Ласточка на ступеньках

Дик стучит в дверь, и гулкий звук заставляет его самого поморщиться. Костяшки пальцев ноют, где-то внутри царапается досада: примчался, не мог до завтра подождать, было бы из-за чего! Меньше надо дурацкие сайты листать, всё равно там ничего толкового не скажут. Ветер забирается под ворот худи, холодит спину. Дик поддёргивает плотную ткань, стягивает завязки на шее. Сильнее всего сейчас хочется отступить в тень яблонь, аккуратно поднырнуть под ветки и пройти к забору, аккуратно прикрыть за собой калитку. Алва, может, в наушниках — и не слышал вовсе, или подумал, что это яблоки на крыльцо падают, или ему просто лень подниматься — вот и хорошо… но нет, внутри что-то стукает, и дверь приоткрывается. Хозяин дома на пороге — босиком, в тёмной футболке и шортах, волосы, кажется, влажные. За его спиной приоткрыта дверь в комнату, света хватает, чтобы разглядеть удивлённо приподнятые брови: — Ричард? Что-то случилось? Дик мотает головой. Вот в такие моменты и чувствуешь себя полным придурком — и, главное, не понимаешь, какая тварь закатная тебя под локоть толкнула. — Извините, эр Алва, — буркает, задирая подбородок. — Я думал посоветоваться — а у вас свет горит, решил, вы ещё не спите… — Я не сплю, — невозмутимо роняет Алва и отходит, давая ему шагнуть внутрь — отрезая тем самым пути к отступлению. — Заходи. Ты как насчёт тизана? Есть чёрный, есть травяной морисский. Его рука тянется к выключателю на стене, и Дик неуверенно произносит, прикрывая за собой дверь: — Эр Алва, а можно… так? А то у меня весь вечер голова разламывается. — Знакомо, — Алва оборачивается к нему. — Я бы зажёг торшер, если не возражаешь. По глазам бить не будет — и соли вместо сахару не насыплем. — Давайте, — Дик почти не глядя отыскивает спинку плетёного кресла, опускается в него, вытягивая ноющие ноги. — Да не стоит беспокоиться, эр Алва, мне не хочется пить. — Ну, я выпью тогда. Кнопка щёлкает, из-под тёмно-синей ткани абажура веранду заливает ровный неяркий свет. Алва открывает дверцу шкафа, достаёт какие-то коробочки — по стене, по краю стола наискось сползает густая тень. У Дика под ногами, наверное, такая же — лень наклонить голову и посмотреть. Что-то сыплется с тихим шорохом, в ноздри забивается сладковато-травяной запах. Пару секунд Дику кажется, что он вот-вот чихнёт, но желание проходит, остаётся ощущение чего-то умиротворяющего, обволакивающего. Снова щелчок — это чайник; Алва, наверное, залил воды. Тихие, лёгкие шаги по дощатому полу, звук отодвигаемого кресла. Алва садится рядом, на белом, резковато очерченном лице Дику видятся холодные отсветы, тень синевы — это всё лампа. — Ну, рассказывай. И правда, рассказывать нужно, даже если веки слипаются и в затылке тяжелеет. Не клевать носом же он сюда пришёл в двенадцатом часу ночи. — Я реально не хотел дёргать вас, эр Алва, — Дик с нажимом проводит ребром ладони по лбу. — Просто к врачу ехать стрёмно, да завтра, наверное, и не принимают — выходной… В общем, помните, я вам рассказывал, как мы с Ди в посёлок ходили? — Как на твою сестру собака кинулась? — тёмные брови сосредоточенно сдвигаются. — Помню. — Ну вот, я её отогнал тогда — собаку то есть… Но я не говорил, — Дик медлит пару ударов пульса и, решившись, поддёргивает рукав худи. Плотная ткань цепляет засохшую корку — он слабо морщится. Алва придвигается ближе, слегка сощурившись, рассматривая два почти ровных тёмных полумесяца чуть выше