Mine

– Ваша покупка, носите с удовольствием, – девушка-продавец улыбается заученной улыбкой одному из VIP-клиентов бутика, протягивая ему сразу пять пакетов. Красные лаковые классической модели со шпилькой пятнадцать сантиметров, черные из матовой кожи питона с открытыми пальцами на платформе и каблуке, новая модель – бежевые босоножки с сотней ремешков и золотыми застежками, оплетающие ногу изящной мягкой плетеной сетью, верх из мягкого черного кружева и прозрачный каблук – агрессивно-сексуальная модель для самых смелых, в которой обычно не уходят дальше спальни, и хит сезона – темно-фиолетовые стрипы из замши, на которых и стоять-то сложно, зато любая нога смотрится в них так, что дух захватывает. Их клиент – подлинный ценитель с очень взыскательным вкусом, хотя по виду так и не скажешь – невысокий щупленький азиат с выкрашенными в русый, чуть завитыми волосами. Одет как хипстер: безразмерный яркий свитер крупной вязки и узкие короткие джинсы, открывающие тонкие изящные лодыжки, как будто специально подчеркнутые кокетливо выглядывающими из черных адидасов яркими носками разного цвета. Юнги и правда не подлинный ценитель, но отлично разбирается. Потому что уже пять лет встречается с тем, кто от подобных штук с ума сходит. И он готов на всё, чтобы этого человека порадовать. Например, сорваться на другой конец света в Неаполь за парой туфель, зная, что ОН, вернувшись после тяжелой недели переговоров из-за океана, как никто другой оценит его усилия. Как оценил с первого дня, когда Юнги всё в тех же укороченных джинсах и ярких носках устроился на подработку в его компанию курьером, умудрившись сразу же потерять важные документы, довести сурового босса до нервного тика и свести его с ума. Во всех смыслах. Его лодыжки. Нервно сглатывая слюну, Хосок говорил, что видел их с первого дня в своих снах. И у Юнги не было причин ему не верить. Никогда. Хосок был с ним всегда предельно честен. И Юнги отвечал ему тем же. Любуясь на мелькающий за окном и горящий мириадами огней Неаполь, Юнги подумал, что, возможно, стоит Хосока немного подбодрить и подзадорить, чтобы тот возвращался домой в куда более веселом и бодром состоянии духа. И желательно побыстрее. Потому что за те пять дней, что они не виделись, Юнги сильно, невозможно, просто невыносимо соскучился. А еще потому, что он, отлично зная все фетиши Хосока, заехал в «Арлетт» и купил те самые белоснежные шелковые чулки. И кружевные подвязки, усыпанные сотней мелких бриллиантов. Идеальное сочетание. Особенно с его еще загорелой после их отпуска на юге Франции кожей, они тогда сутками валялись голышом возле бассейна на солнце и загорели как два черта, ну или маленьких негритенка. И с красными классическими лаковыми со шпилькой пятнадцать сантиметров. Попросив удалиться весь персонал из салона уже готового ко взлету частного бизнес-джета, Юнги неспешно переоделся, получая невероятное удовольствие от скольжения тонкой прохладной ткани по обнаженной коже, раз других источников удовольствия у него сейчас нет, и, с улыбкой закинув ноги на спинку кожаного сиденья одного из кресел, сделал несколько фото с самого нужного ракурса, тут же отправляя их контакту «Директор Чон. Злая сволочь, может уволить. Бери трубку сразу! СРАЗУ, ЮНГИ!» и прекрасно зная, что они вполне способны положить конец его длительной занудной командировке и их разлуке. Уже положили. Ведь перед тем, как телефон Юнги был окончательно и бесповоротно погружен в авиарежим, ему пришел ответ с одним-единственным словом: «Вылетаю». Ожидание их встречи и полет еще никогда в жизни не были такими мучительными для Юнги, хотя они расставались и на более долгие сроки. А в последнее время летали раздельно в разные части света и вовсе слишком часто. Чертова работа. Юнги уже знал, что не заниматься сексом в полете – очень скучно и тоскливо. Но сегодня… всё как будто было более остро. Невыносимо. И он никак не мог понять, с чем это связано. Юнги успел поесть, немного поспать, посмотреть какой-то фильм на итальянском, смысл которого так и не просочился в его занятую совсем не теми мыслями голову. Единственное, что действительно отвлекало его хотя бы немного от этого ужасного