Магия эльфов

      Выезжали из Крутицы с рассветом, лишь только солнце осветило вершины гор, и можно было не опасаться, что из-за очередного дерева их оглушит ментальным ударом давешний яхайка или нашлёт волну концентрированного ужаса самавка. Утро было прохладным, по блеклому ещё небу бежали редкие облака, свежие голштины бежали резвой рысью мимо убранных полей. Дорога была широкой, утоптанной, однако ближе к перевалу деревни закончились, поля сменились кустарниками и лесами, окрашенными в жёлтый и алый цвета, перемежающиеся тёмными вкраплениями ельников, и дорога постепенно стала сужаться и после перевала превратилась в не особо широкую тропу. Какое-то время лошади ещё могли идти рысью, а затем земля стала каменистой и неровной, и их пришлось перевести на шаг.       Когда солнце стало ощутимо клониться к западу, а западный ветер сменился холодным северным, они добрались до первого притока Огже. Там завели коней на луг, расседлали и оставить пастись. Сёдла и сбрую сложили под одной из ёлок, прикрыли плащом и еловым лапником, и Энха повела Иржи вдоль русла узенького ручья вверх по склону горы. Кустарник постепенно сменился лугом, поросшим подсохшей травой, из которой там и сям выступали каменные плиты и осколки колонн, покрытые рунной резьбой.       Постепенно руин становилось всё больше, а когда они вскарабкались на невысокий увал, цепляясь за выступавшие из земли обломки блоков, их глазам предстало то, что когда-то было городом эльфов. Весь склон горы был покрыт террасами, на которых стояли полуразрушенные остатки домов, каких-то общественных зданий, храмов, стен. Все блоки были неправильной многогранной формы, ни одна форма не повторялась дважды, каждый блок идеально вставал точно на своё место и не мог быть переставлен на другое. Кое-где сохранились остатки цветной мозаики и барельефы. И всё это было залито алыми лучами заходящего солнца.       – Здесь ходят, – заметил Иржи, когда они сползли с увала и пошли по одной из террас.       – Да, – подтвердила Энха, глядя на примятую местами траву. – Если из Вселово или Сопвишек идут на Крутицу этой дорогой и не успевают до темноты, то на ночёвку становятся здесь.       Чем при эльфах было то строение, которое уже многие годы служило местным «постоялым двором», сказать было невозможно. Круглая башня саженей семи в поперечнике, сложенная из неправильной формы блоков, была наклонена к верхней террасе и опиралась о неё. При этом видно было, что она не покосилась от времени, а так и была задумана, потому что внутри шла лестница вверх, и кладка стен была не потревожена. Вершина этой башни была разрушена, и осыпь блоков блокировала выход из неё через верх. Внизу изначально входа не было, его проделали уже люди, вынув несколько блоков так, чтобы сквозь пролом можно было проползти, а потом забаррикадироваться изнутри. Внутри было натаскано несколько охапок сена и соломы для постелей, ряд маленьких окошек в стене был плотно замазан строительным раствором, а в одно была вбита деревянная чурка.       – Костра не будет, – сделал вывод Иржи, зажёгши магический светлячок и осмотревшись в его свете.       – Времени уже нет разводить, – согласилась Энха, укладывая свой заплечный мешок и совню у стены. – Пока за дровами сходим, уже стемнеет.       Иржи тоже кинул рядом свой мешок и спросил:       – Походить по развалинам время ещё есть? Или уже нечисть сейчас полезет?       – Немного ещё есть.       Энха забрала совню, и они по-пластунски выползли из башни. Весь склон горы был залит красным. Стояла безмятежная вечерняя тишина.       Иржи пошёл вперёд наугад, мимо остатков стен, обломков стел и колонн, осколков статуй, всем своим существом ощущая, что это место отличается от остальных. Магически оно было неуловимо, но другим. Он попробовал определить фон, но тот был обыкновенным, светлым без примеси тёмного. Артефакты-регистраторы тоже ничего не показывали. И тем не менее магия здесь словно бы не стояла на месте, а незаметно, неуловимо струилась.       – Что здесь с магией? – он развернулся к следующей за ним в нескольких шагах позади Энхе.       Она почувствовала, как душу кольнули обида и горечь – вопрос Иржи прозвучал как напоминание, что ей не стать магом. Энха хотела было огрызнуться, мол, откуда ей знать, но сдержалась: Иржи со вчерашнего дня почти не говорил колкостей, она даже немного смогла расслабиться с ним, а огрызнись она – он ответит так, как ей совсем не хотелось.       – Не знаю, – с деланным равнодушием пожала она плечами. Хотела добавить, что она не чувствует магии, но снова заставила себя промолчать.       Тем более что впервые осознала, что чувствует. Не тёмную – головной болью, а светлую – какой-то неявной наполненностью. Смутно, на грани ощущений, словно она здесь стала чуть более живее… сочнее, что ли…       И везде руны, руны, руны. Связками, кругами, спиралями, волнами, завитушками, восьмёрками… Даже в соединениях блоков просматривались очертания рун…       Засияла вдали, как звезда в небесах, вся вершина Крапивной горы.       Осветила она, как маяк на морях, темноту полуночной поры.       Задышали леса, закачалась трава, жизнь наполнила силу кругом,       И пошёл на тот свет Элевель-Аннивá, путеводною нитью ведом…       Руна элевель – свет, тахмие – огонь, суо-ло – тоже свет, но холодный голубой. Зенай – сила… Здесь они – на каждом шагу. И в часто повторяющихся связках.       Напитать это всё магией, чтобы засветился весь город, сейчас не сможет даже самый сильный маг. Но эльфы были сильнее людей, и им, наверно, ничего не стоило сделать так, чтобы весь город залило светом, чтобы Элевель-Аннива издалека увидел его сияние.       Свет, вспыхнувший рядом, заставил её стремительно отскочить, чуть не споткнувшись о каменный обломок, и схватить совню наизготовку. Иржи, перед которым завис в воздухе магический светлячок, смотрел на неё удивлённо.       – Убери, идиот! – прошипела она. – Ты хочешь, чтобы сейчас сюда парочка сугутов подтянулась?       Иржи сугутов боялся гораздо меньше, чем вероятности споткнуться в темноте и навернуться с террасы, однако восхитился тоном и послушно погасил светлячок. И только когда он это сделал, Энха осознала, что уже почти ночь, и лишь на западе немного светлеет край неба.       Подкатившую панику она задавила усилием воли. Это же надо было настолько зазеваться и замечтаться, что не заметила, как оказалась ночью под открытым небом! Да, это эльфийские развилины, нечисть их не любит, но уловит человеческий ментал и подтянется, как пить дать! И где теперь в темноте искать «постоялый двор»?!       Впрочем, паника паникой, а жизнь в Околье научила соображать быстро, а реагировать ещё быстрее. Энха помнила, что они поднимались по террасам вверх, значит, спускаться нужно вниз, а вот насколько вниз…       Она перехватила совню в правую руку, схватила Иржи левой и бегом поволокла его за собой вниз. Дул северный пронизывающий ветер, шуршала сухая трава, только сквозь это шуршание опытное ухо улавливало и посторонние шорохи. Какие-то из них принадлежали зайцам и другой мелкой живности, а некоторые явно нечисти. Хотя голосов она пока не подавала.       На третьей по счёту террасе знакомые очертания накренившихся в разные стороны колонн и обвалившегося портика подсказали ей, что здесь. Она повернула налево, перескочила через колонны, не обращая внимания на проклятия Иржи, спотыкавшегося в темноте на каждом шагу, и поволокла его дальше вдоль знакомых остатков стен. Далеко внизу кто-то шуршал травой, а обострившиеся от паники чувства словно бы улавливали крупное существо в той стороне. Она на бегу несколько раз пыталась оборачиваться и вглядеться в ту сторону, чтобы хотя бы знать, кого ждать, но когда она споткнулась и упала, едва успев отпустить Иржи и сжать покрепче совню, чтобы не потерять в темноте, то поняла, что лучше смотреть под ноги. Иржи, ухватив её за подмышки, резко поднял, и они побежали дальше.       Перед тем, как пролезть в пролом, она позволила себе напоследок посмотреть в ту сторону, откуда уже явственно доносились чужеродные шорохи. Однако в темноте никого разглядеть оказалось невозможно. Энха вслед за Иржи по-пластунски проползла в пролом, тщательно забаррикадировала его и только тогда перевела дух.       – Здесь-то можно зажечь светлячок? – спросил невидимый в темноте Иржи, ещё тяжело дыша после неровного бега с препятствиями.       – Можно.       Светлячок, хоть и неяркий сам по себе, заставил зажмуриться. Она сняла с пояса флягу, вытащила пробку и отпила несколько глотков холодной воды, набранной из речки перед подъёмом сюда. Иржи тоже глотнул из своей фляги.       Снаружи пока никого слышно не было.       Они достали захваченный утром хлеб с кусками вареного мяса и, не торопясь, молча поужинали. Запили парой глотков воды, слегка ополоснули пальцы, и Энха принялась сгребать солому себе для постели, указав Иржи в сторону противоположной стены.       – Боишься, – озабоченно спросил Иржи, – что я ночью начну покушаться на твою честь? Признаться, – согласился он, – с кем-кем – а с тобой точно не выдержу.       – Это если, – тяжело посмотрела на него Энха, – придёт самавка. Она может эмпатически воздействовать сразу на нескольких человек. Но если люди далеко друг от друга, она не сможет захватить сразу двоих. Нападёт на одного. Второй или сможет выйти и убить её, или хотя бы не дать первому сойти с ума.       – А амулет защитный тебе на что? – глянув исподлобья, напомнил Иржи.       Она отвернулась и не ответила. Нечего ему знать, что тот защитный амулет, который он сунул ей перед входом в портал, она выкинула там же – бросила незаметно в высокую траву, пока он активировал портал. Несколько лет назад она надела его «защитный» амулет и последствия запомнила хорошо. А на своих ошибках она привыкла учиться!       Она завернулась в шерстяной плащ и улеглась на солому, сняв только сапоги. Иржи так же молча улёгся на своё место. Светлячок погас.       Снаружи кто-то тяжёлый ходил, шуршал и шкрябался. А потом завыл.       – Кто это? – вполголоса спросил Иржи, уже успев убедиться, что она определяет нечисть на слух.       – Чусь. Можно спать спокойно, он ничего не сделает.       – Хотел спросить, – он приподнялся на локтях. – Как ты его почуяла, когда мы были на улице? Я-то поисковым заклинанием, а ты?       Энха замерла. А в самом деле – как? Сначала услышала не то шуршание, а потом… Она вспомнила свои ощущения… Как… как если бы она была водой, а то существо – пузырьком. То есть отсутствием воды… Чем-то чужеродным в… пространстве…       – Шорох был не тот, – выдала она поверхностное объяснение, понимая, что Иржи ждёт ответа.       Это проявилась способность чувствовать магию? Или просто случайность на фоне паники? Потому что сейчас Энха не чувствовала чуся за стеной, как ни пыталась.       Но даже если случайность, она сможет чувствовать магию! Не с первой попытки, так со сто первой! Она смогла один раз – значит, сможет и второй!..       До Маяка они добрались ещё засветло, и уже у подножия стали встречаться признаки присутствия нечисти – пузыри, слизь, чешуя, мерцающая субстанция сугутов. И уже у подножия Энха ощутила отголоски головной боли в затылке.       Прошлый раз следы нечисти были только на вершине, а боль появилась на подъёме… Или была и раньше, просто она не обратила на неё внимания?       Подъём на Маяк дался тяжелее, чем в прошлый раз, одышка началась, когда они одолели всего половину расстояния до вершины, начало сдавливать в затылке. Низкая сухая трава здесь была уже побита заморозками. Постепенно обломков балок, блоков, колонн, статуй становилось всё больше, из земли выступила лестница эльфийской кладки, блоки которой также были испещрены рунами. Осеннее солнце клонилось к закату, на северном склоне Маяка, по которому они поднимались, постепенно сгущались тени. Стояла тишина, лишь холодный северный ветер шуршал травой и завывал в скалах. Энха внимательно прислушивалась к себе, к шагам Иржи позади себя, пыталась почувствовать магический фон, однако ничего не было. Даже головная боль почти отступила. Зато было ощущение неправильности. Неясное, смутное, оно тихо царапало в душе и не давало радоваться скорому привалу. Но что было не так, Энха понять не могла. Гора как гора, руины как руины, посторонних следов вроде как нет. Она даже несколько раз обернулась и внимательно осмотрела долину внизу и склоны соседних гор. Ничего, никого, тишина.       И всё равно не то, не то… Так и казалось, что из-за каждого камня на неё смотрит нечисть и ждёт темноты, чтобы напасть. В какой-то момент, когда до вершины осталось всего ничего, а склон сделался более пологим, на глаза попалось большое пятно высохшей слизи и пузыристой синеватой массы, уже порядком высохшей.       Энха остановилась перед ним. Оставить это пятно мог почти кто угодно, начиная от невинного штуха и кончая яхайкой. Только вот слишком оно большое для штуха…       Повинуясь тревожной догадке, она сделала знак Иржи остановиться, свернула в сторону, обошла несколько обрушившихся домов и отыскала кучу камней, которая ей не понравилась. Не выпуская из правой руки совню, она левой, помогая себе ногой, откатила несколько камней в стороны и обнажила неширокую ямку, в которой что-то шевельнулось. Однако стоило Энхе замахнуться на это нечто совней, как её обдало мощной ментальной волной, так что затылок, казалось, раскололся на две части, спину заломило, а из ямы на глазах стал вырастать ушлёпок.       