Ласточка на ступеньках

Прислонив велосипед к изгороди, Дик толкает калитку — привычно, как свой — и идёт по дорожке; гравий тихонько похрустывает под ногами. По бокам — густо сплетённые стебли, налитые распускающиеся бутоны — красные, оранжевые, жёлтые, невозможно яркие. Айри всякий раз, проходя мимо изгороди, косится на них с восхищением, твердит, что их вывезли из самого Кэналлоа и гадает, как же им удалось прижиться на негостеприимной северной почве. Дику на цветы плевать. И на дом плевать, аккуратный, изящный, с белой башенкой и просторным крыльцом, увитым виноградом. Дик сюда приходит подзаработать, а платит хозяин честно — и на том спасибо. Обычно Дик взбегает по ступенькам и стучится, но сегодня хозяин отдыхает в кресле-качалке с журналом в руках. Рубашка, джинсы — как ему не жарко-то, Дик, была бы его воля, вовсе бегал бы в одних плавках, но на работу вроде как несолидно. Дик здоровается с хозяином — тот рассеянно кивает, не отрываясь взглядом от журнала — снимает с плеча рюкзак, достаёт баночки с краской. Присаживается на корточки у крыльца, примериваясь к бокам ступенек. — Ласточку рисуем, как договаривались, эр Алва? Хозяин вновь кивает, не оборачиваясь — похоже, ему всё равно, хоть ласточку, хоть ворона. Ну и пускай. Дик проворно отвинчивает крышки синей, чёрной, серой, серебристой краски, морщится от резкого запаха. Едва-едва касается камня самой тонкой кисточкой, намечая контур. Хорошо. Здесь он провозится до вечера, а как начнёт темнеть, на реке он уже точно не столкнётся ни с матерью, ни с сёстрами — можно будет пойти прыгать с мостков и раскачиваться на верёвках. А потом, как наплаваешься до нытья в мышцах, до мурашек — самое время переодеться и дуть на остановку, как раз к последнему автобусу. Сорок минут — и он в Олларии, можно на заброшке с пацанами тусить, можно в «Кольцо Гальтары», если там Альдо на входе — он пропустит… Мать назавтра опять истерить начнёт, ну и кошки с ней. Что она ему сделает? Запереть — пусть попробует. А денег карманных лишит — не беда, Алва с ним как раз сегодня рассчитается. Дик тихонько хмыкает, прорисовывая крыло: не зря он всё-таки с соседом познакомился. Практически на спор: Айри была уверена, что Дикон и подойти к нему не решится, а если уж заговорит — профессор Алва его в два счёта выставит. Но знакомство таки состоялось, и профессор Алва, хоть и ехидничал, не спешил посылать Дика к кошкам. Наоборот, у них как-то быстро повелось, что Дикон выполнял для него всякие мелкие поручения и получал за это вознаграждение — пару суанов, иногда и больше. На кой профессору взбрело в голову нарисовать ласточку на лестнице, Дик понятия не имел — и не спрашивал. Он давно себе уяснил: в чужие дела без спросу лезть не стоит, и, уж конечно, нельзя никому позволять лезть в свои. — Что вы там бормочете, юноша? Голос негромкий, но слышно отчётливо. Дик поспешно поднимает голову, оборачивается: — Я говорю, никому в мои дела лезть не надо. — А что — лезут? — брови выразительно приподнимаются, профессор опускает журнал на колени. Он смотрит очень серьёзно — и именно по этой-то серьёзности Дик прежде всего понимает, что над ним посмеиваются. Поначалу его такое бесило, а теперь ему как-то всё равно. С привычкой Алвы стебать всё, что движется, он ни кошки не сделает, зато Алва действительно никогда не лезет с поучениями и советами. — Ага, — Дик широко скалится, отбрасывает со лба влажные волосы. — Мать задолбала, дырку скоро в башке просверлит: учись, не кури, по дворам не шляйся. А мне эта учёба до задницы Леворукого, — Дик с удовольствием проговаривает богохульство и не сводит глаз с невозмутимого лица Алвы. — Кстати, знаете, что она про вас говорила? — Догадываюсь, — лениво роняет Алва, вытягивая ноги в кресле, — учитывая, что покойного Эгмонта лишили кафедры именно с моей подачи. — Во-во, — Дик хмыкает, — она мне к вам ходить запретила. — Очень действенный запрет, — Алва усмехается, и улыбка Дика вновь разъезжается до ушей. — А чё она, в самом деле, — он отворачивается, старательно вглядываясь в силуэт ласточки. — Я сам решаю, к кому ходить. Тем более, вы платите. Алва смеётся, и Дик недовольно встряхивает головой. Волосы падают на лоб, лезут в глаза, но пальцы уже перепачканы в краске, смывать её потом с волос — замотаешься. Вообще-то, если бы эр Алва не платил, Дик бы всё равно к нему ходил, наверное. Он иногда вещи интересные рассказывает — про операции