томления, охватившего сразу тело, разум и сердце, – работа. Он уже давно не был студентом и курьером на подработке, его должность теперь гордо называлась «вице-президент по развитию», и он вел дела на равных с Хосоком. А где-то старался брать на себя даже больше, чтобы снять хотя бы немного груза с мощных, но тоже человеческих и тоже устающих плеч директора Чона. Злые языки трепали, что всё это исключительно из-за денег и власти, называя его шлюхой и приживалкой, Хосок не стеснялся стесывать костяшки о лица этих глупцов. Да и сам Юнги тоже уже давно был не промах и без промедления и сожаления влеплял каждому, кто осмеливался ляпнуть ему что-то подобное. Не важно, кто это был и какого статуса. Они научились защищаться и готовы были любому друг за друга выгрызть глотку. Потому что уж они-то знали, что это точно не из-за денег, власти и чего-либо еще. А исключительно друг из-за друга. Просто и ясно. По-настоящему. И сейчас уже мало кто осмеливался Юнги и Хосоку что-то эдакое высказывать. Даже несмотря на то, что среда вокруг них по-прежнему была до тошнотворности консервативна. Не поддерживала, не принимала и не понимала. Не публично. Но им уже давно было плевать на это. Они были счастливы, очень. А проблемы остальных – это проблемы остальных. И их они уж точно не касаются. Хосока и Юнги обсуждали, боялись, ненавидели, им завидовали, а некоторые и вовсе боготворили. Но… всё это делалось молча. Потому что так было безопасно. И принято. Юнги обсуждали, боялись, ненавидели, ему завидовали и его боготворили. Ведь ему было всего двадцать пять, он был обычным парнем, у которого было всё, что только можно пожелать и о чем только можно мечтать. Кроме директора Чона. Сейчас. Злой сволочи, которая может уволить. Именно так с первого дня знакомства он и остался записанным в списке его контактов. Юнги не раз хотел переименовать Хосока во что-то более нежное и пошлое, но тот смеялся и просил оставить, говоря, что в этом что-то есть. Правда. Такая горькая и сладкая одновременно. Самый изысканный в мире вкус. Злобная сволочь. Директор Чон. Лю-би-мый. В каждом вдохе и выдохе. В каждом слове, крике и стоне. Юнги так соскучился. Кто бы знал, что пять дней могут тянуться как целая вечность. Уже почти шесть, если быть точным. Прилетев домой и добравшись до их пентхауса в самом сердце Каннама, Юнги, разумеется, не нашел того, кого он бы так жаждал видеть дома. Никакого волшебства. Полет Вашингтон – Сеул длится куда дольше, чем Неаполь – Сеул. Но Юнги всё равно расстроился. Еще целых десять бездарных одиноких часов без Хосока, которые нужно на что-то потратить. Просто чтобы не сойти с ума в ожидании того, что и так обязательно случится. Отдав пакеты горничной, чтобы та отнесла их в гардеробную, и попросив оставить у кровати лишь один, тот самый с белыми кружевными чулками с подвязками и красными лаковыми классическими на шпильке, Юнги побрел в душ, мысленно пытаясь распланировать день так, чтобы в ближайшие десять часов у него не было ни одной свободной секунды. Душ. Завтрак. Утренний брифинг в компании. Три встречи с клиентами, в том числе одна за обедом в ресторане, где они еще не были и не было никаких их общих воспоминаний. Инспекция производства и последней партии, которая должна была уйти в поставку. Еще две встречи. И всё под аккомпанемент томительно-сладкого ожидания, переливающегося внутри от груди к низу живота и обратно. Невыносимо. Долго. Приятно. Скорее бы уже. Юнги думает, что успеет заехать и показаться на приеме в честь юбилея генерального директора компании-партнера, но личный помощник Хосока пишет ему, что из-за попутного ветра самолет приземлится на час раньше и господин будет дома уже через два часа. Ну надо же. Видимо, сегодня сама природа на их стороне. А этому приему суждено остаться без его присутствия, ведь Юнги нужно подготовиться к встрече Хосока. Очень тщательно. Хищно улыбаясь и с трудом сдерживаясь, чтобы не завопить от переполняющего его звонкого чувства предвкушения, Юнги командует шоферу везти его домой, вольготно раскинувшись на заднем сиденье бронированного «майбаха» и прикрыв глаза. Принять душ. Высушить волосы и сделать укладку. Подкрасить губы и