Превозмогая боль в голове и спине и видя мир как сквозь фиолетовую пелену, Энха обеими руками перехватила совню и изо всех сил резанула ею ушлёпка по лапам и горлу, спеша, пока он не развернулся до своих обычных размеров. Её обдало грязно-белой пеной, от которой защипало кожу, и Энха всадила совню в его уже оформившийся живот. Следующий удар делать не пришлось – прилетевшая со стороны красная волна стремительно охватила тварь и полыхнула. Энха выдернула совню, резко сдала назад, упала и перекатилась по земле подальше от живого факела. Ушлёпок горел и ревел – низко, вибрирующе, отчего боль из затылка растеклась на виски и лоб. Энха, инстинктивно прижимая к себе совню, перекатилась дальше, закатилась за какой-то обломок и зажала уши. Вой прекратился, над её головой прошла, почти не задев её, ментальная волна, и боль резко стала меньше.       Энха села. Всё вокруг было подёрнуто фиолетовым туманом. Она огляделась, но больше нечисти вокруг видно не было. Иржи подбежал к ней и присел рядом:       – Цела? – отрывисто спросил он, схватив её за плечо.       – Угу, – неопределённо промычала она, с трудом поднимаясь на ноги. На горелых останках ушлёпка пузырилась грязно-белая масса, похожая на опару.       – Милая, ты следующий раз, – проникновенно предложил Иржи, – позови меня, а? Твоей готовностью лезть на рожон и сложить голову я впечатлён по самые глубины души. Давай следующий раз ты повпечатляйся моим мастерством давить нечисть, а себя побереги… для меня.       – Ушлёпок свежий, – с упавшим сердцем тихо ответила Энха.       На нём ещё не было шерсти, он был покрыт пузыристой слизью и подобием чешуи, значит, вывалился из мира демонов недавно. Это говорило о том, что прореха растёт. А раз растёт, значит, нечисть из неё вылезает всё более и более крупная. Да, на эльфийских развалинах, пропитанных светлой природной магией, ей плохо, она мрёт. Но вся не умрёт. Спустится вниз и рано или поздно почует ментал людей и пойдёт к ним. Это на болотах топи, и огромная часть нечисти тонет, к тому же те болота ограничены с трёх сторон реками, а с четвёртой – каналом. Нечисть пробирается через канал и даже через реки, но всё же большая часть тонет. А здесь между Маяком и населённым Окольем никаких серьёзных препятствий для неё нет.       И даже нет надежды, что нечисть пойдёт на гоблинов. Нечисть замечает гоблинов примерно так же, как и животных, то есть почти никак. Как и они её.       Энха, у которой до сих пор перед глазами стояла фиолетовая пелена, повела Иржи на западный склон, и уже на подходе к расселине поняла, что прореха действительно выросла – растеклась почти на сотню саженей выше и ниже по склону. Правда, вроде как не стала шире. И в фиолетовом мареве казалось, что середина прорехи приобретает гораздо более насыщенный и яркий цвет.       – Она была меньше? – нахмурясь, спросил Иржи, рассматривая прореху. Затем сбросил с плеч заплечный мешок, вытащил оттуда деревянную шкатулку и открыл её. Внутри она была разделена на множество ячеек, в которых лежали артефакты.       – Намного меньше, – с чувством безнадёжности подтвердила Энха.       Она сидела на стене, наблюдала за Иржи, который пробирался по развалинам вдоль прорехи, время от времени вынимал из шкатулки то один артефакт, то другой, смотрел на них, оставлял в разных местах, затем забирал, что-то записывал в своём блокноте. Энха попыталась было с привычной горечью думать, что ей такого не светит, но головная боль, фиолетовый туман перед глазами и словно бы напряжённое пространство не давали погрузиться в самотерзания. Она не могла отделаться от ощущения, что пространство вокруг становится всё более напряжённым. Солнце уже коснулось горизонта, все долины и склоны уже погрузились в вечерний сумрак, и только Маяк и некоторые другие вершины ещё пылали красным. Энха сползла со стены и направилась к Иржи.       – Пошли, – позвала она.       Он глянул на солнце, на начавший тускнеть красный закатный свет и, вопреки своей привычке, ничего не сказал, собрал артефакты в шкатулку, убрал в заплечный мешок, туда же сунул и блокнот с карандашом, и пошёл за ней.       До «постоялого двора» добрались, когда Энха уже начала улавливать характерные шорохи вокруг. Поднялись по лестнице, пролезли в лаз, Энха заложила его блоками и только сейчас позволила себе незаметно перевести дух.       – Ничего так, – оценил Иржи обстановку.       