Vanoé week

      Воспоминания — яркие-яркие, подобно лучам солнца в погожий день, — проносятся перед глазами, стоит лишь на мгновение закрыть их.       С течением времени самые светлые моменты оборачиваются страданиями — Ной как никто другой ясно осознаёт это.       — Что такое любовь? — спрашивает его копия из памяти, когда они скользят в танце по залу. Ванитас чертовски близко к нему, а он — наивный идиот — такие вопросы так запросто ему задаёт. И сам не знает, почему, зачем, просто отчего-то вдруг интересуется. Не осознаёт ещё, что пытается собственным чувствам найти определение.       Ванитас рассказывает ему о Жанне — воодушевлённо, почти искренне, но по неясным причинам совсем не те чувства, которых ищет, находит при этом Ной в его взоре. Сапфиры глаз остаются холодными, почти безразличными; Ванитас убедительно изображает то, что почти испытывает, но глаза — то самое зеркало души — всё-таки выдают его.       Ною в настоящем хочется прошептать ему в ответ что-то вроде: «А для меня любовь — это ты»; хочется смотреть на него бесконечно долго, не отводя взгляда, в попытке найти в его глазах уже на свои чувства ответы.       Хочется — вот только поздно уже.       Потому что Ванитаса нет больше в этом мире.       Потому что рассеялся призрачной синей дымкой человек, которому навек было отдано сердце Ноя.       Память о нём дарует тепло — то самое, коего Ванитасу же вечно не хватало.       Очередная страница их истории, исписанная ровным почерком, облегчает боль хоть ненадолго — хотя бы иллюзию того, что он всё ещё рядом, создаёт.       Никогда Ной не забудет Ванитаса.       Никогда не простит себе, что не смог спасти его.       Впрочем… Наверное, тот и сам хотел, чтобы всё было так.       …В другом воспоминании они встречаются в очередной раз на крыше, когда солнце заливает всё вокруг своим светом, — в «золотой полдень».       Порыв освежающего ветра точно гонит прочь всё, кроме того, что есть здесь и сейчас. Вечность замыкается в этом моменте, и кажется, будто бы время не властно над ними, будто бы никогда этот светлый покой не закончится.       Ной садится — Ванитас, чуть помедлив, присоединяется к нему. Роняет голову на его плечо — почти обессиленно: это утро для них обоих выдалось непростым.       — Ты как? — Ной поддерживает его, ещё более бледным и хрупким, чем обычно, кажущегося. На секунду Ванитас оказывается таким безвольно-податливым в его объятиях, точно всякие силы покинули его тело.       — Всё в порядке, — отвечает, несмотря ни на что.       Ной знает, что это не так. Ной сам видел, как синие линии метки расползлись по коже Ванитаса ещё дальше, охватили его ещё сильнее. Ной чувствует и сейчас — Ванитас находится на грани, такой непривычно-уязвимый, неестественно-слабый. Это короткое «всё в порядке» звучит подобно сокрытому крику о помощи, однако понимает Ной и то, что слова эти для Ванитаса являются укрытием, спасением — спасением от необходимости проявлять настоящие чувства и отвечать на чувства других, что так утомляет его.       Понимает — потому лишь принимает это как данность. Не допытывается, не задаёт больше вопросов — лишь позволяет и себе забыться на некоторое время, сидя к нему так чертовски близко.       Ванитас совсем рядом — эфемерным чудом кажется, и так едва ощутимо его касается, но при этом он всё ещё здесь, хотя Ною и думается отчего-то, что в любое мгновение он может рассыпаться, исчезнуть, раствориться в воздухе.       — Ной, — говорит он вдруг после непродолжительного молчания, — есть кое-что, что я хотел бы отдать тебе.       Ной кидает на него удивлённый взгляд: неожиданно. Что бы это могло быть?..       А Ванитас стягивает со своего уха серёжку в виде песочных часов, внутри которой песок переливается светло-синими искрами. Вложив её в руку ничего не понимающего Ноя — продолжает:       — Сохрани это у себя, пожалуйста.       — Зачем? — вопрошает тот.       — Так нужно. — Он замолкает загадочно, а Ной сжимает в ладони сияющее, точно как глаза самого Ванитаса, синим блеском украшение, думая о том, что и безо всяких обьяснений готов навечно сохранить его.       Навечно и сохранит — уже потом, когда от этого дня останутся лишь воспоминания.       — Сегодня так тепло, — произносит Ванитас как ни в чём не бывало, отстраняясь от него. Ной помнит — он ненавидит холод до глубины души.       Помнит — и навек не забудет ни этот незначительный факт, ни в принципе что-либо другое, что связано с этим восхитительным человеком.       Вместе с этой мелочью, с этой серёжкой в цвет глаз его любимого, сохраняет Ной и всю память о нём. Остаётся в памяти и этот день — этот золотой полдень, когда солнце сияло так ярко.       Воспоминания облегчают боль. Наверное, именно поэтому Ною так нравится воскрешать сквозь них образ Ванитаса даже спустя всё это время.       Даже спустя сотню лет с того дня, как он своими руками убил Ванитаса.

The memories ease the pain inside…

Now i know why.