глаза, потому что Хосока макияж на Юнги сводит с ума. Юнги и раньше очень тщательно ухаживал за собой, считая, что внешность имеет значение всегда, но когда в его жизни появился Хосок, стал делать это с особенным удовольствием. Нет, с наслаждением. Ведь теперь это было не только для себя, но и для НЕГО. Только рядом с Хосоком Юнги наконец-то смог быть самим собой, настоящим, таким, каким ему быть всегда хотелось и нравилось, а не каким от него требовали. И разве это не счастье – быть тем, кто ты есть, рядом с тем, кто тебе до боли дорог? Рядом с Хосоком Юнги мог быть любым. Злым и агрессивным, мягким и добрым, сильным и слабым, нежным и грубым, хрупким, беззащитным, холодным, горячим, жестоким, опасным. Любым. Правда любым. А еще до невозможности уверенным в себе, раскованным, свободным и сексуальным. Потому что Юнги был любим. Горячо и взаимно. По-настоящему. И потому что так, как Хосок любил, холил и лелеял его, никто больше в этом мире Юнги не любил. До маленькой родинки на большом пальце на его правой ноге. Каждый его вздох. Каждое его слово. Каждую его мысль и каждое его желание. Каждую, даже самую безумную его идею. Каждый, даже самый извращенный его кинк и фетиш. А Юнги любил, холил и лелеял Хосока в ответ с неменьшей силой. Потому что Хосок был самым лучшим человеком в этом мире. Фантастическим, невозможным, невероятным. Тем, от кого у Юнги захватило дух с первого взгляда и до сих пор не отпускало. Никто из их знакомых даже представить не мог, что сумасшедший Мин, ради своей цели способный любому перегрызть глотку или сломать хребет, может быть таким. Нежным и влюбленным, как мартовский кот. И что безжалостный глава корпорации Чон вовсе не так холоден, опасен и несокрушим, каким кажется посторонним людям. Две акулы бизнеса, два бешенных пса, готовых ради денег, власти и друг друга на всё, – лишь в своей собственной квартире, в спальне, оставшись наедине, они могли быть по-настоящему искренними. До предела обнажая собственные души, чувства, страхи и желания. Но этого им было достаточно. Умело застегивая белоснежную подвязку на нежнейшем кружеве чулка, от одного лишь касания которого к коже можно получить оргазм, Юнги краем глаза увидел вспыхнувший экран телефона с одним-единственным сообщением от самого важного в его жизни контакта: «Приземлился. Еду к тебе» – и не смог сдержать нервного вздоха. Они вместе уже так долго, а каждая их встреча и каждый раз – как будто первый. Невообразимо. Окинув себя взглядом в занимающее целую стену в их спальне зеркало и убедившись, что он выглядит безупречно, Юнги неспешно, чуть покачиваясь на слишком высокой и тонкой для него шпильке, подошел к кровати и налил себе бокал любимого красного полусухого с длинным непроизносимым названием, которое всегда помнил только Хосок. И то, потому что Юнги нравился вкус. Хосок, кажется, вообще помнил всё, что Юнги нравилось. Даже больше, чем сам Юнги. А Юнги помнил, что нравится Хосоку. Красивое дорогое белье. Дизайнерские туфли. И то, как они смотрятся на Юнги. На его по-девчачьи худых, абсолютно совершенных и невыносимо сексуальных ногах. Только они. И сам Юнги. Больше ничего лишнего. Белое кружево и тонкий, почти прозрачный шелк. Россыпь сверкающих в искусственном полумраке комнаты слезинок-бриллиантов. Так красиво на контрасте с темным южным загаром. Тонкий каблук. Лакированная красная кожа. Классическое, не раз испробованное, но волнующее кровь даже сейчас сочетание. Юнги мог бы выбрать что-то новое, ведь его коллекции белья, украшений, обуви и секс-игрушек могла бы позавидовать любая девушка, но… он знал, что Хосоку будет недостаточно только фото. Он обязательно захочет увидеть всё сам. Понюхать, прикоснуться, почувствовать. Попробовать на вкус. До мурашек по коже. Именно поэтому Юнги пораньше отпустил всю прислугу. Сегодня никого и ничего лишнего. И сейчас, устроившись на кровати, лениво попивал вино, смакуя каждую каплю, и ждал. Сильно. Очень. Услышав писк дверного замка, оповещающего о верно набранном коде, и шуршание в прихожей, Юнги с трудом сдержал внутреннюю дрожь и желание сорваться и броситься навстречу. Лишь отставил бокал в сторону, на прикроватную тумбочку, чтобы