Проси прощения

Я стоял перед зеркалом и смотрел, как кровь медленно пропитывает остатки куртки, стекает по пояснице и капает на кафельный пол. Кап. Кап. Кап. Капало ровно, мерно, гипнотически. Надо было что-то делать. Раздеться. Достать аптечку. Наложить швы. Но руки висели плетьми, а в голове было пусто — только эта дурацкая мысль крутилась: «Вот бы Вита сейчас не увидела меня таким». Дверь ванной открылась без звука. Я даже не вздрогнул — не было сил. По запаху вишни понял, что Мудзан зашёл. По холоду за спиной — что он встал совсем близко. — Ты просто стоял и истекал кровью, — констатировал он без вопроса в голосе. — Ага, — ответил я в зеркало. — Люблю эстетику. — Глупо. — Умный весь из себя, — огрызнулся я, но вышло слабо, почти ласково. — Ты меня зашивать пришёл или добивать? Мудзан шагнул вперёд, и я почувствовал его пальцы на своём плече — здоровом, левом. Аккуратно отвёл мою руку в сторону, сдвинул рваную ткань куртки, осмотрел спину. — Глубоких нет, — сказал он. — Но резано много. Будешь похож на швейную подушку. — Спасибо, что выбрал такое красивое сравнение. Он не ответил. Просто щёлкнул пальцами, и свет в ванной погас — но темнота не наступила. Вместо этого в воздухе зажглись сотни крошечных, холодных огоньков, похожих на светлячков. Они облепили плитку, раковину, зеркало, и я вдруг увидел себя со стороны — бледного, грязного, с запёкшейся кровью на шее и руках. — Раздевайся до пояса, — скомандовал Мудзан. И добавил, заметив моё колебание: — Я уже видел твоё тело, не забывай мы как-то тут трахались. Не строй из себя недотрогу. — Я не строю. Я просто... устал. — Устанешь — упадёшь. Я поднимать не буду. Но когда я, морщась, стянул куртку и майку, оставшись голым по пояс в этом странном холодном свете, Мудзан вдруг замолчал. Долго смотрел на мою спину — на старые шрамы, которые остались от прежних встреч с демонами, и на новые, только что нанесённые. — Сколько тебе лет? — спросил он вдруг. — Двадцать пять, — ответил я, не понимая, к чему он клонит. — Двадцать пять, — повторил Мудзан задумчиво. — А похож на сорок. Измотанный, в шрамах, с младенцем на руках и без женщины. Как ты вообще дожил до этого возраста? — Ты меня спрашиваешь или себя? Тишина. Холодные пальцы легли на поясницу, чуть выше копчика, и я вздрогнул — не от боли, от неожиданности. — У тебя здесь старая рана, — сказал Мудзан. — Позвоночник. Кто-то пытался тебя перерубить? — Один высший демон. Года три назад. Я думал, ты знаешь. — Я не слежу за каждым твоим боем, человек. — А зачем тогда сказал, что я — твоя собственность? — спросил я, глядя в зеркало на его отражение. — Следил бы — знал бы. Мудзан усмехнулся. Коротко, без тепла. И начал зашивать. На этот раз я не выл. Не стонал. Просто сжимал край раковины так, что костяшки побелели, и смотрел в одну точку на кафеле. Боль была терпимой — не потому, что стало легче, а потому, что куда-то ушло всё лишнее. Осталось только дышать. И терпеть. — Ты молодец, — неожиданно сказал Мудзан, когда закончил с последним порезом. — В прошлый раз орал как резаный. — Я и сейчас резаный. — Не умничай. Он снова лизнул раны. Длинно, медленно, от поясницы до лопаток. Я чувствовал, как холодный язык проходит по горячей коже, и это было... странно. Не больно. Не приятно. Чуждо. Как будто тебя лечит не живое существо, а механизм, который вдруг научился нежности. — Где Вита? — спросил я, когда он закончил. — В детской. Я поставил барьер. Ни один демон не пройдёт. — А ты пройдёшь? Мудзан фыркнул, вытер руки о полотенце — моё, старое, с дыркой на углу — и сказал: — Я его поставил. Могу и снять. Он отошёл, и я наконец смог выдохнуть. Спина горела, но горела правильной болью — той, которая говорит, что раны закрываются, а не расходятся. Я повернулся к нему лицом, и только тогда заметил, как он выглядит. Мудзан стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Без рубашки, босой, в брюках, забрызганных чужой кровью — он был похож на человека. На очень опасного, очень сильного, но человека. Только глаза выдавали. Глаза