запястья. — Повязку ты поторопился снять, — прохладные пальцы обхватывают предплечье, легонько поворачивают. — Но заживает хорошо, признаков воспаления я не вижу… хотя, конечно, стоит посмотреть при нормальном освещении. Он тебя беспокоит? — Да не, — Дик пожимает плечами, — чешется немного. Я так-то уже, считай, забыл про него — а сегодня с вечера как-то муторно, не то простудился, не то… Подумал — дай у вас спрошу. — Да нет, не похоже на местную инфекцию, — костяшки пальцев дотрагиваются до влажного лба. — Температуру мерил? — К кошкам, — Дик вяло мотает головой. — Где-то под тридцать восемь. Это не от руки: была бы заметная припухлость, нагноение. Чайник шумно вздыхает, выключаясь. Алва тянется залить заварку кипятком. — Сейчас, настоится немного — тебе точно не повредит… Перевязку после травмпункта уже сам делал? — Я не ездил в травмпункт. Это надо было в город, как раз жара стояла… Крови почти не было — ну, я и забил. Алва аккуратно опускает чайник на подставку, поворачивается к Дику: — То есть у врача ты вообще не был? Прививку от бешенства не получал? — Нет, — Дик сглатывает. — Я, собственно, почему и припёрся — в интернет полез, а там… Но ведь уже полторы недели прошло — всё ж нормально было, оно и не болело почти! Алва прикрывает глаза, с силой проводит подушечкам пальцев от висков к переносице — словно приступы головной боли передались от Дика ему. — Так. Полторы недели было нормально, а сегодня лихорадка… и яркий свет не переносишь, так? — Ну не то что не переношу, — Дик морщится, — просто в голове как будто дёргает, режет, у меня так иногда с температурой бывает… — Ещё какие-то симптомы? — Горло дерёт, во рту сухо всё время. — Но пить не хочется? — Не особо, — он пожимает плечами. — На еду вообще не тянет, за день в себя еле пару ложек супа запихнул. Эр Алва, но это же ничего не значит, правда? Я тупо мог в речке простыть. — Вполне. — Ну, даже если это и правда бешенство, — Дик дёргает ногой, — мне какие-нибудь таблетки-уколы пропишут, и всё пройдёт, правда? Сейчас же не круг Скал, от всего лекарство есть! — Лекарства нет, — Алва коротко качает головой, чёрная прядь скользит по виску, — есть вакцина, и она действует безотказно. Вот только колоть её надо своевременно, до наступления клинических симптомов. Сейчас об этом говорить нет смысла — лучше расскажи о собаке. Как она выглядела, как вела себя перед тем, как на вас напасть? Дик медленно втягивает воздух носом, пытаясь успокоить дыхание. Алва привстаёт, наливает из маленького фарфорового чайничка душистую заварку в одну кружку, в другую. Следом льётся кипяток, от кружек поднимаются белые облачка пара. — Я толком не разглядел, откуда она появилась, — сглотнуть ком в горле удаётся не сразу. — Вылетела из-за кустов — и на нас. Я Дейдри еле успел за спину оттащить, палку какую-то схватил, на земле валялась… Псина точно чья-то была, — он тянет руки, греет о бок кружки. — В ошейнике. Большой такой, красный. А сама тёмная, шерсти почти нет… в породах не разбираюсь. — Значит, вы её не провоцировали. — Конечно, нет! — Дик возмущённо встряхивает головой, встречаясь с невозмутимым, сосредоточенным взглядом. — Что я, совсем конченый, что ли? — Немотивированная агрессия у животного может быть следствием болезни. Ну, или же собаку что-то разозлило ещё до вас. Больше ты её не встречал? — Нет. Алва пьёт долгими, медленными глотками, и Дик невольно следует его примеру. От тепла тугой узел в животе