вином не залить стального цвета, пока идеально застеленные простыни. Он так хорошо на этом цвете смотрится. Они оба будут. В процессе. И после. Еще немного ожидания. Совсем чуть-чуть. Два десятка до боли знакомых шагов по идеально натертому паркету в такт биению его сердца. – Хо… – Юнги то ли смущенно, то ли восхищенно вздыхает, видя любимого на пороге комнаты и в который раз поражаясь тому, насколько он красив. Стройный, высокий, широкоплечий, словно овеянный ореолом невыразимой силы и власти, он одним лишь взглядом черных, как самая мрачная ночь, глаз мог поставить любого перед собой на колени. И ставил. Безупречно уложенные назад и открывающие высокий лоб черные волосы, острые черты лица и скулы, о которые можно порезаться – Юнги подушечки пальцев и свои чувства о них правда столько раз резал, что уже не больно и не страшно, – чуть пересохшие губы, которые Юнги очень срочно, сиюминутно, жизненно важно начать целовать прямо сейчас. Разочаровывающе много одежды. Темное тяжелое пальто, строгий костюм-тройка, рубашка и галстук. Слишком сложно, но всё же можно до кожи добраться. – Ты… – В хриплом от нахлынувшей волны эмоций голосе наигранно много возмущения, но жадно скользящий по манящим изгибам любимого тела взгляд выдает своего владельца и все его желания с головой. Хотя Юнги всё и так прекрасно знает и понимает. Но, боже, как сладка эта игра! – Как можно присылать мне… такое! Я же был на встрече в Белом доме! Я… я… – Разве тебе не понравилось? – с удовольствием включаясь в эту прелюдию, обиженно дует и нарочито медленно облизывает губы Юнги. Садится на кровати. Сладко потягивает ноги. Без стыда и совести красуется. Дразнится. Всё сильнее и сильнее распаляя пожар в темных глазах напротив. – И это… – вопросительно вскинув брови, он скользит кончиками пальцев по кружеву подвязки на бедре, – тоже не нравится? Ну ладно, как хочешь… – тяжело вздохнув, Юнги тянет руку к брошенному на спинку кровати халату, прекрасно зная, что та так и останется висеть в воздухе после до сладкой дрожи пробирающего властного: – Стой. Не так быстро. Два огромных шага навстречу – и Хосок уже возле кровати, нависает над таким дерзким, таким вредным, но таким маленьким, хрупким и беззащитным парнем. Невозможно вкусным и желанным. Любимым до боли в сердце и звезд перед глазами. Пальцы Хосока мягко и нежно обхватывают запястье Юнги. Чуть сжимают, не дают, не позволяют. Никакой лишней одежды. Не сейчас. Не время. Пришла пора закончить эту быстротечную и никому уже не нужную – им не нужную – нелепую игру. Чуть склонившись вперед, Хосок накрывает намазанные прозрачным блеском губы подавшегося ему навстречу Юнги. И целует. Нетерпеливо. Глубоко. Мокро. Жадно. Сплетая языки и смешивая вкус кофе и сигарет с красным полусухим. Вкусно. Жарко. Температура в комнате взлетает на сотню градусов. Пульс Хосока шкалит так, что впору вызывать реанимацию. По обнаженной коже Юнги бегут мурашки. Он готов сейчас убить лишь за одно касание. Но… еще слишком рано. И время утяжеляется, замедляется, а потом и вовсе останавливается, растягивая мгновение первого касания и первого поцелуя после такой мучительной и долгой разлуки на целую вечность. Оторваться невозможно, но Хосок находит в себе силы и, чуть отстранившись, на хриплом выдохе спрашивает: – Разденешь меня? У Юнги нет сил говорить сейчас. Он лишь кивает, заставляя Хосока отступить на шаг назад, и медленно поднимается с кровати. Демонстрируя себя и всё свое возбуждение во всей красе. Картина, достойная полотен лучших художников, но предназначенная лишь для одного зрителя. Юнги медленно обводит кончиком языка саднящие припухшие губы, зная, как сильно это заводит Хосока, и наслаждаясь любимым вкусом, который скоро станет еще ярче, сильнее, но и так слишком хорошо, и, звонко перестукнув каблуками по паркету, делает шаг Хосоку навстречу, протягивая ему руку. Капризно требует, чтобы тот ее поцеловал, ведь ее впереди ждет так много работы. Еще одна их маленькая, приятно волнующая игра. Хосок знает ее правила наизусть. Он медленно касается губами запястья, каждой костяшки, перевернув, награждает легкими поцелуями-бабочками по-детски нежную ладонь, целует кончик