Морепродукт

— Ёбаный блять, — первое, что говорит Алтан при знакомстве. Его сосед по крохотной комнате — старшекурсник, живёт здесь уже несколько лет. И черт с ним, что он по праву старшинства утащил себе чуть менее развалившийся стул; три пары разбитых кроссовок у порога тоже не казались смертельной проблемой. Но увидеть двухметрового лба в ростовом костюме креветки Алтан был не готов. Розовое плюшевое нечто, больше напоминающее кишку с усиками, оборачивается на вошедшего, трясёт крючком-хвостом и смотрит выпученными глазищами, под которыми обнаруживается раскрасневшееся от жары лицо, скрытое сеткой. — Ну и чё смотрим? — вопрошает нечто басом. — Работа такая — людей развлекать. Либо помогай стянуть эту хрень, либо сделай вид, что не видел весь этот пиздец. Алтан, кажется, роняет чемодан плашмя, и стеклянная банка с кремом звякает о другую в его недрах. Приближаться к соседу стрёмно, но он честно старается отцепить голову на липучках, а потом не уронить её и не смеяться совсем уж явно, пока парень напротив нелепо стягивает трясущийся плюш. — Такие штуки разве не на рабочем месте оставляют? — осторожно спрашивает Дагбаев, присаживаясь на свою — даже не скрипящую! — кровать. Сосед наконец стряхивает костюм с правой ноги, чтобы затем бережно положить на своё ложе. Остаётся он в одних трусах, но это, кажется, его нисколько не смущает. Зато смущает Алтана, против воли зацепившегося взглядом за перекатывающиеся мышцы. И вот этот парень пошёл в аниматоры, а не в грузчики? — Оставляют, — кивает тот тем временем, обтираясь скомканной туалетной бумагой, — только никого не ебёт, что там где надо оставить. Выдали, сказали, что места нет в офисе, отправили домой примерять и хранить у себя на время работы, — сосед оборачивается на усатую кишку и показывает на неё большим пальцем. — Так что Игнатик поживёт с нами, не обессудь. Алтан, то ли в ужасе, то ли во внутреннем приступе смеха, запоздало кивает. Игнатик — это хотя бы не девушка, которая уже прописалась спать с соседом на одной кровати, а с такой штукой в комнате тот вряд ли будет таскать сюда женщин. Правда ведь? -- Женщин Вадик и впрямь не таскает. Наблюдая за ним неделю, Алтан успевает составить в голове чужое расписание: либо тот работает утром и учится вечером, либо учится утром и работает вечером. В любом случае, видятся они редко, да и если сталкиваются, то кивают друг другу и расходятся по углам: один спать или читать, другой — разбирать свои первые студенческие задания. Неизменно одно: время от времени Алтан спотыкается о креветку, которую Вадим оставляет между своим шкафом и кроватью, но которая постоянно съезжает на пол и гордо ложится поперёк узкой комнатки. — Бл! — ругается себе под нос парень уже в свободном полёте, готовясь к разбитому носу: в полутьме комнаты он не заметил снова съехавший хвост. Однако вместо пола он врезается в чужое плечо, а вторая рука больно обхватывает поперёк живота. — Да что ж ты за матрёшка такая, — бурчит Вадик на ухо, ставя Дагбаева в вертикальное положение. — Или в особняках под ноги не смотрят? — В особняках костюмы розовых кишок не разбрасывают, — Алтан огрызается, хотя понимает, что не за что. Больше расстраивает, что Вадим уже навёл справки о его семье. — Кем ты работаешь вообще? — Кафешку рекламирую, — Вадик скребёт щетину, потом, подумав немного, щёлкает кнопкой потрёпанного судьбой чайника, который тут же начинает трещать и свистеть так, будто сейчас взорвётся. — Стою, как дебил, у дверей, рядом колонка с текстом, прыгаю иногда, чтобы ощущение деятельности было. Кружку дай, — он деловито срывает плёнку с пачки чая и достаёт два пакетика. Алтан щурится, присматриваясь: смородиновый. Самый дешёвый после «Красной цены», на вкус наверняка будет как растопленный в кипятке леденец. Но это жест заботы и возможность нормально поговорить впервые со дня знакомства, так что Дагбаев только пересаживается поближе — налаживать контакт. Вадик кидает на него ничего не значащий короткий взгляд. — И… выгодно? — что спросить Алтан, если честно, не знает. Из его друзей никто так не работал, и эти смешные костюмы он видел только на улицах и в сериалах. Ему интересно, насколько жарко в костюме, потому что он большой и плотный; ему кажется, что простоять в таком даже час невозможно; ему кажется, что за такое должны платить много, иначе Вадим бы не пошёл на такую работу, верно? Но все эти вопросы сразу выдадут, что с жизнью за пределами золотой клетки Дагбаев сталкивался слишком редко, чтобы знать очевидные вещи. Вадик посмеивается, придавливая пакетик в своей чашке ложкой. — Выгодно вывозить древесину в Китай, — говорит он в чашку, сверкая на Алтана светлыми