Энха взобралась на стопку из сложенных один на один блоков у стены и выглянула в небольшое круглое окошко. Оттуда открывался вид на горы, уходящие за северный горизонт и теряющиеся в голубой, постепенно темнеющей дымке. На севере можно было различить Драконий кряж, отделяющий окольскую часть гор от Гоблинской пустоши. Одна из его вершин ещё отливала красным, но постепенно темнела и она. Шуршания и шорохи становились отчётливей.       А по склону вверх торопливо пробирался человек, на хвосте которого уже висел яхайка, правда, пока достаточно далеко. Человек торопился, падал, вставал и снова карабкался вверх, яхайка постепенно сокращал расстояние, а немного в стороне зашевелился, почуяв человеческий ментал, ещё кто-то.       – У нас гости, – негромко сообщила Энха. Спрыгнула вниз и оттащила в стороны каменные блоки, закрывавшие вход с лестницы. Человек, на ходу скинув заплечный мешок, из последних сил вскарабкался по лестнице и сунул мешок Энхе. Та втащила сначала мешок, затем помогла протиснуться сквозь узкую щель и человеку, а когда он без сил распластался на холодном полу, пытаясь отдышаться, задвинула назад блоки.       – Я подумал про других «гостей», – признался Иржи.       – Другие тоже будут, – «обрадовала» его Энха.       Иржи, покосившись на гостя, ловившего ртом воздух, вскарабкался на камень и выглянул в северное окно. В сгустившейся темноте его профиль чётко выделился на фоне ещё не совсем чёрного неба.       – Ты откуда здесь? – спросила Энха гостя.       – Благомил… отправил, – не без труда просипел он. – Я прошлый… раз… нашёл здесь… статуэтку Хеха… – он прошмыгал носом. – Эти идиоты… коллекционеры, – хрипло хохотнул он, – заявили… что это Нинпу, а мы дураки… и не разбираемся… в эльфийских древностях.       Энха пожала плечами:       – Мы с Вито как-то чашу Анахиты нашли. А её купили как реликвию Изис, потому что на ней они увидели руны махья и дороэль. А то, что махья и дороэль перемешаны с другими рунами, а окантовка там чистая иммере-тау – это для них не имеет значения.       – Вы знакомы? – спросил Иржи, разворачиваясь к ним.       – Божек, – представила гостя Энха, – Благомилов охотник. Иржи, – представила она его, – королевский маг.       Последние два слова дались тяжело. Много лет мечтать, как она станет магом – причём непременно королевским – и будет ловко убивать нечисть и нежить одним щелчком пальцев, а Иржи будет смотреть и завидовать… А теперь одним щелчком пальцев с нежитью и нечистью расправляется он. А она смотрит, завидует – и знает, что ей никогда не быть не то что королевским магом – вообще никаким…       На лице Иржи словно бы было написано: «На ловца и зверь бежит».       – Неужто краевой? – неприязненно и словно бы с агрессией спросил Божек.       – Сыскной приказ, – коротко отрекомендовался Иржи. – Послали проверять местный фон.       Энха села на один из двух тюфяков, достала из своего заплечного мешка хлеб с мясом и сыром и принялась неторопливо жевать, прислушиваясь к звукам вокруг. Руины, всегда тихие, сейчас постепенно оживали, начинали тихо шуршать, скрестись, булькать, кряхтеть, посвистывать. Сгущалась темнота, вдалеке завыл мрой. Иржи и Божек жевали каждый свой нехитрый ужин и тихо решали, кто из них будет спать на оставшемся тюфяке. Иржи предложил сдвинуть два вместе и лечь втроём, заодно и теплее будет.       – Нет, – коротко отмела этот вариант Энха.       Будь здесь Вито, она легла бы с ним. Но ложиться рядом с Божеком, то есть с чужим мужчиной было… неприятно. Лечь с Иржи… хотелось, что уж таиться, но он потом будет поминать это долго, причём с пошлыми намёками. Поэтому… спать, конечно, хочется, но лучше она подремлет сидя, скорчившись у стенки, чем ляжет с кем-то из своих спутников.       Иржи и Божек в конечном итоге пришли к выводу, что тюфяк вполне широкий, и они оба там поместятся, если, конечно, не раскидываться руками и ногами. Божек явно был раздражён, бросал на Иржи злые взгляды, но молчал. Энха завернулась в плащ, устроилась на своём тюфяке и, не снимая сапог, уснула.       Ей приснилось, что на неё кто-то навалился и давит на грудь и голову. И понимала, что она спит и это сон, и что надо проснуться и сбросить того, кто на неё навалился, но не могла. Попытка пошевелиться ни к чему не приводила, застонать, чтобы разбудить своих спутников, тоже не получалось. Вокруг, казалось, сгущался фиолетовый туман и давил, давил, и мерещилось, что она, Энха, раздулась большая, как эти руины, а в ней копошатся дырки, дырки… Маленькие и большие, плотные и почти прозрачные, неподвижные и движущиеся, спокойные и завихряющиеся…       Она попыталась пошевелиться, однако тело не слушалось. Попробовала застонать в надежде, что кто-то из её соседей сообразит её разбудить, однако горло не издало ни звука. А неведомая тяжесть давила всё сильнее и сильнее. Энха давила в себе панику и снова и снова пыталась пошевелиться или застонать. Потом в голову пришло попробовать жреческое песнопение, отгоняющее нечисть. Проговорить его вслух она не могла, даже промычать не получалось, только если мысленно…       Суарре таи авене…       Фиолетовый туман слегка схлынул, давление чуть отступило, и Энха наконец-то смогла шевельнуться, скатилась с тюфяка на ледяной пол и от этого проснулась.       