каждого пальчика, а затем, увлекшись, проводит кончиком языка по каждому и, обхватив губами средний и указательный, неторопливо посасывает, заставляя Юнги гортанно урчать от удовольствия. Слишком приятно. Достойная цена за его работу камердинером. Хотя раздевать Хосока… На самом деле, он готов был делать это всегда и везде. Бесплатно. Но зачем отказывать тому, кто жаждет расплатиться с тобой своими губами? Тем более если эти губы – уже давно твоя главная страсть и твое главное желание. Помрачнение рассудка. Освободив свои пальцы из плена сладких губ, Юнги первым делом отправляет на пол пальто в темную клетку от «Бёрберри». И правда слишком тяжелое и теплое для их сотни по Цельсию. Следом за пальто на пол с шуршанием летит пиджак от «Луи Виттон». Дорогой, но раздражающе грубый. Кожа Хосока куда лучше. Скорее бы добраться. Тяжелый «Ролекс» тоже летит на пол. Плевать, если разобьется. У них этих часов – целая коллекция. Но зачем они тем, для кого время не имеет ровным счетом никакого значения? Ни сегодня. Ни сейчас. Никогда. Запонки и зажим с галстука – тоже туда. Кто придумал эти дурацкие жилеты? Много пуговиц, лишний слой ткани – пустая трата сил и времени, особенно если пальцы не слушаются, – к чему? Галстуки – тоже полная чушь, формальность. Они хороши только тогда, когда Хосок привязывает ими руки Юнги к изголовью кровати. Но наручники и стяжки ему куда больше нравятся. От них следы виднее и остаются дольше. Обозначают принадлежность физически. Тридцать мелких пуговиц рубашки для плохо слушающихся пальцев – форменная пытка, но Юнги справляется. С трудом сдерживает желание обнаженной кожи – плеч, ключиц, груди, подтянутого живота с четко прорисованными кубиками и жгутами косых мышц – коснуться и перед Хосоком на колени опускается – его любимая позиция и поза. Будь воля Юнги – он стоял бы перед своим личным богом, с Олимпа исключительно для него на землю сошедшим, всегда. Идеальная расстановка. И как хорошо смотрится. Шнуровка, ботинки, носки Юнги без боя сдаются. Уже понятно, что любое сопротивление бесполезно и будет подавлено. Эту войну одежда проигрывает Юнги абсолютно всегда. Следующие на очереди ремень и брюки – опасно близко и волнующе. Всё меньше преград между Юнги и Хосоком. Его возбуждением. Которое так манит, дразнится, само по себе в рот просится. Отбросив в сторону черные боксеры – последнее, что разделяет их, – Юнги смотрит на любимого снизу вверх полным мольбы взглядом. Ему сейчас необходимо, просто жизненно важно получить его «да». И Хосок разрешает. Придвинуться близко, накрыть ноющими от желания губами сочащуюся смазкой, такую завораживающую и манящую Юнги головку. И целовать ее, целовать, целовать. Неторопливо облизывать. Играя, оттягивать зубами кожицу. Обрисовывать кончиком языка каждую выступающую венку, срывая с маячащих где-то в поднебесье губ глухие подобные музыке ангелов стоны. Заглатывать всё глубже, каждым рваным толчком во рту наслаждаясь, и мечтать лишь об одном – довести до пика, чтобы вновь ощутить во рту этот вкус, но… Хосок не позволяет недовольно застонавшему Юнги довести дело до конца. Так невовремя отстраняется и, до смерти желая снова чувствовать губы Юнги на своих, с колен его поднимает. И долго, тягуче, уже не спеша и не жадно целует. Вкус их поцелуя стал еще лучше. Для истинных гурманов. Хосоку нравится. Юнги, желая прижаться как можно ближе, кожа к коже, чтобы всем телом любимого чувствовать, ногу на Хосока закидывает, вынуждая того себя за бедра обнять и прижать еще ближе. Слишком хорошо и приятно. Руки Хосока на своем законном месте. Устоять невозможно. Да уже и не нужно. Подхватив Юнги под бедра, не разрывая поцелуя, Хосок несет любимого на шелковые простыни стального цвета и бережно его укладывает. Отступив на пару шагов назад, этой совершенной картиной любуется. И правда идеально. До последней детали. Взъерошенные волосы. Раскрасневшиеся щеки. Черные, густо подведенные глаза. Малиновые не от помады и вина, а от их поцелуев губы. Загорелая кожа. Тяжело вздымающаяся грудь. Плоский живот с манящей дорожкой волос внизу. Худые бедра, острые коленки, тонкие лодыжки, которые так и хочется гладить и целовать. Видеть в своих