свои, про то, где в теле какой орган и что с ними надо делать, чтобы они работали нормально, про госпиталь. Чаще он, правда, на Дика смотрит как на стенку — но если уж Дику приспичит что-нибудь рассказать самому, не затыкает его. А кому ещё рассказывать, на самом-то деле? Айри сообразительная, но она ещё дитё. А со своими — с Арно, с Катершванцами — не всяким поделишься. Волей-неволей прикидываешь, как выглядеть будешь, что про тебя подумают. А Алва — да плевать на его мнение. В начале лета, вон, Дик прибежал к нему с упаковкой шадди, которую Алва велел привезти из Олларии, и, не дожидаясь, пока скажут выметаться, выпалил: «Я вчера с одноклассником трахнулся, прикиньте». Алва повертел в руках упаковку, проверяя, то ли, что надо, и, убирая в шкаф, бросил что-то насчёт любознательности и насчёт того, что сам он опробовал любовь по-гайифски уже в академии, а потом поинтересовался, пользовались ли они гондонами. Вот тут Дик запоздало покраснел до самой шеи и буркнул, что они не так уж чтоб совсем, просто — руками и ртом… «Разумно для первого опыта, — заметил Алва, достал разделочную доску и принялся что-то нарезать — кажется, для салата. Дик аж загляделся, как быстро и ловко мелькали его руки, а потом Алва добавил: — Минет в презервативе — звучит на редкость безвкусно во всех смыслах. Но всё же имей в виду, что ВИЧ передаётся и через ранки в полости рта. На твоём месте я бы выбирал придирчиво». И всё. Ни увещеваний, ни обвинений, ни требований сходить к врачу, ничего такого, что, по мнению матери и учителей, должен делать в таких случаях «любой неравнодушный человек». Как же всё-таки здорово, что эру Алве на Дика действительно плевать. Дик привстаёт на одно колено, щурится, наклоняя голову, разглядывая ласточкино оперенье. Вроде нормально? Или потемней? — Эр Алва, — тихо зовёт Дик, а потом повышает голос, но всё без толку: профессор чем-то бесконечно занят в своём планшете и бровью не ведёт. Дик откладывает кисточку, аккуратно прикрывает банку крышкой, борясь с желанием пнуть её, и подходит к плетёному креслу, разглядывая острый профиль, к которому за недели на даче так и не пристал загар. — Эр Алва, — Дик опускает руку в карман шорт, достаёт пакетик с поблескивающими мелкими кристалликами. — Гляньте, чё есть. Алва слегка поворачивает голову, тонкие губы недовольно сжимаются — и приоткрываются в удивлении, синие глаза прищуриваются. Дик, довольный произведённым впечатлением, рисуясь, подбрасывает пакетик на ладони. — Чистая, без примесей, — прищёлкивает языком. — У поставщика точка накрылась, говорят, так что раздал почти за бесценок. — Свежо предание, — эр Алва усмехается уголком рта. — Да вы не беспокойтесь, — у Дика в горле что-то быстро-быстро колотится, как на «торкских горках», когда вагончик подъезжает к крутому спуску, — к сакотте за сколько привыкают — раз за десять? Я попробую только. — Бывает, и за пятнадцать, — Алва невозмутимо кивает. — Кстати, ты знаешь, как определить, точно ли порошок без примесей? Дик мотает головой: про такое Альдо ничего не говорил. — Смотри: берёшь на кончике пальца, отсыпаешь в чистый стакан. И заливаешь жидкостью с кислотной средой, уксус подойдёт. Чистая сакотта растворится — и всё. А вот её сочетание с синтетическими примесями даёт бурную реакцию, с шипением, с пузырями. — А, — Дик кивает. — Если примеси, то вдыхать нельзя, да? Алва смеётся, откидываясь на подушку. — Вы забавляете меня, юноша. «Нельзя» — с точки зрения кого? Если закона, то ему нет разницы, чистая сакотта или нет. Если с вашей собственной точки зрения, то решать только вам. Просто, принимая решение, надо учитывать, что большинство синтетических примесей вызывают привыкание за один-два раза и необратимо разрушают нервные клетки. За год-полтора вы сгниёте заживо. На чистой же сакотте можно протянуть достаточно долго — и даже не сразу растерять физическую форму. Мой бывший однокурсник пристрастился к ней в академии, и это не мешало ему брать первые места во всех студенческих соревнованиях. — Правда? А нам в школе говорили, что от сакотты слабеют. И тупеют. И вообще это Закат при жизни. — Закат? — в глазах Алвы вспыхивает интерес. — Любопытно. Тот мой приятель сравнивал своё состояние с блужданием по Лабиринту. — Лабиринт? — Дик озадаченно морщится. Из гальтарских сказаний он мало что помнит. — Ну, знаете, тёмные узкие коридоры, из которых нет выхода — и лиловые твари, готовые