глазами. Тот запоздало осознаёт, что чай был заварен сплошным кипятком, но не успевает предупредить — Вадим, видимо, температуры не чувствует и без проблем делает несколько глотков. — А работать на этой каторге — максимум весело иногда, если дети подходят и спрашивают, кто я. — И зачем тогда? — Алтан греет руки о чашку, но та слишком горячая, и он ставит её на колени. «За деньгами, дебил», отвечает внутренний голос, но не успевает он исправиться, как Вадим отвечает: — Да на спор, — и на взгляд, полный вопроса «чё?» добавляет: — Ты реально думал, что я в этот смех залез добровольно? Да я лучше вагоны ночами грузить буду, или детей к экзаменам готовить. Не такой уж я и тупой, как кажусь. Хочется извиниться, сказать, что всё не так, и вообще Алтан ничего такого не думал. Но Вадик заразительно смеётся, явно забавляясь, так что Дагбаев смеётся тоже. -- Ему снятся яркие розовые разводы. То, что снятся, Алтан знает точно: не далее как пять минут назад он проснулся от воющей под окном машины, а затем снова нырнул в полудрёму. Общага на отшибе — не особняк с шумоизоляцией, и любой звук вплоть до шарканья по асфальту слышен из комнаты, как с расстояния в метр. Гремит входная дверь, затем — дверь ванной (он даже успевает несильно испугаться за свой шампунь, который может упасть с верхней полки), и последние секунды спокойного сна Алтан тратит на то, чтобы отсчитывать чужие шаги до комнаты, дверь которой уже не гремит, но щёлкает и скрипит при открывании. А ещё пропускает слишком много света, который падает точно в лицо; парень отворачивается и укрывается с головой, медленно уходя в сон и краем мысли отмечая, что вторая кровать не грохает, как обычно, когда Вадик ложится спать. Приоткрыв глаза, он видит Неописуемое. Будь Лавкрафт жив, он бы точно взял на карандаш. С расстояния двух метров на Алтана взирает чудовище. Оно большое, склизкое и по ощущениям приближается с каждой секундой. По крайней мере, так кажется не до конца проснувшемуся мозгу, отчего тот разводит панику и зачем-то вызывает дрожь и холодный пот. Первобытный ужас наполняет тело и выплёскивается в сдавленный вздох. А потом его отпускает, и Алтан, вглядевшись, понимает, что на Вадиковой кровати лежит, как неожиданно, Вадик. Только в обличье розовой усатой кишки. Видимо, так задолбался, что решил не снимать, тем более что осень набирает обороты с каждым днём и обрушается на город холодными ночами. Без линз различить что-то трудно; тем не менее, он достаёт из-под подушки телефон, кое-как нажимает на белую кнопку для фото и падает обратно в кровать. Снится ему до утра чистое бескрайнее море, песчаное дно и стайка креветок, важно проплывающих у актиний. -- — Бля, — изрекает Вадим, едва стащив костюм. По всему его телу — красные следы от внутренних швов и неровностей подкладки. А ещё розовые катышки, которые он даже не пытается стряхнуть — прилипли от влаги пота. — Вот ещё раз с Волком поспорю… — Надеюсь, он подберёт тебе подходящий клоунский костюм, — за такое, вообще-то, можно и в морду схлопотать, а кулак у Вадима размером с Алтанову голову, но из-за ночного пробуждения он не выспался и считает, что имеет полное право немножечко побурчать. — Я ночью глаза открыл, а передо мной это, — Дагбаев открывает смазанную тёмную фотку, которая хорошо отражает увиденное им тогда зрелище: розовая масса, взваленная на постель, чёрные бусины глаз, раскрытый креветочный рот и упирающиеся в стенку усы. Под ярким фонарным светом обычный тупой костюм стал чуть ли не декорацией к фильму ужасов. Рассматривает фотку и смеется Вадик долго. На клоуна не обижается: помнит, сколько синяков Алтан набил, спотыкаясь об этот костюм. — Ну ничего, — он хлопает парня по плечу, отсмеявшись, — вчера был последний рабочий день. Уволили меня за то, что креветка матом ругается и детей шпыняет, — Вадик подхватывает голову, весело трясущую усами, вертит её, насадив на кулак. Алтану от зрелища становится не по себе. — Сегодня вручу им эту штуку обратно, — он любовно оглаживает место предполагаемой креветочьей щеки и проводит ладонью по одному из усов. — Я даже буду скучать по Игнатику. Алтан не признается, но он, наверное, будет тоже. К вечеру галерея его телефона пополняется вереницей прощальных фото: Вадик, всё ещё в трусах, с одной креветочьей головой; Вадик с Алтаном пьют с костюмом чай и обсуждают политику на кухне; Вадик читает креветке какой-то свой учебник, усадив её на колени. Они вдвоем обнимают костюм, внутри которого пустота. Только после этого Вадим уносит Игната, картинно всплакнув. А через пару недель приносит ростовой стакан пива. И по его глазам видно, что проработать в костюме на этот раз придётся полный месяц.