ладонях и у себя на плечах, пока их хозяин изгибается под ним в судороге удовольствия. Идеальное подчеркивающее неземную красоту Юнги белье и роскошно сидящие на маленьких изящных ступнях туфли, при одном взгляде на которые рот Хосока наполнялся слюной. И, конечно, самое главное – давно напряженный от возбуждения и буквально молящий о ласке член. Невыносимо, до боли красиво. И правда подлинное произведение искусства. И всё ему, Хосоку, принадлежит. Он, когда впервые Юнги увидел, сразу понял, что тот будет его. И… так и случилось. Нет, не случайно. Хосок Юнги сам завоевал. Долго, кропотливо, терпеливо. И сейчас не жалел ни о единой секунде того трудного и долгого пути, что они прошли. Оно того стоило. Юнги поразительный во всех смыслах. Величайшая драгоценность в этом мире. Хосок любовался бы им целую вечность, но… сам Юнги нетерпеливо хнычет, навстречу ему тянется, требует продолжения. И Хосок просто не может ему отказать. И себе тоже не может. Аккуратно устроившись рядом, он нежно целует Юнги в губы, смакуя их как самое лучшее и дорогое в мире вино. Его, Хосока, самый любимый сорт. Гладит кончиками пальцев скулы и шелковую кожу шеи, судорожно вздымающийся кадык. Повторяет узоры пальцев языком, всё ниже спускаясь и всё сильнее дыхание Юнги утяжеляя, прикусывает и зализывает нежную кожу на шее, на ключицах, поцелуями загорелую бархатистую кожу груди ласкает. Обводит языком совершенные соски, жалея, что у Юнги они не так чувствительны, но вот низ живота и запястья – Хосок знает, что нужно делать, чтобы сделать Юнги приятно, поэтому уделяет им много сил и внимания, заставляя Юнги стонать, выгибаться и по шелковым простыням метаться, скользит языком по подвязке и кружевному краю чулка, нарочито обходя то, что жаждет его ласки и внимания сильнее всего, усыпает поцелуями загорелые бедра, созданные для самого лучшего и дорогого в этом мире белья, игриво кусает Юнги за колени, заставляя того недовольно ворчать, покрывает поцелуями каждый сантиметр икр и совершенные лодыжки, лижет тонкую белоснежную ткань чулок и кромку ярко-алых туфель. Ласкает губами глянцевую кожу и тонкий каблук под темным взглядом чуть приподнявшегося на локтях и жадно следящего за ним Юнги. – Снимешь или оставим? Сложный вопрос, сложное решение и не менее сложный ответ. Хосоку ТАК нравится слишком сильно. Но он уже налюбовался за пятнадцать часов перелета на эту картину на фото. Спалил ее взглядом и желанием до пепла и собрал обратно. Юнги хочется невыносимо близко. Без ничего. Кожа к коже. – Сниму. Ответ очевиден. Хосок нежно снимает и отбрасывает в сторону тяжелые туфли, ноги Юнги из плена освобождая, жадно облизывается и, измученный жаждой, к совершенным, самым любимым ступням припадает. Целует. Каждый сантиметр. Каждый пальчик. Обе пяточки. Пока через ткань. Юнги всё сильнее возбуждает и распаляет. Тот выгибается, рукой к члену тянется, но один строгий взгляд Хосока – и рука Юнги, так и не добравшись до цели, на простыни опадает и судорожно за них цепляется. Хосок так хорош. Юнги так хорош. Им вместе так хорошо, что практически больно. Хосок скользит вверх и дрожащими пальцами срывает подвязки. Губами снимает с Юнги чулки, в который раз возвращается к его уже обнаженным пальцам и ступням, снова гладит, целует, посасывает такую горячую и чувствительную кожу. Не оставляет в покое любимую родинку на большом пальце правой ноги. Уделяет ей особое внимание. Как всегда. Изысканная ласка на грани с пыткой. Завораживающе. Юнги уже просто не выдерживает. Елозит по постели, скулит, хнычет, молит о чем-то. Сам о чем – не знает. Уже не понимает. Рассудок его тело давно покинул. Слишком хорошо и приятно. Хосок наконец-то высвобождает его ноги из сладкого плена и, рывком поднявшись вверх, хрипло спрашивает, глядя в затянутые поволокой наслаждения глаза: – Как ты хочешь? Ему приходится повторить целых три раза, прежде чем Юнги понимает, что от него требуется, и, собравшись с силами, на живот переворачивается, на колени становится и в пояснице призывно изгибается. Их любимая поза. Юнги так сильно нравится. Он такой красивый, возбужденный и податливый, что Хосок просто не сдерживается. Берет его сразу, максимально