Магия эльфов

      Университет втягиваться в учёбу не спешил. Какие-то магистры уже начали проводить занятия, какие-то отговаривались, что студенты массово болеют и учить некого. Студенты в самом деле хворали – после празднеств по столице пошла гулять не то холера, не то потрава, и университет она не минула. Студенты занимали очереди в отхожие места, а кто не успевал дотерпеть, бегали по кустам. Кто-то повадился бегать на хозяйственный двор – и ладно бы в нужник или рядом, так нет – под стену поварни недалеко от сторожки. Энха с Дече проследили, кто это был, и Дече отправился в бакалейную лавку за дрожжами. Энха принесла молока, муки, мёда и замесила в старом грязном ставце опару. Опара постояла в тепле и начала расти. Дече вывалил в ставец собранные следы студенческой жизнедеятельности и отнёс под окно того борзого студента. Энха к тому времени выковыряла из стены университета один из согревающих артефактов, уложила его в небольшую ямку под окном, и Дече вывалил сверху содержимое ставца.       Ночь началась весело, маты и ругань со стороны студенческой коллегии радовали своей выразительностью и экспрессией. Несколько студентов прибежали к Дече и потребовали убрать ту дрянь. Дече согласно промычал, вылакал полкувшина крепкого вина, взял лопату и пошёл убирать. На ногах после полукувшина вина держаться было сложновато, да и видно в темноте было не очень, так что он немного потоптался по… тому месту, где надо было убирать. И сходил пару раз погреться в коллегию. Не разуваясь, ясное дело, и не выпуская из рук лопаты.       Студенты разозлились и прогнали Дече взашей, шпульнув в него огненным заклинанием и хохоча, когда он кинулся на снег сбивать пламя. Энха пришла к нему в сторожку, смазала лечебной мазью ожоги – к счастью, небольшие и несерьёзные – и они сварили на очаге маленький котелок противогоблинского зелья. Энха процедила хрен и хвою, всыпала в бульон молотое сушёное мясо мроя и быстренько накрыла крышкой. А потом тенями и чердаками пробралась в коллегию и широким замахом выплеснула содержимое на деревянный пол коридора второго этажа. В нос тут же ударил едкий удушающий запах.       Веселье не стихало до утра. Задыхающиеся полуголые студенты с вытаращенными глазами и красными мордами выскакивали на улицу в отчаянной попытке отдышаться. Потом, задержав дыхание и зажмурившись, бросались в свои комнаты, хватали первую попавшуюся одежду и выпрыгивали назад. Вопли и ругань были слышны даже в городе, засверкали сполохи заклинаний, некоторые горожане ближайших домов, разбуженные суматохой, влезали на крыши в надежде на бесплатное представление. Пришёл сонный и оттого злой Иржи, в обязанности которого входило разбираться с беспорядками в университете. Энха и Дече поспешно разбежались по своим кроватям и изобразили крепкий здоровый сон. Вскоре в библиотеку постучалась Злобка – в нижней рубахе и подштанниках, зато с одеялом. Энха достала вторую подушку и подвинулась, освобождая приятельнице место в кровати. Злобка устроилась рядом, подрожала, согрелась и сообщила, что ходит слух, что в случившемся виноваты четверокурсники. Девушки похихикали и уже начали засыпать, как пришёл Иржи, открыв дверь библиотеки своим ключом. Злобка радостно сообщила ему: «Занято!», и Иржи обиделся и ушёл.       На следующий день учёбы не было никакой, потому что студенты после ночных похождений учиться были не в состоянии, и Энха взялась за сетех – артефакт, которыми Сетх ограждал прорехи и магия которых была смертельной для нечисти. Энха взялась за него сразу после освобождения из тюрьмы, однако пришлось долго разбираться, как его вырезать, потому что от сетехов со времён эльфов остались лишь отдельные небольшие фрагменты. У Энхи был всего один кусочек с руной мерере и частью связки непу-ису, поэтому, обложившись разными томами «Эльфийских древностей» и собственными зарисовками, она попыталась восстановить его форму.       