Синдром Ван Гога

Этим солнечным весенним днём было душно. По улицам Парижа разносился запах свежих лилий, и тонкий нежный аромат тянулся с лавандовых полей. В небольшом баре, где остановился Чонгук, было очень много людей. Все пили, шутили, смеялись. Пахло дымом, выпивкой и… масляными красками? — Париж… — раздалось от седовласого старичка за соседним столиком. Он выпустил густой клуб дыма, откашлялся и продолжил: — Париж… Самое большое скопление художников… Сколько молодых талантов стремятся сюда… — он опять втянул в себя едкую серую массу и выпустил ещё больший клуб дыма, чем раньше. Мужчина снова закашлялся и попросил ещё выпить. Шум толпы заглушал его слова, и нельзя было услышать, что он говорил худенькой пожилой официантке, поэтому наш герой переключил своё внимание на кирпичные старые стены, увешанные непонятными потускневшими со временем картинами разных, никому не известных художников. Помещение освещалось только из двух вытянутых окон, было очень много дыма. Постоянный гул мешал сконцентрироваться. — Старина Чон! — раздалось откуда-то сбоку. К Чонгуку подсел высокий худой парень с тёмными, заметно отросшими и разбросанными по лицу каштановыми волосами. Он улыбался пьяной улыбкой, показывая всем вокруг свои ямочки на щеках. Чонгук громко вздохнул и закатил глаза. — Тоже рад тебя видеть, Намджун, — ответил он ему с вымученной уставшей улыбкой на лице. Пока надоедливый сосед болтал, рассказывая, как удачно ему удалось продать несколько картин и какое они произвели впечатление на посетителей выставки, наш герой опрокинул в себя рюмку чего-то горького, красного и жгучего. Парень поморщился. Слушать Намджуна было не самым интересным занятием, учитывая, что Чонгук уже слышал всю эту болтовню про картины и назойливых покупателей по крайней мере раза два в день, поэтому наш герой занимался тем, что водил глазами туда-сюда по помещению, выискивая что-нибудь интересное для наблюдений. И он нашёл. За маленьким столиком около окошка уместилась большая компания людей. Все пили, громко смеялись и разговаривали. Взгляд Чонгука упал на одного юношу. С виду ничего необычного: обычные тёмные кудрявые волосы, точный цвет которых тяжело определить из-за плохого освещения, совершенно не привлекающая внимания серая рубашка, которая, наверное, раньше была белая, но со временем застиралась, джинсы с внушительной дыркой на одном колене. Словом, ничем не отличающийся от других парень лет двадцати, но, что странно для такого возраста, места и времени, он был молчалив и погружён в свою работу. Даже слишком, сказал бы Чонгук. Пока все вокруг гоготали, смеялись и пьяно обсуждали всякую чепуху вроде грязных сплетен о какой-то певице из газеты и в каком пабе бренди лучше, он не проронил ни слова и полностью был увлечён рисованием. Чёрные спутанные кудри падали ему на лицо, он закусил нижнюю губу и сосредоточенно водил карандашом по бумаге блокнота, пока солнечные лучи освещали шершавую поверхность листа. — А ну-ка дай сюда, — мужчина с коротко подстриженной «французской» бородкой и усиками присел на стол и выхватил у паренька бумагу прямо из рук. Юноша даже ничего не смог вымолвить, только сидел с абсолютно жалким видом, открыв рот и уставившись на всех сидящих за столом удивлённо и ошарашено. «Очень бледно», «Неуверенно» «Что это? Кто вообще рисует поломанные листы?», «Бедняк? Серьёзно?», «Дай, я посмотрю», «Зачем изображать руины? Ты что, нормальное здание нарисовать не мог?», «Тебе лень прорисовать крышу и ты просто решил обломать дом до половины? Умно, ничего не скажешь» — то и дело слышалось в общем гуле. Паренёк был настолько ошарашен, что сидел в шоковом состоянии и только хлопал своими глазами с длинными ресницами. Любой нормальный человек встал бы и попросил свою работу обратно. Может, полез бы в драку. Но не этот. «Может, он просто хорошо воспитан? Или обескуражен тем, какие люди бывают наглецы? Может быть, этому человеку сейчас плохо? Или же он уносится куда-то в свои мысли, не обращая внимания на происходящее вокруг. Или… ему всё равно? Нет, не похоже. Его глаза это показывают. Люди, которым всё равно не такие. Они сидят с каменным лицом, не выражающим никаких эмоций. В этом юноше наоборот, по его лицу видно, что внутри кипит настоящая буря, коктейль из эмоций. Стеклянные глаза, в которых застыли непролитые слёзы, выражают горечь и обиду. Приоткрытый рот — шок. По разведённым рукам, которые несколько мгновений назад держали блокнот, можно определить бессилие, а чуть-чуть сгорбившаяся спина показывает усталость и измотанность.» Наш герой мог так сидеть и размышлять очень долго. В последнее время он слишком хорошо понимает людей и их чувства. Юноша просто сидел, смотрел, как передают по кругу и критикуют его работу и ничего не мог сделать. Чонгук просто сидел, наблюдал, как на глаза парня наворачиваются слёзы и тоже ничего не мог сделать. — О, это же Чудик, — пихнул его под локоть Намджун. — Твой братишка его знает, висел у меня на выставке. Картины страшно