были древними, как мир, и пустыми, как колодец, в который никто не кидал монет. — Ты как маленький, — сказал он вдруг. — Ничего не можешь без демона под рукой. — Что значит «маленький»? Я тебя не звал. — Закричал так, что стены тряслись. — Это был крик отчаяния, а не призыв на помощь. — Разница несущественна. Я хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что он был прав. Я действительно ничего не мог один. Не против этих тварей. Не против их писем. Не против тьмы, которая подбиралась всё ближе, несмотря на все мои попытки спрятаться за пелёнками, кашей и детским смехом. — Я хочу есть, — сказал я, просто чтобы что-то сказать. Мудзан удивлённо поднял бровь. — Ты только что потерял литр крови, и ты хочешь есть? — Я всегда хочу есть. Нервы. Он помолчал. Потом развернулся и вышел из ванной, бросив через плечо: — Одевайся и иди на кухню. Я посмотрю, что у тебя в холодильнике. — Ты умеешь готовить?! — крикнул я ему в спину. — Нет. Но ты научишь. Я стоял посреди ванной, голый по пояс, в свете сотен холодных светлячков, и пытался осознать, что только что произошло. Король демонов зашил мою спину. Король демонов поставил барьер над моей дочерью. Король демонов собирался готовить мне еду. Добровольно. — Нет, ты точно сошёл с ума, — повторил я своему отражению. Отражение на этот раз пожала плечами. Мол, не я первый, не я последний. Я натянул чистую футболку — нашёл в шкафу самую мягкую, чтобы не натирала швы. Накинул сверху старый свитер. Вышел на кухню. Мудзан стоял у открытого холодильника и задумчиво перебирал содержимое. Яйца. Молоко. Вчерашний суп. Банка с детским пюре. Половинка лимона, завёрнутая в пакет. — У тебя нет мяса, — констатировал он с таким видом, будто это было личное оскорбление. — А ты мясо ешь? — Я вообще не ем. Но ты ешь. А у тебя нет мяса. — Я не успел купить. Демоны, дети, докá... — Завтра купишь. — Да что ты командуешь? Мудзан закрыл холодильник, повернулся ко мне и посмотрел так, что я сразу пожалел о своих словах. — Потому что, — сказал он чеканно, — если ты умрёшь от голода или анемии, это будет не третья сторона. Это буду я, потому что я недосмотрел. А я не собираюсь проигрывать какой-то твари из ничейной земли. — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берёшь? Он шагнул вперёд. Я не отступил — просто не успел. Он оказался прямо передо мной, глядя сверху вниз (а ведь я не маленький, но он всё равно выше), и тихо сказал: — Мне не кажется. Я решаю, кто и когда тебя убьёт. И это буду не они. Не сегодня. Не завтра. И не через три дня. Ты это понял? Я смотрел в его глаза — тёмные, глубокие, бездонные — и вдруг понял, что не боюсь. Вообще. Усталость, боль, кровь — всё это отступило куда-то, оставив место странной, почти детской уверенности: с этим монстром моя дочь будет в безопасности. По крайней мере, от других монстров. — Понял, — выдохнул я. — Хорошо. — Он отвернулся и снова открыл холодильник. — Тогда учи меня варить этот... суп. — Суп не варят. Его разогревают. — Какая разница. Я подошёл к плите, достал кастрюлю и устало усмехнулся. — Дай мне нож. Нарежу хлеб. Мудзан протянул нож. Идеально острый — наверняка точил демонской магией. Я взял, покрутил в руках и вдруг спросил: — А что будет через три дня? Когда я пойду на кладбище? Мудзан замер на секунду. Потом медленно, очень медленно сказал: — Через три дня я пойду с тобой. — Ты же сказал, что тебя туда не пускает. — Сказал. — Он повернулся ко мне, и в его глазах горело что-то твёрдое, нечеловеческое. — Но не сказал, что не найду способ прорваться. Ничто не закрыто для меня навсегда. Ничто. Я не знал, что ответить. Просто поставил кастрюлю на плиту, зажёг газ и начал резать хлеб, стараясь не смотреть на Мудзана. Он стоял рядом. Холодный, сильный, чужой. И почему-то единственный, кто в этом доме не хотел моей смерти. Только моей жизни. Как своей вещи. Когда-нибудь это станет проблемой. Но не сегодня. Сегодня я просто хотел съесть суп, лечь рядом с Витой и услышать, как она во сне скажет «папа» ещё раз. А всё остальное — подождёт.