наброситься на тебя на каждом углу, — Алва пожимает плечами. — Это он так говорил в моменты просветления, когда меня пускали к нему. Один раз, правда, не уследили, и я вошёл к нему в палату, когда у него было обострение абстинентного синдрома — ломки, по-простому… Алва подаётся к Дику ближе, и Дик инстинктивно наклоняется, ожидая, что ему что-то скажут совсем тихо — и у него внутри всё обрывается от пронзительного, нечеловеческого вопля, вырвавшегося у Алвы. Дик отскакивает, руки дрожат, а Алву выгибает в кресле, трясёт, голова неестественно запрокинута, рот разинут, и из уголка по подбородку стекает слюна. И он кричит, не замолкая, и в этом крике столько боли и ужаса — Дику хочется сбежать, но он не в состоянии сойти с места, он хочет помочь — но не может сделать и шагу… Алва замолкает, вдыхает глубоко, шумно и вытирает губы запястьем. — Эр Рокэ, — шепчет Дик, и где-то внутри его уже отпускает, облегчение подкатывает к горлу горячей волной — и хочется плакать. — Вот как-то так, — произносит Алва, усаживаясь в кресле удобнее. — Как-то так это выглядело. Из палаты моего приятеля я унёсся, будто за мной гнался Леворукий — и в следующий раз входил туда не без тревоги. — Так вы нарочно? — Дик отступает на шаг, пальцы сжимаются в кулаки. — Нарочно это устроили? Да вы… вы… — Я? Отродье Леворукого, Закатная тварь, человек без чести и совести — и ещё множество прозвищ, которыми меня наградили любезные коллеги, — невозмутимо роняет Алва, — вам даже не нужно напрягаться и выдумывать что-то своё. — Нельзя… нельзя же так! Нельзя! Голос Дика срывается, он спешно отходит, принимается кидать кисти и краски в рюкзак. Кресло тихонько скрипит, на дорожке слышны лёгкие шаги. — Самое забавное, что и я злился на того приятеля. Притом, что вас я разыграл, а он никак не мог контролировать то, что с ним происходит. Притом, что мне доводится видеть людей в самом разном состоянии, в том числе напоминающих куски замороженного мяса. Притом, что мне до мелочей известен механизм абстиненции. Но шёл я к человеку, а не к Закатной твари, способной воспринимать только боль — и кричать о ней. Дик медленно поднимается, отряхивает колени, встречаясь со спокойным, внимательным взглядом Алвы. Перекладывает лямку рюкзака из руки в руку. — Я сейчас не дорисую, — буркает он, косится на свои взмокшие ладони, подрагивающие пальцы. Алва пожимает плечами. — Значит, в другой раз. Хочешь, заварю травяной сбор? Ты можешь пока на веранде отдохнуть. — Не, не надо, — Дик встряхивает головой. — А этот ваш приятель, ну… вы же потом к нему всё-таки пришли? Да? — Да, на следующий день. Я и сейчас его временами навещаю, — Алва хмыкает, — когда его в больницу забирают. — Сейчас? Он до сих пор… — Я же вам говорил, юноша, на сакотте живут долго. Алва идёт к калитке, и Дик машинально направляется за ним. Буркает что-то прощальное, разглядывая бледное лицо с резкими чертами, совершенно такое же, как всегда — да здоров он! здоров! Дик, ты кретин, не хватало ещё из-за этого придурка заморачиваться! — вскакивает на велосипед и катит вниз по узкой улочке, поднимая столбик пыли. Тело привычно заворачивает к реке, какое-то время Дик едет берегом вдоль полоски камышей. Останавливается в тихом месте — здесь нет нормального спуска, тропинка круто обрывается в воду, поэтому сюда и не ходит почти никто. Жарко. Дик стягивает пропахшую краской футболку через голову. С утра представлял, как выберется поплавать, а сейчас лезть в воду нет настроения. Да вообще ни на что нет. Дик ругается сквозь зубы, лезет в карман за бутылочкой минералки — и вместе с ней пальцы нащупывают пакетик с порошком. Он достаёт его, вертит в руках, и к горлу подкатывает кислая тошнота, перед глазами вдруг мелькает размазанная по асфальту тушка ызарга — он видел её по пути из Олларии. Дик дёргает целлофан раз, другой, и наконец он рвётся с треском. Порошок сыплется в воду серой струйкой. Выбросить пакет некуда, Дик мнёт его, уталкивает в карман, отходит выше по течению и нагибается к воде. Зачерпывает горстью, умывается, вздрагивая от прикосновения холодных капель к коже. Потом он ложится на землю, подперев ладонями подбородок, глядя, как бегут по воде золотые солнечные искры. Тело наливается теплом, сонной усталостью. Отдохнуть, полежать немного, а поплавать можно и потом. Да хоть завтра, с самого утра. И дойти, глянуть, как там ласточка, не смазалась ли. Крыло точно поправить надо.