глубоко и жадно, насаживая до предела и себе присваивая, заставляя Юнги под собой в судорожном стоне захлебнуться и до хруста в позвонках прогнуться. Божественно хорошо. До звезд в глазах. Ни капли боли. Им не нужны презервативы и смазка. Юнги к приезду Хосока дотошно готовился. Максимальный уровень близости и доверия. Больше – просто некуда. Темп – невыносимо бешеный. Быстро. Глубоко. Жарко. Выдержать такое долго – невозможно. Хочется проникнуть еще больше, причинить еще больше удовольствия, но все показатели уже давно перешкалили максимум. Хосок острые плечи кусает и целует. Гладит судорожно вздымающиеся лопатки. Каждый выпирающий позвонок губами изучает, как будто наизусть их не знает, подбираясь всё ближе и ближе еще к одному воплощению своего вожделения – совершенным ямочкам на пояснице, которые хочется целовать бесконечно. И к тату между ними, где в знаке бесконечности сплетены два иероглифа их имени. Юнги просто невыносимый. Невыносимо любимый. Сделал такое тайком от Хосока, потому что тот был против. Но теперь… нет символа их принадлежности совершеннее. Юнги сам назад толкается и на его член насаживается. Просит глубже, быстрее, еще. Шлепок по ягодице. Толчок. Еще шлепок. Еще толчок. Еще и еще. Воздух вокруг них всё сильнее сгущается. В ушах шумит. Все остатки сдержанности сквозь пальцы просачиваются, и остаются лишь одни звериные повадки и инстинкты. Юнги хнычет, просит, молит, стонет, задыхается. И наконец-то, так ни разу своего члена и не коснувшись, кончает, захлебываясь в волнами накатывающем оргазме, на члене Хосока судорожно сжимаясь и в его руках обмякая. Невыносимо. Хорошо. Но только ему. Юнги слабыми бесчувственными руками в постель упирается и жадно воздух глотает. С силами собирается и цветные круги перед глазами разогнать пытается. Хосок осторожно, медленно начинает двигаться, но Юнги внезапно с члена недовольно зарычавшего на него парня ссаживается, резко разворачивается к нему и, игриво глядя мутными от страсти глазами, со своей самой кошачьей усмешкой командует: – Сядь. И Хосоку ничего не остается, как этой имеющей сейчас всю власть мира над ним бестии подчиниться. – Целуй, – усевшись на приятно ноющей заднице и почти не чувствуя своего пребывающего в эйфории тела, снова приказывает Юнги и Хосоку ногу протягивает, зная, что тот сейчас безмолвно выполнит всё, абсолютно всё, что он попросит. Любой его каприз. Любое его желание. И Хосок его целует. Сначала в лодыжку, потом в ступню, в каждый пальчик, выжидающе смотрит, как Юнги шкодливо морщится, оглаживает его ногой по щеке, скользит большим пальцем по скуле, гладит кадык и шею, опускаясь всё ниже и словно повторяя путь Хосока по своему телу. Или?.. Нет?.. – Разведи ноги в стороны, – хрипло командует Юнги, когда его шаловливая нога волнующе близко оказывается к Хосокову члену. И Хосок, скованный изнутри сладостной смесью чувства предвкушения и ужаса, разумеется, подчиняется. Истово радуясь тому, что за его спиной так удачно оказалась стена, на которую можно опереться, нет, скорее, расставив в сторону ноги, безвольно обвалиться, пока хитро улыбающийся Юнги тянет к нему вторую ногу. Неужели?.. Когда его член оказывается в восхитительном плену двух ступней, Юнги счастливо хихикает, а Хосок задыхается. И правда невыносимый. Все его, даже самые сокровенные и постыдные, желания угадывает. Нет, просто знает. Всего несколько движений вниз и вверх – и Хосок, закатив глаза, с мучительным хрипом кончает, до побелевших костяшек вцепляясь в разбросанные по сторонам подушки. Это какое-то безумие. Слишком приятно. Слишком хорошо. Юнги… Хосок любит его так сильно. До звезд в глазах просто. Хочет его обнять, но сил не хватает. Однако Юнги без слов его чувствует и понимает и сам, собрав силы, до него добирается, усаживается на бедра и судорожно цепляется. – Тебе… Ты… Тебе было хорошо? Он еще спрашивает? Мозги и воля Хосока в стороны расползаются, а он… – Господи… боже… – пытаясь отыскать слова и голос, Хосок рвано выдыхает. – Ты даже не представляешь насколько. Господи… Юнги… Ты такой потрясающий. – Кажется, еще немного – и Хосок просто от счастья заплачет. И за что ему послали чудо? Какова его