Проси прощения

Улыбка сползла с моего лица быстрее, чем Вита успела оторвать погрызенную ложку от зубов. Потому что в ту же секунду, когда я подумал про ад, за окном что-то изменилось. Небо потемнело. Не как перед грозой — а как будто кто-то накрыл двор чёрным, дымчатым стеклом. Бабка на лавочке исчезла. Дети с мячом — тоже. Даже деревья перестали качаться. Тишина. Мёртвая, ватная, неправильная. А самое главное настолько жуткая что мурашки пробежали. Я прижал Виту к груди и сделал шаг назад от окна. — Только не сейчас, — прошептал я. — Только не при ней. Но миру было плевать на мои молитвы. Из угла комнаты, прямо из пустоты между холодильником и стеной, потекла тьма. Не та, знакомая, в которую шагал Мудзан. Другая. Густая, маслянистая, с каким-то зеленоватым отливом, будто разлитая нефть. Она не просто заполняла пространство — она точила его, разъедала, оставляя за собой дыры с рваными краями. И из этой тьмы вышли двое. Нет. Не вышли. Вытекли. Выплыли как тина из болота. Те, что были похожи на вчерашнего — те же слишком длинные руки, те же пустые глаза-колодцы. Но меньше размером. Моложе, что ли. И явно слабее — потому что если бы главный наведался среди бела дня, я бы уже был мёртв. А эти двое топтались на пороге кухни, скалились и не решались нападать первыми. — Ты ранен, — прошипел один, облизывая тонкие губы. — Кровь пахнет. Сла-а-адко. — Оставьте нас в покое, — сказал я, пятясь к коридору. Катана осталась в детской. Идиот. Третий раз за сутки. — Нельзя, — ответил второй, и в его голосе прозвучало почти сожаление. — За тобой приказ. Забрать живым. А детёныш — бонусом. Вита замерла у меня на руках. Не плакала. Не дышала почти. Смотрела на тварей широко раскрытыми глазами, и в них не было страха — одно чистое, нечеловеческое любопытство. Как будто она видела таких каждый день. — Я сам пойду, — сказал я, понимая, что это ложь. — Отпустите ребёнка, и я ничего не сломаю. Твари переглянулись. И рассмеялись. Тонко, стеклянно, на одной высокой ноте. — Он думает, — проскрипел первый. — Он думает, что ему есть что-то выбирать. Они двинулись одновременно. Не ко мне — в разные стороны, окружая. Я дернулся к выходу из кухни, но второй оказался быстрее — перекрыл проход, выставив перед собой руки с длинными, грязными когтями. Первый шёл прямо. Медленно. Смакуя.Наслаждался моментом, будто взял главный приз. Я сделал единственное, до чего додумался в эти секунды. Развернулся спиной к твари, прикрыл Виту собой, вжал её в грудь и заорал — громко, дико, не своим голосом: — МУДЗАН!!! На секунду ничего не произошло. Первый когтил меня по спине — я почувствовал, как рвётся ткань, потом кожа. Тепло побежало вниз. Я устоял. Вжал Виту сильнее. — Ещё раз крикни, — прошептала тварь мне в затылок, — и я вырву ему глотку раньше, чем твой покровитель успеет чихнуть. Второй оказался рядом, тянул свои склизкие пальцы к моей руке, к Витиной ножке. Я крутанулся — ударил его локтем левой руки. Попал. Тварь взвизгнула, но не отлетела, только разозлилась. — Забираем, — скомандовал первый. И тут воздух сжался. На этот раз — стремительно, как удар бича. Даже я, привыкший к появлению Мудзана, не успел моргнуть. Просто в следующее мгновение оба демона уже лежали на полу, придавленные к доскам невидимой тяжестью. Они дёргались, хрипели, пытались подняться — но что-то держало их намертво. Мудзан стоял в дверях кухни. Без рубашки — я впервые видел его без этого дурацкого белого костюма. Торс, покрытый странными, пульсирующими венами, казался выточенным из мрамора. Он смотрел не на меня, не на демонов — на Виту. Маленькую, прижатую к моей окровавленной груди, живую и невредимую. — Они тебя коснулись? — спросил он. Спокойно. Слишком спокойно. — Спина, — выдохнул я. — Неглубоко. Мудзан перевёл взгляд на тварей. И улыбнулся. Такой улыбки я у него никогда не видел — тонкой, предвкушающей, почти сладкой. — На моей территории, — сказал он, обращаясь к ним, как к нашкодившим щенкам. — В моём городе. В