бледные, практики маслом мало, рисует не рисует, а грязь мешает. И знаешь, что? Он даже нормально толком рисовать не умеет! Например, в прошлом году пробовал свою картину ко мне поместить, я дал. Ну как не разрешить? Молоденький паренёк, воспитанный. И потом что было, знаешь? Его картину за пару метров обходили и детей отводили, потому что там какой-то разваленный дом был, обгрызанные листья и поломанные ветки. Это же надо! Так не рисуют. Только объяснил бы ему кто… Люди на уродство смотреть не будут, им нужны целые дома, здоровые деревья, а не вот это вот всё. Чонгук даже не слушал громкую развязную болтовню друга. Он уже не художник, ему слишком больно это обсуждать, но что толку объяснять это и так хамоватому, но ещё и пьяному другу? Чонгук просто хотел помочь, но ничего не мог сделать. Он понимал, что встать на пути у разъярённой толпы пьяных художников опасно не только для репутации, но и для здоровья. — И потом я говорю ему… — Пошли отсюда? — перебивает Чонгук друга на полуслове. — Нет, я ему совсем не это сказал, я ему говорю, мол… — Нет, мы пошли отсюда, — парень не стал добиваться ответа от невменяемого товарища и потащил его за рукав к выходу, на ходу кинув деньги женщине в фартуке за барной стойкой. Перед выходом он остановился и обернулся. Тот юноша всё-таки получил назад свой блокнот и теперь сидел поникший, вырывая оттуда один рисунок за другим. Чонгук невольно засмотрелся и задумался, как же жизнь бывает несправедлива и как ломает судьбы. Но вдруг парень поднял влажные глаза, будто бы чувствуя, что кто-то на него смотрит, и замер. В красивых миндалевидных омутах цвета кофейной гущи отражалось отчаяние, печаль и тоска. В них задержались слёзы и блестели под преломляющимися лучами солнца. Его глаза смотрели прямо в душу, разрывая её на части. Невообразимо красивые. Чонгук никогда не видел таких глаз. Он часто пытался понят чувства других людей, но видел там ложь, лицемерие, может, грусть, иногда гнев. «Иногда глаза не отражают чувств. Тогда их понять сложнее. На что ты будет опираться в разговоре? Как ты узнаешь, что сказать, как себя вести, если не видишь, что у человека внутри?» «- Неужели ты можешь узнать, что конкретно чувствует человек сейчас? — Конечно. — И ты никогда не видел смешанных? Когда ты не знаешь, что собеседник испытывает? Противоречивые чувства, радость и гнев борются между собой, добро и зло, две стороны? — Об этом пишут только в книжках. Человек может в одну секунду испытывать только одно чувство, и всегда легко понять, какое.» Оказалось, сложно. Чонгук никогда с таким не сталкивался. Он был в смятении. В этих глазах одновременно отражались и грусть, и радость, и желание, и гнев, и горечь, и… счастье? Секунда. Шум вокруг уже не имел никакого значения, всё как будто затихло. Были только две пары глаз, уставившиеся друг на друга. Невообразимо красивые, открытые, удивлённые и обворожённые зрачки, обрамлённые тёмно-коричневой радужкой, смотрели из-под стеклянной пелены слёз. Навстречу им — сочувствующие и понимающие, янтарные, с медовым отливом. Хотелось обнять этого практически мальчика, прошептать, что всё будет хорошо, что противные взрослые врут, что его картины на самом деле прекрасны. Этот паренёк, которого все прозвали смешным именем «Чудик» был похож на обиженного, ранимого ребёнка, спрятавшего свою истинную сущность под маской. Нет, он не был похож на капризного ещё не повзрослевшего нытика, как брат Чонгука, нет. Этот дивный юноша, скорее, напоминал трогательного, тихого и спокойного малыша, который не знает, что такое реальный мир и как он суров. Они бы так стояли вечно, смотря друг другу в глаза, если бы не Намджун, который очень «тактично» пропихнул друга в двери, после чего согнулся пополам и вылил всё содержимое своего желудка прямо на мостовую. В голове Чонгука остался лишь образ того юноши, который в самую последнюю секунду краснеет и смущённо опускает взгляд обратно в свой блокнот. *** «Дорогой Хосок, Я знаю, что ты попросил Намджуна писать о моём самочувствии, но сейчас он не в лучшем состоянии, поэтому спешу сообщить, что со мной всё хорошо, я добрался до Парижа целый и невредимый, за меня не беспокойся. Мы остановились в маленьком домике на конце улицы Ру Берже́. Здесь и будем дожидаться тебя. Хотел попросить тебя о маленьком одолжении… Мы сегодня встретили некоего господина. Намджун сказал, что его прозвали «Чудик» за то, что он пишет немного отличающиеся картины от тех, которые мы привыкли видеть и создавать. Так же он сказал, что вы с ним знакомы. Мне хотелось бы больше узнать о нём, потому что его искусство меня значительно заинтересовало. Напиши мне, как только будет свободная минутка. Я беспокоюсь о твоём самочувствии. До встречи через месяц. Твой брат Чон Чонгук» *** Следующие несколько недель Чудик не появлялся. Чонгук много раз, иногда даже по два, по три раза в день заглядывал в тот бар, но сразу же уходил подальше от этой ужасной постоянности и повседневности. Нигде не было тех дивных глаз.