Получилось только с третьего раза: где-то Энха неверно дорисовала недостающие фрагменты, где-то не угадала с пропорциями. Магия, вливаемая в заготовку в процессе вырезания, подсказывала, как должно быть, но не всегда вовремя, когда ещё можно было исправить. Так что только на резьбу ушло больше недели.       Правда, один раз Энха отвлеклась, чтобы вырезать и напитать магией ещё один амулет Анахиты для Вито. Вырезала, превратила липу в нерех-камень и… И поняла, что не может оживить его. Луч, который так легко получился на Уасете, теперь не формировался. Вроде бы она и помнила, что делать и как должна вести себя магия, но не выходило собрать её в сердце, сжать в точку и взорвать в солнце. Магия вроде бы и не сопротивлялась, вроде бы и хотела подчиниться, но… что-то не получалось.       Ведь дело не в месте? Не бегала же Анахита с каждым амулетом на Уасет, чтобы оживить его там?       Не получилось оживить и сетех. В нерех-камень Энха превратила его без проблем, догадавшись слегка поменять плотность потока и потому потратив на его превращение всего неполных четыре дня, вместо ожидаемой седмицы. А вот дальше она споткнулась – сколько ни пыталась, не приходило даже подобие ощущения, что она хотя бы примерно делает правильно.       Энха подумала и вечером наведалась в храм Усира и Изис. Там, подождав, пока закончится служба и прихожане немного разойдутся, спряталась за колонной и попыталась собрать магию в сердце в точку. Магия в храме была сильнее, чем в других местах, Энха чувствовала, что она помогает ей направлять поток в нужное русло, но всё равно недостаточно.       Что делать? Попробовать словить магию на эльфийских руинах? Или опять идти на Уасет?..       Учёба в университете кое-как наладилась, по крайней мере, занятия начались. Студенты продолжали хворать, магистры вели занятия ни шатко, ни валко, Злобка и другие приятели кривились и говорили, что они перепрыгивают с пятого на десятое, дословно пересказывают книги и повторяют друг за другом. И как один ругают предыдущих магистров.       Вспомнилась Злобка, которая иногда говорила, что она не так представляла себе учёбу в университете. Энха тоже представляла её себе не так…       В середине сеченя подкрался праздник чествования Анахиты. В Околье, где Анахита почиталась повсеместно, этот день был выходным. В остальной Мораве она была в тени Усира и Изис, а потому ради неё выходной не устраивали: совершали торжественную службу в храме – и хватит. Однако праздник в её честь натолкнул Энху на мысль. Храмы – магически сильные места. В храме она пыталась оживить амулет Анахиты, и хоть у неё не получилось, но не получилось не так сильно, как в университете. Так не попробовать ли сходить в храм, посвящённый именно Анахите?       С вопросом о том, где ближайший храм Анахиты, Энха пошла к Мнишеку.       – Послезавтра её праздник, – объяснила она, – а у нас в Околье она почитается.       – Да, я знаю, – потусторонне кивнул он. Задумался, затем сказал: – Из ближайших храмов, посвящённых именно Анахите, помню, в Свейковском уезде есть, только где именно…       Энха приободрилась. От столицы до Свейкова было полдня пешком. А из Свейкова была Катруше. А с Катруше они два дня просидели в тюремной камере и неплохо познакомились.       Катруше она подловила на одной из перемен и задала вопрос о храме Анахиты.       – Храм Анахиты тебе, тихоня… – она прислонилась к каменной холодной стене коридора, поморщилась и отлипла от неё. – Честно скажу, об Анахите я вспоминала только один раз в жизни – когда сеструха разродиться не могла. А уж по храмам её и вовсе никогда не шлялась… И где у нас там храм её…       Энха задумалась, что предпринять. Идти порталом в Околье? Или в Свейков и спрашивать у местных? Хоть кто-то да будет знать…       – А знаешь, тихоня, – усмехнулась вдруг Катруше, – а пошли. Демон его знает, где там у нас тот храм, но уезд небольшой, люди, чай, есть, спросим.       – А занятия? – уточнила Энха.       