Ещё стояла ночь, всё вокруг было подёрнуто фиолетовым туманом, Иржи и Божек, прижавшись спинами на своём тюфяке, похрапывали, на улице всё шуршало, в восточное окошко был виден тонкий серпок месяца, уже белый и высокий. А ухо улавливало сквозь общее шуршание непривычные звуки – тяжёлое, но при этом почти неслышное шах-шох, шах-шох…       Энха подтянула к себе свой заплечный мешок и за шнурок выдернула из кармашка защитный амулет на светлой магии, сделанный Вито. Каплевидный лазурит был словно окружён пустотой, фиолетовый туман не подходил к нему на два вершка, а когда озадаченная Энха поднесла к нему палец, рука едва ощутимо словно бы разбухла.       Она убрала палец – ощущение в руке пропало. Поднесла – появилось.       Сердце заколотилось. Это она всё-таки почувствовала магию амулета? Или у неё просто бред на фоне ментальной атаки?       Однако разбираться времени не было, потому что фиолетовый туман, рассеянный ненадолго жреческим песнопением, снова начинал подбираться к ней и давить. Поэтому она поспешно сжала амулет в ладони и проследила, как фиолетовый туман отхлынул от неё. Давление в теле и голове отступило, и Энха перевела дух.       Кто до неё дотянулся? Камень, да и любая достаточно толстая преграда сдерживали ментальные атаки. Запершись хоть в селянском доме, можно не бояться, что какой-нибудь яхайка или ушлёпок оглушит ментальным ударом. К тому же сейчас нечисть бродит внизу, и чтобы добраться до путников, ей нужно бить вверх, а вверх ментальный удар идёт далеко не такой сильный, как в стороны. Кто же там ходит внизу, что смог достать её вверх сквозь каменные стены и пол?!       Энха с трудом поднялась на ноги. Божек и Иржи спали и похрапывали, по «постоялому двору» двигался неровный фиолетовый туман, перетекая с одного места на другое, собираясь в жгуты и рассыпаясь. Вокруг Иржи фиолетового тумана почти не было, а вот Божека опутывали словно бы щупальца.       Она некоторое время недоумённо рассматривала их, потом тихо подошла к нему и присела на корточки. И с близкого расстояния заметила, что дыхание его не такое ровное, что похрапывание – это больше похрипывание, а на лбу у него – испарина.       Неведомая тварь дотянулась и до него! И он тоже не может проснуться!       Она уже протянула было руку, чтобы его разбудить, как в это время край северного окошка вдруг начал светиться. Очень быстро свечение усилилось, а потом в окно пролезла тонкая мерцающая полоска, подтянула к себе остальную себя – и в помещение вплыл, переливаясь и просвечиваясь, бесформенный сугут.       Энха отбросила амулет, который сжимала в руке, метнулась к совне, схватила её и тихо прочистила горло. А когда сугут завис посреди помещения, словно бы решая, с кого начинать, истошно завизжала и рубанула по нему совней.       Голос спросонок был хриплым, провизжать на нужной высоте не получалось, и сугут не материализовался до конца. Лезвие совни не разрезало его, а только истончило на месте удара. Энха попыталась взять ноту повыше, но ударить второй раз не успела – со стороны прилетела белая мерцающая волна, мгновенно впиталась в сугута – и тот разлетелся на сотни мельчайших ошмётков.       Она напряжённо посмотрела на окна. Но там ненужных «гостей» больше не было.       – Такой суровой побудки у меня ещё не было, – Иржи потряс головой. – Даже когда на практике на третьем курсе в шатёр к девушкам залез леховиши. У меня аж в голове звенит. Хануся, ты меня впечатлила до глубины души.       Энха зло сжала зубы. Раньше она бесилась и раз за разом напоминала ему, что её зовут Энха, он же раз за разом снова назывался её Ханя. Но за последний год, что она проработала в библиотеке, она научилась держать себя в руках и молчать. Потому что слишком хорошо уяснила, что отвечать ему – себе дороже.       – Какая сволочь… – болезненно простонал Божек, садясь на тюфяке и сжимая голову руками. Энха подняла с пола свой защитный амулет и сунула ему. Она прекрасно поняла, что говорит он не про её визг, а про того, кто воздействует на него ментально.       