Магия эльфов

      До университета Иржи дошёл, когда на ратуше уже пробили первый час ночи*, но на стенах ещё не протрубили первую стражу. Привычно в почти сгустившихся сумерках оглядел запущенный парк, разбитую дорожку, хоть и чисто подметенную, сколы на ступеньках крыльца, деревянную, начинающую крошиться дверь, обитую ржавыми железными полосами… Раньше это казалось вполне нормальным – не дворец же. А как узнал, сколько средств ежегодно уходит из казны на нужды университета…       Хорошо, что в его обязанности входит только расследовать магические преступления, а не проверять, на что расходуются казённые средства!       А вот в библиотеке Энхи не было. Иржи некоторое время постоял перед дверью, набираясь решимости, а когда постучал и даже придумал приветствие, дверь к его разочарованию открыла пани Збигнева. Она удивлённо всплеснула руками и призналась, что Энха ушла совсем недавно.       – Пани Збигнева, – взмолился Иржи, заходя. – Вот честно, скажите: вы её предупреждаете, или где-то стоит сигнальный артефакт?       – Ни то, ни то, – покачала головой старушка, с кряхтеньем опускаясь в своё кресло. – Ушла она… когда ты по времени должен был только подходить к воротам университета. А с такого расстояния, сам знаешь, артефакт не добьёт.       – Куда она ушла?       – Меня она не предупредила, так что, скорее всего, недалеко, а значит, ненадолго.       – Знаем мы это «ненадолго», – буркнул Иржи, чувствуя, что настроение начинает портиться.       Можно не сомневаться, что пока он не уйдёт, она не вернётся. Не первый раз – плавали, знаем. Только если внаглую остаться здесь ночевать. Или приходить завтра во время рабочего дня.       Иржи развёл самовар. Тот закипел, пани Збигнева накрыла на стол, а Энха так и не появилась. Иржи применил поисковое заклинание, прислушался к пришедшим откликам, логически предположил, что в лаборатории сидеть Энха вряд ли будет, а вот на задворках университета вполне…       Он вышел на улицу через чёрный вход, ведущий на хозяйственный двор. Уже было темно, сквозь бегущие по небу облака просвечивала почти полная луна, давая возможность различать предметы. Дорожки были чисто выметены, обочины обкошены, мусора нигде не валялось. А темнота скрывала осыпающуюся штукатурку, разошедшуюся плитку и вообще все следы всего, что требовало ремонта.       Дече оказался находкой для университета – при всей своей нелюбви к нему Иржи не мог этого не признавать: до того, как он лет пять назад появился здесь, хозяйственный двор представлял собой самую натуральную свалку, куда годами сбрасывали весь мусор и сливали помои, и где в тёплое время года благоухало отнюдь не фиалками. Сейчас же здесь было чище и аккуратнее, чем даже около магистерской коллегии.       Иржи миновал птичник и вышел к повети, где хранили сено и солому. Около этой повети росла старая яблоня, уже почти не дающая яблок; к её ветке были привязаны качели, на которых и сидела Энха.       Когда Иржи заканчивал учиться, этих качелей не было…       Она сидела, опираясь спиной о верёвку, и покачивалась, чуть отталкиваясь носком ноги от земли. Поза была расслабленной, но Иржи по опыту знал, что переход от расслабленности к боевым действиям у неё займёт долю мгновения. Четыре года назад он приехал на зимние каникулы к родителям в Мглин, и Энха тоже приехала встречать праздник Поворота Солнца к своим родителям. И как-то вечером он подловил её в подворотне, подкрался со спины и решил напугать. И вроде бы знал её уже три года, знал, что она сначала бьёт, а потом думает, да понадеялся на собственную ловкость. Зря. У неё рефлексы сработали мгновенно: едва ощутив за спиной движение, она молниеносно развернулась и изо всех сил, не глядя, рубанула ладонями.       Следы на горле от её ногтей у него остались и по сей день. Ему ещё повезло, что у неё в руках не было ничего твёрдого и тяжёлого. Однако с тех пор он больше никогда не приближался к ней со спины, а если нужно было подойти сзади, окликал с безопасного расстояния. И хоть сейчас был соблазн подкрасться сзади, Иржи знал, что ничем хорошим эта затея не кончится: скорее всего она услышит его до того, как он приблизится к ней, а в худшем случае он опять получит разбитый нос. Поэтому он сделал несколько шагов в сторону и начал заходить к ней сбоку.       