Катруше скривилась, как от зубной боли:       – Занятия эти… Лучше бы я полы в замке нашего виконта мыла, чем сидела на этих «занятиях»! Проку было бы больше. Лекции магистры читают по велению левой пятки. Сегодня о том, как убивать чусей, завтра – как создавать артефакты на основе руны махъя, послезавтра – классификация демонов. Я понимаю, что предмет называется «Применение тёмной магии», но хоть какое понятие о системе нужно иметь! Мы как-то заикнулись, что нам это всё уже читали, так пан новый магистр на нас пол-лекции орал, какие мы дебилы и какие дебилы наши почившие магистры! А сам путает нечисть с нежитью! Мне иногда кажется, что на должность магистров конкурс проводили на самых тупых. Кто самый тупой – того и брали.       – У них конкурс, – отрешённо ответила Энха, – у кого взятка ректору больше.       А сама впервые в жизни подумала, что оно и к лучшему, что она не смогла поступить. Сейчас она создаёт эльфийские артефакты, а поступила бы – и сидела бы на бесполезных лекциях и слушала магистров, которые рассказывают, как убивать чусей, за всю жизнь не убив ни одного…       – Да всем известно, что взятка, – согласилась Катруше. – Умные, видно, сидят по провинциям или сумели нормально пристроиться. А у кого мозгов не хватает, лезут учить других… Пошли, тихоня, искать твой храм Анахиты. А магистрам скажу, что заболела, из нужника вылезти не могу.       Энха побежала искать Злобку, чтобы позвать её с собой. Злобка охотно согласилась, и они пошли к Татуне. Однако Татуня лишь снисходительно улыбнулась:       – Вера в богов – это удел тёмных простолюдинов или слабаков, которые ничего не могут сделать сами и надеются, что кто-то свыше им поможет. Вы же вроде бы образованные, неужели вы до сих пор не поняли, что давно мёртвые эльфы ничем никому помочь уже не могут?       Энха и Злобка посмотрели на неё. На вышитое платье из тонкой шерсти, на высокую причёску, на серебряные колечки на тонких пальчиках. А всего два с половиной года назад, когда они поступали, Татуня носила обыкновенные котту и шаровары, заплетала обыкновенную косу и не носила колец. И вместе с приятельницами ходила в храм попросить богов помочь им поступить.       Это магия так меняет людей?..       До Свейкова добрались довольно поздно вечером, когда мороз усилился, снег скрипел под ногами и казался синим, а не белым. Коней девушки решили не брать, решив, что двадцать вёрст по проторенной дороге они пройдут и так. Последние две версты их подвёз бородатый селянин на розвальнях, девушки поблагодарили его парой медяков и вывалились в сугроб у первых домов.       Свейков оказался небольшим городком с замком виконта в центре. Замок был окружён высокой каменной стеной, за которой возвышался шестиугольный донжон. В стене были ворота, к которым вела довольно широкая дорога. Вдоль этой дороги стояли добротные каменные дома в два, а местами и в три этажа, с высокими крышами, мезонинами и шпилями; нижний этаж был подклетом, а широкие каменные лестницы с перилами вели прямо на второй этаж. Однако чем дальше от центральной дороги, тем чаще попадались обыкновенные мазанки, окружённые небольшими огородами и хозяйственными постройками. К одной из таких мазанок и привела их Катруше, попетляв по узким улочкам и перейдя по шаткому мостику неширокую речку-переплюйку. Дома родители Катруше посмотрели на дочь с подозрением и очень сильно удивились, узнав, что она ещё ничего не натворила и не скрывается от возмездия. Катруше уверила их, что в самом ближайшем будущем она обязательно что-нибудь натворит, и родители вздохнули с облегчением.       Девушек накормили горячей чесночной полевкой и запечённым карпом, передали последние новости, все выпили за встречу, а потом вдалеке послышался вой мроя. Родители Катруше рассказали, что воет и ходит по округе он уже пятую ночь, а мага в городе нет уже два месяца – предыдущий изволил утонуть и превратиться в болотника. И пан войт обещает золотой тому, кто убьёт мроя.       – У вас есть совня? – спросила Энха, чувствуя, что от выпитого вина накатывает приятная расслабленность.       – Что такое совня? – уточнила хозяйка.       