немного ослабляется, Дик дышит глубже, ровнее — и чувствует, как его начинает колотить. Мелкая дрожь сползает от плеч к кончикам пальцев, от коленей к ступням, приходится сжать челюсти, чтобы зубы не стучали. Алва поднимается, обходит кресло Дика, и твёрдые ладони ложатся Дику на плечи, легонько массируя. От ключиц вниз, к локтям, сжимая и потирая сквозь ткань, вновь к ключицам, обводя лопатки, слегка покалывая ногтями затылок и шею, по капле вливая тепло. Дрожь, онемение отступают, Дик снова чувствует своё тело — единым, целым, не раздёрганным на ноющие осколки. Ладони в последний раз проходятся от лопаток к рёбрам, медленно, мягко, и Алва отходит в сторону. — Сколько тебе лет? — слышит Дик и не сразу выныривает из тягучей, спокойной тишины у себя в голове. — Шестнадцать. — Значит, законный представитель не нужен, тебя примут в клинике. Но если ты хочешь позвать с собой эрэа Мирабеллу, я не стану возражать. — Не надо мать впутывать, — Дик вздыхает, запускает пальцы в вихры на затылке. — Эр Рокэ, а какой смысл в клинику ехать? Если они меня всё равно не вылечат. — Как минимум, пронаблюдать за твоим состоянием, — ровно отвечает Рокэ. — Если ты не болен, тебе потребуется ввести вакцину — инкубационный период бешенства может длиться несколько месяцев. Если болен — купировать острые симптомы. — Ага, обезболом обколоть и в тёмной комнате запереть, пока не сдохну, — Дик дёргает плечом, губы кривятся от ощущения чего-то мерзкого. — Пошло оно всё к Леворукому в задницу! Закатные Твари, ну почему от этой дряни так и не придумали нормального лекарства? Так не должно быть! Глаза, глотку жжёт, хочется врезать кому-нибудь, разбить ему лицо в кровь. — Возьми паспорт и возвращайся. Я пока позвоню к нам в приёмное отделение. Вещи можешь не брать — если понадобится, я привезу. Дик машинально кивает, направляется к выходу. Толкает дверь, и его обдаёт прохладой, запахами росы, листвы, яблок, пощёлкиваньем сверчков. Дик стоит на пороге долго, всматриваясь в молочно-белый туман, наползающий с реки, разворачивается и шагает обратно на веранду, к Алве, сосредоточенно набирающему что-то в телефоне. — Эр Рокэ, — голос проседает, Алва поднимает внимательный взгляд. — Да, Ричард? — Если всё-таки окажется, что я болен, я… могу вас попросить? Посидите со мной, пожалуйста. В палате. Хотя бы пока я ещё буду в сознании. Я не хочу один. А мама — даже не знаю, как она это вывезет… она будет плакать, и кричать, а вы плакать точно не будете, — Дик через силу усмехается, а лицо Алвы как-то странно дёргается, будто от злости, но это выражение тут же сходит, Алва вновь смотрит спокойно. — Я тебя понял. Если потребуется, я останусь с тобой — столько, сколько будет нужно. Дик молча кивает, и Алва поднимается, подходит к нему. — Но исходить я всё же предлагаю из более благоприятного сценария. На данный момент нет оснований считать, что ты болен именно бешенством. И потом, на всякое неизлечимое заболевание есть пара-тройка излечившихся, — он слегка усмехается, — просто их опыт пока не удаётся широко использовать. — Да, эр Рокэ. На сей раз Дик всё-таки выходит из дома, сбегает с крыльца, идёт по гравийной дорожке, задевая по пути стебли с тяжёлыми, закрывшимися на ночь бутонами. Калитка слабо стукает за спиной. Какое же чёрное небо, сколько звёзд над головой — в Олларии половину не увидишь. Давным-давно они с Айри искали созвездие Вепря — и она уверяла, что ясно видит светящийся пятачок и