цена и чем он платить за него будет? Черт его знает. Потом, всё потом. Сейчас это не важно. Ничто не важно. Кроме одного. – Я знаю, – Юнги насмешливо фыркает, включая привычный сарказм, и трется носом о любимое, так вкусно пахнущее плечо, а затем легонько кусает, заставляя Хосока счастливо щуриться. Они оба полны эйфории. Как же им хорошо, легко, невыносимо тепло и сладко сейчас. Вдвоем. До одури. Правда. И с каждым разом, с каждым оргазмом, с каждым днем, часом, минутой, секундой и мгновением вместе – всё лучше. – Хочу всегда так… – Уверен? – чуть отстранившись, Юнги удивленно смотрит на своего парня. – Тебе не надоест? А то у меня еще столько идей… – он награждает Хосока игривым многообещающим взглядом. Тот просто еще даже не представляет, сколько всего интересного и… кхм, приятного у Юнги для него припасено. Когда-то Хосок был для Юнги первым партнером, гуру и наставником в сексе, обучившим его практически всему и двум самым важным правилам: что в сексе нет места для стыда и что все желания, проблемы и вопросы должны обсуждаться даже без намека на смущение, а теперь и сам Юнги не промах. У него слишком богатая фантазия и слишком большое желание ее реализовывать. С одним-единственным человеком. С тем самым, на чьих коленях он сейчас сидит и ёрничает, специально нарываясь на то, чтобы Хосок еще хотя бы немного его отшлепал. Вот только у директора Чона есть какой-то иной, пока ведомый лишь одному ему план, поэтому он игривые намеки Юнги игнорирует и внезапно ему выдает: – Нет, ты не понимаешь. Хочу быть с тобой всегда, – слишком уверенно и серьезно для нежной игривой болтовни после отличного оргазма. – Что? – севшим голосом спрашивает Юнги, кажется, понимая, к чему он ведет, и чувствуя, как его сердце, восторженно ухнув, обрушивается куда-то в еще горящие от поцелуев пятки. Нет, кажется, еще ниже. – Давай поженимся? Ты… ты согласишься стать моим мужем? Быть со мной всегда? – Лицо Хосока слишком напряжено, чтобы это было шуткой. Юнги и сам слишком напряжен. Он… не то чтобы хотел или не хотел этого. Свадьбы. Брака. Семьи. Быть вместе всегда. Но… никогда даже об этом не задумывался. В их стране это незаконно, но они могут улететь куда-нибудь и… Что? Правда? Серьезно? Нет, он правда не… – То есть ты, Чон Хосок, серьезно сейчас делаешь мне предложение вот так вот? – внезапно в отрыве от разума выдает рот Юнги, заставляя Хосока дернуться и судорожно выпрямиться. – Когда я голый, лохматый, по уши в сперме и макияж наверняка потек? И ты, поверь, хоть и безбожно красивый, но сейчас тоже выглядишь не очень. Ты серьезно? Мы сделаем это вот так? – А тебе нужны красивые костюмы, прически, цветы, музыканты, фейерверки, куча посторонних людей и кольцо в торте? Может, еще фонарики и голуби? Воздушный шар, песня, колесо обозрения? Скажи, чего ты хочешь, и я всё сделаю! – Хосок, ожидавший на свое предложение совершенно не такой реакции, зло смотрит на Юнги, но тот лишь недовольно фыркает в ответ на его тираду: – Да ничего мне не нужно! – шмыгает носом он так, как будто вот-вот собирается расплакаться, и выносит самый важный в жизни Хосока вердикт до невозможности агрессивным тоном, но вполне в стиле Мин Юнги: – Я просто растерялся! Я тебя люблю! Мне только, ты, идиот, нужен! – Я тоже тебя люблю! Так это «да»? – Хосок, будучи не в силах сдерживать злость, повторяет свой вопрос тем же невероятно агрессивным, как будто они сейчас обсуждают не брак, а далеко не самое мирное расставание, тоном и замирает в ожидании ответа, который решит абсолютно всё. Его, их с Юнги жизни и совместное будущее. Кажется, вот он, тот самый момент, который можно назвать самым важным в жизни, поворотным. – Еще как да! И только попробуй теперь отвертеться, Чон Хосок! – дав самое агрессивное в мире согласие на брак, Юнги недовольно шлепает своего парня, нет, уже будущего мужа по голой груди и, не сдержавшись, чмокает, кажется, слегка опешившего от эдакого обрушившегося на его шальную голову до конца дней счастья Хосока в распахнутые губы и все-таки спрашивает: – Но кольцо-то будет, да? Можно я сам выберу? – а затем смеется. Вместе с пришедшим в себя Хосоком в унисон. Невозможно счастливо и громко.

THE END