Энха едва не поперхнулась – как можно не знать, что такое совня?! Потом вспомнила, что это не Околье, и спросила, нет ли в доме рогатины.       – Мы не охотники, – покачал головой хозяин.       – Ну а топор хоть есть?       Топор был. Даже два. Энха выбрала тот, который побольше и на более длинном топорище, встала и позвала приятельниц:       – Идём.       – Искать приключений на свою задницу? – уточнила Катруше, проглатывая вино.       – Ага.       – Я сейчас! – Злобка вылила остатки вина из жбанчика себе в кружку, выпила и подскочила из-за стола.       Девушки вышли на улицу. Мороз кусал щёки и нос, снег скрипел под ногами, ярко светила луна, в домах уже мало где горели огни, и только где-то вдалеке слышался вой мроя. Катруше уверенно вывела приятельниц из путаницы улочек к речке-переплюйке, и девушки пошли вдоль её берега, увязая ногами в глубоком снегу. Снова завыл мрой.       – Мне кажется, – уточнила Злобка, сжимая в руке лопату, – или он стал ближе?       – Конечно, – пожала плечами Энха. – Он же чует наш ментал, не прикрытый стенами… Катруше, ты заклинания против мроя знаешь?       – Знать-то я знаю, – отозвалась она. – Но моё огненное заклинание может поджечь только свечку.       – Значит, подожжёшь мрою его капюшон.       – А почему не пятки?       – Потому что он капюшоном улавливает ментал. Если будет гореть капюшон, он немного потеряет ориентацию.       – И будет мрой нетрадиционной ориентации! – восхитилась Злобка.       – Не хватало нам здесь ещё нетрадиционно ориентированной нечисти, – буркнула Катруше.       Девушки дошли до мостика и остановились. Город спал, мороз кусался, тёмная вода неторопливо текла и едва слышно журчала. Почти полная луна светила, и в лунном свете девушки увидели на краю высокого противоположного берега большую, худую, непропорциональную фигуру с лапами почти до земли и с шевелящимся капюшоном вместо головы.       – Какой маникюр у него, – оценила Катруше, рассмотрев когти длиной в половину её руки.       – И мозгов нет, – покивала Злобка, разглядывая шею без головы.       – Ну, мозгов нет и у нас тоже.       – Разойдись в стороны, – скомандовала Энха, беря наизготовку топор. – Падай! – крикнула она.       Девушки слаженно рухнули в снег, пропустив ментальный удар над собой. Мрой стремительно помчался к ним. Лёгкий деревянный мостик затрещал, Катруше прицелилась и шпульнула в нечисть огнём. Промахнулась – небольшой огненный шарик упал в снег, зашипел и погас.       – Недолёт, – сообщила ей Злобка, замахиваясь лопатой на мроя.       Лопата попала по лапе, во все стороны брызнула беловатая пенистая жидкость. Мрой яростно заревел, Энха забежала за него и со всего размаху всадила топор ему в спину. Катруше снова шпульнула в мроя огнём. Энха успела пригнуться, шарик пшикнул о воду и погас.       – Мимолёт, – констатировала Злобка, снова поднимая лопату.       Удар снова пришёлся по лапе, Энха увернулась от метнувшихся в её сторону когтей, и на третий раз Катруше попала – завоняло палёным, и тонкий капюшон мроя занялся слабым, но огнём. Мрой яростно завыл, так что закололо в висках.       – Падай! – крикнула Энха.       Девушки с готовностью шмякнулись в снег, пропустили над собой ментальную волну и, пока мрой выл и крутился на одном месте, принялись усердно его кромсать.       Когда он перестал подавать признаки жизни, девушки опустили оружие и перевели дух.       – А ещё говорят, – хихикнула Злобка, опираясь о лопату, – что с мроем может справиться только маг! Нагло врут. Цену себе набивают.       – Надо в каждый уездной город не по магу отправлять, – согласилась Катруше, поддев носком сапога покромсанную лапу, – а по три пьяные девки. Всю нечисть вынесут. Главное – не забывать наливать… А сейчас, – скомандовала она, – берём этого… вот этого… и тащим пану войту.       