копытца… Вон дом Арно, круглое окошко наверху светится — как раз его комната. Назавтра собирались на великах к реке, а потом — за земляникой. Было бы здорово набрать больше, чем Айри с девчонками, а то они больно заважничали. И толку-то от этих ягод, в них и соку нет — закинул в рот, как жвачку… Дома все окна тёмные. Калитка открыта — это хорошо, а вот замок надо отпирать аккуратно, чтобы никого не разбудить, а то расспросов не оберёшься. Разрубленный Змей, что ж доски так скрипят. Проще было бы влезть через окно — если бы, конечно, уходя, оставил его открытым… Если бы — если бы — если бы — Хватит. Паспорт должен быть в верхнем ящике комода, вместе с сигаретами — крепкие, Йоганн и Норберт из Торки привозили — и несколькими суанами. Может, и их в карман закинуть? Или — на что ему в клинике деньги? Дик всё-таки сгребает в карман всё вместе, мнёт в пальцах край тисненой обложки паспорта и на цыпочках выходит. Из материной комнаты слышны какие-то шорохи — Дик замирает, под рёбрами глухо стукает; нет, вроде обошлось. Может, всё ещё будет хорошо, мам, я правда не хотел, я натворил херни — ты только не злись, мам, может, ещё проскочим… Куртку бы натянуть, в худи он совсем продрог — но её надо искать, это лишние шансы перебудить весь дом. И так сойдёт. Обратно, к дому Алвы, Дик почти бежит. Взбегает по ступенькам, растирая мёрзнущие ладони, толкает дверь. Алва, уже в джинсах и в свитере, уселся на краешек стола, закинув ногу на ногу, и снова рассматривает что-то в телефоне. — Глянь, — протягивает Дику, и тот давит порыв отшатнуться: с экрана скалится та самая рыжая тварина. Дик аккуратно кладёт мобильник на стол, запястье от одного воспоминания начинает ныть. Алва, наблюдающий за реакцией, вопросительно приподнимает брови, и Дик машет неукушенной ладонью: — Она. — Уверен? — Да уж не перепутаю, — Дик усмехается сквозь зубы. — И ошейник тот. — В таком случае — выдыхай, — Алва легко встаёт на ноги, синие глаза блестят. — Это пёс Ариго, соседей Миля — фотку он мне только что скинул. Пёс жив-здоров — и, к слову, привит, в отличие от некоторых безответственных юношей. — А, — выдаёт Дик, пытаясь уложить услышанное в голове. — То есть он точно не бешеный? — Точно. — И я точно не бешеный? — Абсолютно, — кивает Алва и вдруг подходит ближе, его руки, худые и сильные, стискивают Дику рёбра так, что больно дышать. Лоб упирается Алве в грудь — Дик с трудом поворачивает голову, прижимаясь щекой к колючему свитеру, и обхватывает Алву под лопатками крепко-крепко. Всё тело опять потряхивает, и в глазах влажно, но теперь это уже не страшно. Теперь ничего не страшно. Алва что-то говорит ему в макушку — про Ариго и их никуда не годные методы дрессуры, про звонки соседям, про то, что «не стоит искушать Леворукого без особой необходимости», а Дик только слушает усталый, непривычно глуховатый голос, кожей впитывая тепло. Теперь уже не хочется отказываться ни от тизана, ни от бокала «Дурной крови», и домой Дик вваливается посреди ночи — разумеется, всех перебудив. От яркого света, от гневного, пронзительного голоса матери в затылке вновь начинает ломить — но это не мешает Дику притянуть её к себе и обнять изо всех сил. Обличительная тирада обрывается на полуслове, мать смотрит на Дика сонными, несчастными глазами: — Ричард Окделл, вы пьяны или у вас температура? И то, и другое, радостно думает Дик и шлёпает к себе в комнату. Завтра ему придётся тяжко — но он ничуть не против.