Энха, не меняя расслабленной позы, повернула голову. Взгляд не вязался с позой и был настороженным и неожиданно грустным.       – Я начинаю подозревать, – просветил её Иржи, подходя ближе и приваливаясь спиной о ствол яблони, – что ты бегаешь от меня специально. Как я ни приду, тебя нет. Хотя пани Збигнева уверяет, что почти все остальные дни ты как штык дома.       Она посмотрела на него нечитаемым взглядом. Подумала.       – Я не хочу вам мешать.       И ведь говорит не то, что думает. Не нужно даже быть великим менталистом или эмпатом, чтобы это понять. Это просто слова, за которыми она… прячется.       Только от него или ото всех?       – А может, я к тебе прихожу? – укорил он её. – Спешу, чтобы увидеть… э-э-э… тебя, – он намеревался сказать что-нибудь вычурное, но не подобрал сходу слова, – а ты разрываешь мне сердце и убегаешь.       Она опять довольно долго смотрела на него и молчала. И по выражению лица никак нельзя было понять, что она думает.       – Нет, – ответила наконец она.       – Что именно – нет? – уточнил Иржи.       – Ты не ко мне приходишь.       Маска. Пустые слова…       – Ты в этом уверена? – расстроился он.       Хотел расстроиться делано, внешне вроде получилось, а на деле настроение испортилось ещё больше. Хоть бы в морду дала, как она это делала в Мглине. Так нет, теперь и в морду не даст. Раньше чуть что – била, теперь же молча уходит. И как её понимать – один демон знает!..       Энха слезла с качелей и посмотрела на луну.       – Стой, – хмуро остановил её Иржи, поняв, что она собирается уйти. – Сегодня у меня дело точно к тебе. Если ты не против, пошли всё же в библиотеку.       Она молча направилась к университету. Иржи пошёл в нескольких шагах позади.       – Как хоть узнаёшь о моём приходе? – ей в спину спросил он, не надеясь на ответ. – Была бы магом, заподозрил бы сигнальные артефакты. Так не маг же!       Злость её он уловил. Даже успел начать надеяться, что она всё же даст в морду. Но нет, сдержалась. И ожидаемо ничего не ответила.       В гостиной Иржи с показной галантностью взял около стены третье кресло и подвинул к столу. Энха, не глядя на него, села. Иржи откупорил бутылку вишнёвой наливки разлил её по трём бокалам и поставил перед Энхой один.       Хотя слепым не был, видел прекрасно, что она никогда не ест и не пьёт то, что он приносит. Причины этого он не понимал, а спросить… Идти прямо в магическую ловушку было далеко не так страшно, как задать этот, казалось бы, простой вопрос…       – Скажи мне вот что, – Иржи сел в кресло и взял свой бокал. – Два года назад в Околье бежал королевский маг, который пытался ограбить королевскую казну. Знаешь ли ты о нём что-нибудь?       – Желда Хойничек? – нахмурилась Энха.       Маска растаяла.       – Он самый, – подтвердил Иржи. – После того, как он уничтожил семью на хуторе в Славникском уезде, о нём что-нибудь слышно было?       – Да. Месяца два потом его видели в разных местах Околья. И следователи приезжали, говорили, что над Окольем виден третий яркий магический отсвет. Один раз нашли тело охотника, которого убили магией. И ещё тело травницы, которую тоже, может быть, убили магией. Вито сказал, что похоже на… на какое-то заклинание льда, не помню какое. Но может, и не лёд. Последний раз его видели осенью того года, недалеко от того места, где Инна впадает в Огже.       Всё это Иржи знал. И всё это относилось ко времени двухгодичной давности, а ему хотелось бы знать, где Желда Хойничек сейчас.       – И больше ничего о нём не известно? – уточнил он.       – Больше о нём ничего не слышали и его не видели, – покачала она головой. – И потом мы узнали, что третьего магического отсвета над Окольем больше не видно.       – Тела его не находили?       – Нет. То есть не находили останков, которые можно было подумать, что это он.       – А другие находили? – насторожился Иржи.       Энха посмотрела на него так, что он восхитился: от одного только взгляда он сразу почувствовал себя идиотом.       – В Околье постоянно находят чьи-то останки, – просветила она его. – Потому что постоянно кого-то разрывает нечисть, кого-то съедают гоблины, кого-то утаскивает нежить, и иногда удаётся найти тело до того, как оно само стало нежитью.       – Хорошо, – он зашёл с другой стороны. – Пропадают… и пропадали ли в Околье люди, которых потом не находили?       Под её взглядом он снова понял, что вопрос был идиотский.       – В Околье люди пропадали всегда, – она посмотрела на него тяжёлым взглядом. – Особенно охотники, бортники, травники – то есть те, кто уходит далеко от города или деревни. И не всех потом находят. А если находят через несколько лет скелет, то если на нём нет никаких… примет, или вещей, то как понять, кто это был? Этим летом в лесу недалеко от Крутицы нашли скелет, на нём следы гоблинских зубов. Вито определил, что скелет женский. Так все окрестные деревни решали, под каким именем его хоронить. Потому что в каждой деревне нашлась хотя бы одна женщина, которая когда-то пропала и её не нашли.       Иржи ответил не сразу. Тяжелое впечатление произвёл не сам рассказ – Иржи, как следователь, сталкивался с делами потяжелее и погрязнее. А то, что Энха рассказывала это как нечто совершенно обыденное. Тяжёлое, но обыденное.       – Случалось ли находить трупы, – голос против его воли прозвучал глуше, – со следами насильственной смерти?.. Я имею в виду, – несколько поспешно пояснил он, увидев, что она снова собирается посмотреть на него, как на идиота, – когда убийца – точно человек, и убийство ритуальное, а не просто стрела в спину или топор в голову?       – Ритуальное? – не поняла Энха.       Иржи некоторое время смотрел на неё, решая, выдавать ей следовательскую тайну, которая, в общем-то, тайной и не была, или не стоит. В конце концов решил, что лучше открыть карты, чтобы быть уверенным, что она правильно его поняла.       – Маг виден из мира демонов магическим отсветом, – объяснил он. – И есть способы сделать этот отсвет менее ярким, так чтобы королевский маг казался краевым, а то и вовсе уездным. Если это тёмный амулет, то для его изготовления нужна человеческая жертва: человек должен быть обездвижен, ему вскрывают вены и берут кровь для подпитки амулета. А в конце ритуала ещё живому человеку разрезают… от шеи до паха, вкладывают в него амулет, связывают магически с органами, а потом изымают органы в определённой последовательности, стараясь, чтобы жертва как можно дольше оставалась жива. И получается амулет-маска, который приглушает отсвет мага, видимый из мира демонов. Маски этой хватает примерно на месяц, потом нужно делать новый. Так вот – находили ли тела с такими повреждениями?       Вопреки ожиданиям Иржи, какого-либо впечатления на Энху его рассказ не произвёл. Но задумалась она надолго.       – Нет, – наконец покачала она головой. – Такого я не слышала. Если бы тело с подобными ранами нашли, об этом бы гудело всё Околье. Но я не слышала.       Он помолчал. Покачал в руке бокал с наливкой. Энха сидела в кресле, смотрела в пол и не прикасалась ни к наливке, ни к персикам.       – В Околье, – перевёл тему Иржи, – есть два мага. Павко из Городища и Вито из Крутицы. Но из мира демонов над Окольем виден и третий отсвет, очень слабый. Знаешь ли ты, кому он может принадлежать?       Отсвет этот сегодня посмотрели все следователи, кому было не лень. Но никто не смог определить, ни где точно он находится, ни кому он может принадлежать.       – Желда Хойничек всё-таки в Околье?       Голос выдал, что Энхе стало не по себе.       – Неизвестно, – признался Иржи. – Я почему и спрашивал про ритуально расчленённые трупы, что мы предположили, что это прячется Желда Хойничек. Но мы не уверены, что возможно настолько притушить отсвет. Желда Хойничек был королевским магом и отсвечивать должен сильнее, чем Вито и Павко вместе взятые. А третий отсвет над Окольем очень слабый. Так могут светиться, например, второкурсники. Или немаги, раскачавшие захват магии.       – Может, это Божек, – подумав, предположила Энха. – Он десять лет назад учился здесь, но только один год, а потом его признали неперспективным, и на второй курс не перевели. Сейчас он охотник барона Благомила. Но он редко охотится, а ищет эльфийские древности, которые потом отдаёт Благомилу, и тот их продаёт.       – Склонность к светлой или тёмной магии известна?       – Тёмный.       Щуркинские артефакты тоже все как один тёмные…       Иржи нахмурился собственным мыслям. Значит, скорее всего, третий тусклый магический отсвет принадлежит Божеку. Только вот обычно такие одногодичные недомаги со временем становятся неразличимы. Не все, но как правило. А какой-то Божек и через десять лет виден?       – Магию или раскачку каналов он практикует?       Энха пожала плечами:       – Колдовать он не умеет. Он даже тёмный фон на Маяке не почувствовал. А раскачивает он захват или нет, я не знаю.       Пани Збигнева, молча слушавшая их разговор, пригубила из бокала наливку и пододвинула пиалу с персиками чуть ближе к Энхе. Та сделала вид, что не заметила.       Кто бы сомневался…       – Можно увидеть досье на этого Божека?       Энха и пани Збигнева вопросительно переглянулись, пани Збигнева произнесла: «Наверно, восьмой стеллаж», и Энха встала и ушла в архив. Вернулась она довольно нескоро и принесла с собой пыльную деревянную папку со списком учеников, покинувших университет не десять лет назад, а, как оказалось, одиннадцать. Среди тех студентов значился и Божек из Злинки – в него-то Энха и ткнула пальцем. Иржи прочитал короткое досье. При поступлении выдал уровень захвата магии чуть выше пограничного, на занятиях показал себя любознательным студентом, все экзамены сдал хорошо, однако в конце первого курса уровень его захвата магии не достиг порога, с которым переводят на второй курс, и он был отчислен за неперспективностью.       Ничего необычного…       – В последние несколько лет, – Иржи вернул папку Энхе, – в Околье не появлялось сильного тёмного фона? Там, где его раньше не было?       – Появился, – кивнула она, откладывая папку на поставец. – На Маяке. Это недалеко от Гоблинской пустоши. Мы летом туда ходили, там прореха.       – А вот здесь подробнее, – насторожился Иржи.       Со светлой магией можно колдовать везде и сколь угодно долго. А вот с захватом тёмной приходилось быть осторожным, потому что если в пространстве для колдовства её недостаточно, маг, сам того не чувствуя, делает прокол в мир демонов и заимствует её оттуда. И после совершения заклинания на тёмной основе, эта тёмная магия назад в мир демонов не возвращается, а остаётся в мире людей. Со временем, конечно, она всасывается назад в мир демонов, но это происходит очень медленно, и если на одном месте долго и сильно колдовать с использованием тёмной магии, она не будет успевать всасываться назад, начнёт накапливаться и постепенно разъедать границу между мирами, образуя прорехи. Из которых полезет нечисть.       И внезапно появившийся тёмный фон может говорить о том, что там много колдует тёмный маг. Или что у него лаборатория по изготовлению тёмных артефактов.       – Говоришь, – уточнил Иржи, внимательно выслушав рассказ о летней ночёвке на Маяке и в заброшенном форте, – весной этой прорехи ещё не было?       – Может, и была, – возразила Энха. – Она и ещё раньше могла быть, её могли не замечать. Потому что обычно на Маяк поднимаются по северному склону горы, а прореха находится на западном, куда никто не ходит, потому что там скалы. И с северного склона она не видна. И с «постоялого двора» она не видна – её загораживает храм. А люди, если забредают на Маяк, по руинам обычно не ходят: поднялись, переночевали – и пошли дальше. Вот и не видели. Это мы пошли смотреть, откуда тёмный фон, и увидели.       Иржи задумчиво покачивал в руке бокал с наливкой. Посмотреть на тот Маяк нужно обязательно. Попросить только главу Сыскного приказа, чтобы в Околье послали именно его, Иржи. Хотя вряд ли найдётся ещё кто-то, кто добровольно захочет ехать в такую глухомань.       – Милая моя, – подался он, – поедешь со мной на свидание?       Пани Збигнева захихикала. Энха сжала губы и поднялась из-за стола.       – Я могу идти?       Всё. Маска. Стоило сделать шаг в сторону от делового разговора – сразу закрывается!       – На свидание? – делано обрадовался Иржи, чувствуя себя отнюдь не радостно.       Она развернулась и направилась к лестнице.       – Стой, – хмуро окликнул её Иржи, откидывая напускную радость. – Мне нужно в Околье, посмотреть на эту вашу прореху. Пани Збигнева, отпустите её на пару дней?       – Если надо, конечно, отпущу, – охотно закивала старушка. – Ханичка, съезди, в самом деле, в своё Околье. Отдохни.       Она обернулась, помолчала, посмотрела на них своим нечитаемым взглядом, молча кивнула – причём пани Збигневе, а не Иржи – развернулась и сбежала вниз по лестнице. Было слышно, как внизу она быстро обулась и ушла.       – Пани Збигнева, – отчаянно простонал он, залпом выливая в себя бокал наливки. – Что вы с ней сделали? Раньше ж она была…       – Нормальной девушкой? – хихикнула старушка, пригубив наливку.       Он безнадёжно махнул рукой:       – Нормальной она никогда не была. Но раньше хоть в зубы дать могла, нос сломать, подсвечником запустить… Сколько раз было: хочу её подразнить, говорю что-нибудь не то – и мне прилетает в морду. Меня все успокаивали, мол, маленькая ещё, дикая, повзрослеет, остепенится. Ну я и ждал. Дождался! Повзрослела, остепенилась, здорово! Только если раньше от неё хоть какой реакции можно было дождаться, то сейчас никакой! Молча уходит, и поди разберись, что не так! Вот что я сейчас сказал? Позвал на свидание. И что не так? Свидание не нравится? Со мной не нравится? Околье не нравится? Так что мешает объяснить?! Если есть любовник – скажи, я буду знать, что его нужно прирезать. Если Околье не нравится – скажи, позову куда-нибудь в другое место!       Пани Збигнева посмотрела на него поверх бокала:       – Однако про Желду Хойничка вы говорили весьма конструктивно.       – По делу она всегда говорит конструктивно, – Иржи отставил свой пустой бокал и взял Энхин. – На неё, бывало, ступор находит. Помню, в школе она натворила… В общем, натворила. Учитель и папаша пострадавшего ученика пришли к ней домой. Папаша ученика орёт на неё, учитель давит, зачем она это сделала, её отец тоже пытается чего-то от неё добиться… И… Она стоит, смотрит на всех и молчит. Я это сам видел… И только глаза вот такие, и видно, что она вроде и хочет что-то сказать, но ей не дают собраться с мыслями… Хорошо, мать её всё это увидела, разогнала всех сраной метлой и… Вот, пани Збигнева, как вы думаете, что она сделала?       – Раз ты задаёшь такой вопрос, – задумчиво проговорила старушка, – то значит, не утешать бросилась и не гладить по головке.       – Не утешать, – подтвердил Иржи. – Она спросила, сколько когтей у мроя. И вот… Я помню её глаза: прямо на глазах спадает ступор, появляется удивление, и она начинает думать. И через какое-то время отвечает. Мать задаёт следующий вопрос – что делать, если встретилась с мроем лицом к лицу, а из оружия в руках только горшок с мёдом. Она опять думает и отвечает. И вот как-то так она и вытянула из неё, почему она натворила то, что натворила… И я после той сцены знаю, что если я задам вопрос про нечисть, хоть самый идиотский, она ответит. Но я же не могу всю жизнь говорить с ней только про нечисть или про всяких там беглых магов!       Пани Збигнева ответила не сразу.       – Что могу тебе сказать, – наконец задумчиво покачала она головой. – Она почти всю жизнь провела в Околье. А в Околье нечисти и нежити, сам знаешь, много, и это очень мягко сказано. Там по ночам нечисть едва ли не около каждого дома пасётся. И пусть людей от неё отделяют стены, они всё же не глушат ментальное воздействие полностью. Хоть что-то – но достаёт людей. И под ментальные удары нечисти тамошние жители попадают регулярно. А это, – она серьёзно посмотрела на Иржи, – не проходит бесследно, как ни крути. Последствия накапливаются и со временем могут выстрелить…       – Отклонениями в мозгах, – мрачно понял её Иржи.       – Именно так, – не стала вилять старушка. – Один мой однокурсник, пусть земля ему будет пухом, уехал после учёбы краевым магом в Околье. Мы с ним встретились лет через десять, и его поведение… временами отдавало сумасшествием. Он признался, что осознаёт это, но рассказал, что когда десять лет подряд почти изо дня в день попадаешь под воздействие нечисти или в ментальный плен нежити, то рано или поздно ум начинает заходить за разум. Местных-то нечисть бьёт, ещё когда они в утробе матери, у них закалка начинается ещё до рождения, они переносят легче. А пришлым сложнее…       Иржи не ответил. На душе от такого было с одной стороны тяжело, а с другой почему-то стало легче. Всё очень просто. Просто всё то, что непонятно в её поведении, списать на последствия воздействия нечисти и нежити. То есть на потенциальное сумасшествие…       А требовать от сумасшедших понятных поступков по меньшей мере глупо.       Только всё равно тягостно на душе…