  Он знает, что это ложь. Знает, что за этой влюбоенной улыбкой лишь холодный расчет. Ей плевать на «жалкого деревенщину», ей нужны лишь дневники и те древние артефакты, что Пайнс по наивности прячет в сыром подвале своего дома.        Но видеть как она дарит кому-то [пусть даже фальшивую] ласку, о которой Уилл не смеет даже мечтать, все равно невыносимо.       Когда дверь за Гидеоном закрывается, маска мгновенно спадает. Мэйбл брезгливо вытирает руку, которой касалась плеча Пайнса, и поворачивается к нему. В её ледяных глазах снова тот самый холодный блеск, который режет Уилла глубже любого ножа.       — Чего застыл? Принеси гримуар. Мне нужно больше силы, чтобы взломать защиту этого идиота.       — Да, Госпожа, — поклоняется Уилл, пряча горькую, поломанную улыбку.        Пусть она презирает его. Пусть использует. Пусть считает ничтожеством. Пока она позволяет ему быть рядом, пока он может дышать с ней одним воздухом, он будет терпеть.             Ведь в его искаженном, перевернутом мире даже её ненависть лучше, чем безразличие.