Божек сжал в ладони её амулет и издал стон облегчения. Энха увидела, как от него отхлынули фиолетовые щупальца.       – Кто это? – хрипло спросил он.       Голову и грудь снова начало сдавливать, фиолетовый туман перед глазами стал гуще. Некто внизу, не дотягиваясь до Иржи, прикрытого защитным амулетом, и потеряв Божека, снова обратил своё внимание на неё.       – Догадайся методом исключения, – криво отозвалась Энха.       Иржи сидел на своём тюфяке и молча наблюдал за ними. Он явно сообразил, что они говорят не про сугута, мелкие ошмётки которого ещё мерцали на полу.       Чуси и вененки ментально вообще не воздействуют. Мрои, яхайки и ушлёпки могут, но они выпускают лишь кратковременную волну. Долго умеет воздействовать самавка, но она насылает животный ужас, от которого человек теряет себя, но вот так не сдавливает. Мелкая и средняя нечисть может давить ментально или эмпатически, но слабо. Кто остаётся?       Голову продолжало сдавливать словно тисками, а внизу, под полом «постоялого двора», ощущались словно бы дырки. Маленькие и большие, спокойные и дёрганные. А одна дырка вдруг сделалась чётче и превратилась в овальное пятно, от которого во все стороны отходили длинные, плывущие по воздуху щупальца.       Энха подошла к южному окошку, взобралась на подоконный камень и глянула вниз. Туда, где ей мерещилось многощупальцевое существо.       Тонкий серп месяца стоял в небе высоко и немного освещал землю. И в его слабом свете она разглядела словно бы огромного ежа размером с две коровы, от которого во все стороны расползались длинные шевелящиеся иглы.       Хаттат.       Второй раз в жизни увидеть того, кого совсем видеть не хотелось. И если в первый свой раз она видела его уже материализовавшегося, так что его можно было убить любым оружием, то этот явно вывалился недавно и ещё пребывал в форме, похожей на сугутов. Только в отличие от них не становятся материальными от визга.       Она посмотрела на Божека и молча спустилась вниз. Божек всё понял без слов, скривился, однако тоже поднялся посмотреть. Затем так же молча спустился и сел на тюфяк. Иржи пристально наблюдал за ними. Поняв, что с ним общаться не собираются, он применил поисковое заклинание – Энха увидела, как от него во все стороны метнулись острые фиолетовые лучи. Затем лучи исчезли, а на лице Иржи появилось выражение удивления.       – Это кто? – спросил он.       – Конечно, – процедил сквозь зубы Божек. – Куда уж королевским магам разбираться в нечисти.       Иржи явно хотел что-то ответить, но почему-то сдержался. Взобрался к окну и выглянул.       – Какая сказка здесь водится! – присвистнул он, рассмотрев хаттата. Энха и Божек раздражённо посмотрели на него: ему сказка, а им мучиться.       Он, высунувшись из окна, примерился к цели. Энха отвернулась и поплелась к своему тюфяку. Ей не интересно, как Иржи будет расправляться со «сказкой». Совсем не интересно!       Она уже улеглась и завернулась в плащ, когда сдавливание в груди и голове плавно пропало. Иржи вернулся к своему тюфяку. Шуршание внизу, успокоившееся было ненадолго, возобновилось.       Разбудило её нервное Божеково: «Энха!» Она подскочила – и в предрассветной серости, до сих пор покрытой фиолетовой пеленой, увидела сугута, вползающего в окошко. Тому это вползание явно давалось тяжело, он цеплялся за блоки, соскальзывал вниз, как кисель, а затем снова пытался просочиться. Снова соскальзывал, снова начинал, но постепенно всё же накапливался на подоконнике во всё большем и большем количестве.       – Следующий раз надо будет затыкать окна, – заметила Энха, когда сугута заметно прибыло, и процесс вползания ускорился.       – Королевскими магами? – раздражённо уточнил Божек, беря в руки её совню.       В воздухе неслышно промелькнуло белое мерцающее облако, впиталось в сугута, и через несколько мгновений разорвало его на мелкие ошмётки.       – У местных, я смотрю, – заметил Иржи, развалившись на тюфяке, – какие-то странные представления о способах применения королевских магов.       – Не водилось их здесь никогда, – хмуро буркнул Божек. – Слишком высокого полёта птицы, чтобы снизойти до нашей глубинки. Вот и… способы их применения… неведомы нам.       Энха ожидала какую-нибудь очередную остроту, однако Иржи почему-то промолчал.       