доме моей собственности. И вы посмели? Первый демон захрипел что-то нечленораздельное. Второй просто бился в конвульсиях. — Кто вас послал? — тихо спросил Мудзан. Молчание. — Я спросил, кто? — Он шагнул вперёд, и пол под его босой ногой пошёл трещинами. Первый вдруг дёрнулся — и развалился. Просто рассыпался на чёрные хлопья, как гнилая бумага на ветру. Второй заверещал, попытался отползти, но Мудзан наступил ему на голову. — Больше некому сказать, — холодно констатировал он. Нажал. Хруст. И второй исчез — только маслянистая лужа осталась на моём кухонном полу. Стало тихо. Очень тихо. Мудзан повернулся ко мне. Я всё ещё держал Виту, которая наконец заплакала — тоненько, испуганно, захлёбываясь. И от этого плача у меня разрывалось сердце. — Ты ранен, — повторил Мудзан, глядя на мою спину. Сказал это так, будто речь шла о погоде. — Снова. — Да пошёл ты, — прохрипел я, пытаясь укачать Виту дрожащей левой рукой. — Они пришли днём. Среди бела дня. Ты говорил, что такое невозможно. — Я ошибался. — Он произнёс это без тени смущения, словно признать ошибку для него было так же просто, как для меня — моргнуть. — Это не наши. У них другие правила. Он подошёл ближе, и я попятился. Но не успел — Мудзан уже оказался за спиной, и его холодные пальцы коснулись рваных краёв на моей куртке. — Сними. — Не при Вите. — Тогда отдай её мне. Я замер. Мир остановился. Вита орала, заливая мне всю грудь слезами и соплями, а я смотрел в глаза Мудзана и видел там что-то такое, чего раньше не замечал. Не интерес. Не голод. Не жажду крови. Осторожность. Почти нежность. Едва различимую, припрятанную глубоко внутри, но — живую. — Ты… возьмёшь её? — не поверил я. — Я подержу, пока ты зашьёшь спину, — поправил он, и в голосе вдруг прорезалась усталость. — Я не ем детей. Не настолько я опустился. Я смотрел на него ещё секунду. Пять. Десять. Потом — не знаю, что на меня нашло — протянул ему Виту. Он взял её так, будто она была из стекла. Осторожно, неуклюже, но бережно. Одна его рука поддерживала голову, другая — спинку. Вита, почувствовав холод, на секунду затихла, уставилась на Мудзана заплаканными глазами — и вдруг всхлипнув, ухватила его за палец. Он замер. Весь. По-настоящему застыл, как статуя. — Дядя, — сказал я тихо. — Помнишь? Для неё ты просто дядя. Мудзан медленно опустил взгляд на маленькую ручку, сжимающую его идеальный, никогда ни к кому не прикасавшийся палец. И сделал то, чего я не ожидал. Он улыбнулся. Не своей обычной — хищной, опасной. Нет. Другой. Растерянной. Потерянной. Такой улыбкой улыбается человек, который вдруг понял, что всю жизнь бежал не туда. — Дядя, — повторил он шёпотом, пробуя слово на вкус. — Что ж... пусть будет дядя. А потом посмотрел на меня. Взгляд стал прежним — острым, властным, но где-то на дне всё ещё теплилось то, чему я не мог дать названия. — Иди зашивай спину. — Он кивнул в сторону ванной. — Я посторожу. Я пошёл. Шатаясь, держась за стены, но пошёл. Остановился в дверях, обернулся. Мудзан стоял посреди разгромленной кухни с младенцем на руках, в старых брюках и без рубашки, окружённый маслянистыми лужами того, что минуту назад было демонами. И он... качал Виту. Неловко, неумело, но искренне. — Дядя, — пискнула Вита уже спокойнее, утыкаясь носом в его ледяную ключицу. — Дядя, — эхом отозвался Мудзан. Я отвернулся. У меня не было сил на то, чтобы осмысливать это сейчас. Кровь текла по спине, плечо ныло, и где-то впереди ждали три дня — до того момента, когда мне придётся идти на старое кладбище. А может, и не три уже. Может, меньше. Но Вита была жива. И в руках — кого? Того, кого я боялся больше всех на свете, раньше. И этот «кто» доказано не хотел есть моего ребёнка. Более того — он его качал. Я закрыл дверь ванной, прислонился лбом к холодному зеркалу и позволил себе рассмеяться. Тихо, истерично, слёзно. — Ты сошёл с ума, — сказал я своему отражению. — Ты окончательно, бесповоротно сошёл с ума. Отражение кивнуло. Потому что возразить было нечего.