Проснулась она поздно, когда солнце уже показалось над горами, и нечисть наконец-то попряталась по всем дырам и щелям. После ночных ментальных атак голова была тяжёлой, неприятно ломило у основания черепа, в груди болело, а мир до сих пор был подёрнут фиолетовой пеленой, пусть и не такой яркой, как ночью. Божек сидел на своём тюфяке, выглядел помятым и больным. Иржи не было, как и его заплечного мешка.       – Насовсем ушёл? – хрипло спросила Энха, не вставая.       – Около прорехи что-то делает, – неприязненно буркнул Божек. Помолчал и признался: – В последний месяц я тут часто ночевал. Нечисть каждую ночь внизу паслась. Но хаттатов не было.       Она закрыла глаза, чувствуя себя совсем разбитой. Хотелось полежать ещё, хоть немного…       Второй раз разбудило её то, что Иржи потряс её за плечо и позвал:       – Энха, просыпайся.       Надо же. Её имя вспомнил.       Она села, с трудом разлепила глаза, сразу заслезившиеся от света. Затылок и спину ломило по-прежнему, фиолетовый туман заметно посветлел.       – Божек, – сипло позвала она, – у тебя в глазах фиолетово?       – Нет, – пожал он плечами. Судя по его виду, он тоже только что проснулся.       Иржи, прищурившись, посмотрел на Энху, оценил её нездоровый вид:       – На тебя ночью хаттат ментально воздействовал? – с подозрением спросил он.       – А как ты думаешь? – огрызнулась она, вставая. Спина отдала болью, но уже не так, как в первое пробуждение.       – А мне сказать, что тебя хаттат достал? – со злостью спросил он. – Язык же вроде есть!       – Спал ты слишком хорошо, королевский маг, – зло буркнул Божек. – Спи и дальше. А нам не впервой, мы привыкли.       – Если ты закончил, – сухо бросила Энха Иржи, – тогда пошли. Надо засветло дойти до Крапивника.       Пока они добрались до первого притока Огже, с запада набежали плотные серые тучи. И хотя дождём они не полились, темнеть стало раньше, и на гору с эльфийскими руинами пришлось взбираться настолько быстро, насколько они могли. Энха каким-то обострившимся восприятием ощущала вокруг словно бы пару дырок в пространстве и уже по опыту Маяка догадывалась, что это нечисть, а потому останавливаться было нельзя. Путники на последнем дыхании уже в сумраке промчались по террасе, пролезли в «постоялый двор», забаррикадировались и наконец-то перевели дух. Снаружи вскоре кто-то начал шуршать и скрестись, а вот ощущение дырок к Энхиному разочарованию пропало.       Иржи сотворил магический светлячок, и они поужинали остатками хлеба и сыра, оставив последние куски на завтрак. Поев, Энха завернулась в свой плащ и растянулась на соломе. Хотелось надеяться, что сюда хаттаты ещё не добрались, и ночь пройдёт спокойно.       – Энха, – позвал Иржи, тоже заворачиваясь в плащ в своём углу, – давай, если ночью тебя опять нечисть достанет, ты скажешь мне, а? Я, конечно, знаю, что тебе связать три слова всегда было непосильной задачей, дать в нос у тебя получалось гораздо лучше. Но хоть пни или в морду дай, что ли. А я уж попробую догадаться, к чему это.       Что да, то да. В школе риторика была для неё сущим адом. Любой учебный диспут обычно оканчивался тем, что она теряла терпение и начинала лупить оппонента. Один раз учитель поставил ей в пару Иржи. Тот очень быстро своими аргументами, пересыпанными насмешками, припёр её к стенке, на что она разъярилась и запустила в него тяжёлым латунным подсвечником, а потом, не давая опомниться, сделала подсечку и двинула в ухо.       Два шрамика – один на скуле, второй на носу – у него остались до сих пор.       Энха не ответила. Помолчала, глядя в наклонный то ли потолок, то ли стену.       – Прореху на Маяке устроил маг? – спросила она.       – Да, – скривился Иржи, ожидавший всё же ответа на свою просьбу. – Проколы сделаны отсюда. Колдовали в течение долгого времени, истончение накапливалось. А потом ткань пространства лопнула.       – Прореха будет расти?       – Да. Пока не дойдёт до краёв истончения. То есть раза в полтора ещё вырастет.       Энха смотрела в каменную кладку, подсвеченную магическим светлячком. Часть нечисти вымрет, не вынеся светлой эльфийской магии. На носу зима, часть замёрзнет. Но той части, что доберётся до людей, будет более чем достаточно, чтобы жизнь в Околье, и так не сладкую, превратить в кошмар. И на то, что король пришлёт королевских магов, которые смогут закрыть её, надежды нет. Если уж его не беспокоят прорехи на болотах, через которые идёт дорога из Торопца в Городище и по которой достаточно часто ходят люди, то тем более его не обеспокоит прореха где-то на самой окраине Моравы.       Энха повернулась на бок и закрыла глаза. Вдалеке завыл мрой.       Что можно сделать?..