В общем, домой они завалились после того, как протрубили третью стражу. Пока заволокли покромсанный труп в центр города к дому войта, пока разбудили его, пока объясняли ему и подоспевшей страже, что они не пьяные, а убили мроя и пришли за законной наградой… Почему не подождали утра? Ты рехнулся, пан войт? К утру самые ушлые стырят его и скажут, что это они убили. Так что плати награду, пан войт, а то мы тут сейчас серенады петь начнём… Девки, кого петь учили? Никого? Ну, тогда за-апевай… Кто пьяный? Никто не пьяный…       В конце концов войт посчитал за лучшее отдать трём пьяным девкам золотой денарий и отправить их восвояси, стража проводила их до дома, сдала на руки родителям Катруше и с облегчением перевела дух.       – Если бы в Околье, – посокрушалась Энха, укладываясь спать на широкую кровать, куда их загрузили всех троих, – за каждую убитую нечисть давали золотой денарий…       – У вас бы там в золоте купался даже самый последний серв, – поняла её Катруше.       В общем, с рассветом девушки продрать глаза не смогли, позавтракали только когда уже рассвело, и тогда же принялись выяснять, где этот храм Анахиты. Оббегали всех соседей. Все соседи знали, что он где-то есть, но вот где точно…       Девушки отправились на рынок – к их счастью, как раз сегодня был рыночный день. Потолкались там, послушали местные сплетни, прикупили себе по заколке с бусинами, и поспрашивали про храм там. Собрался целый консилиум, люди долго и охотно судили-рядили, но в конце концов нашёлся знаток, который махнул рукой в сторону замка и сказал:       – Там за замком дорога, в сторону Купчи ведёт. Идите по ней два часа, а потом сверните на Балушку около озера, в котором водяник живёт. А там к вечеру придёте в Красву, вот там и будет храм Анахиты.       – Сворачивать направо или налево? – уточнила Энха.       – Я ж говорю на Балушку, направо, значится.       – Пошли, – энергично кивнула Злобка.       За замком дорога в самом деле была – неширокая и наезженная. Вдоль дороги тянулись деревни и заснеженные поля, перемежавшиеся такими же заснеженными лесочками, и всё было хорошо… первые вёрст семь, пока дорога посреди поля не упёрлась в огромный валун, обтёсанный в виде чаши, и не раздвоилась. Одна дорога заворачивала направо, другая налево, и как назло все деревни, где можно было бы спросить, закончились.       Девушки остановились подумать, а заодно и передохнуть.       – Два часа уже прошло? – спросила Злобка, присаживаясь прямо в снег.       Энха и Катруше пожали плечами: два часа – понятие очень растяжимое. Два дневных часа летом – это все четыре зимой.       – Мужик тот сказал поворачивать направо, – вспомнила Катруше.       – Около озера с водяником, – напомнила Энха.       Они с сомнением посмотрели на каменную чашу. Она была большой, сажени полторы в поперечнике, но всё равно на озеро, пожалуй, не тянула. Они даже взобрались на каменное основание и заглянули внутрь. Там был лёд, но водяник не просматривался.       – Давайте направо, – махнула рукой Злобка.       Дорога после развилки стала менее наезженной и более узкой. Леса стало больше, полей меньше, деревни и вовсе пропали. Первая деревня дымов на двадцать встретилась им лишь вёрст через пять, а селяне, когда девушки спросили у них, где Балушка, или Красва, ну или хотя бы озеро с водяником, удивлённо смотрели на них.       – Нету здесь таких, – прошамкал седой как лунь дедок в сыромятном сюрко.       – Точно нету, – поддержал его другой селянин, вёзший полные дровни брёвен. – В полудне пути ничего такого.       – А храм Анахиты есть? – сообразила спросить Энха.       – Есть божница Хнума, – подумав, ответила немолодая селянка, тоже вышедшая на улицу посмотреть на гостей. – А Анахиты – не, нету.       – А в какой стороне Купча? – Катруше предприняла последнюю попытку определиться с их местонахождением.       – А, – обрадовался мужик с дровами, – Купча вон там, – он махнул рукой в сторону леса. – Перейдёте пажить, через лес вон около того бука тропа начинается. Идёте прямо по ней и, как лес кончится, выйдете прямо к Купче. Недалеко, рукой подать.       Девушки поблагодарили его и пошли через пажить. Когда добрались до опушки, около развесистого бука в самом деле обнаружили тропу, занесённую снегом и местами отмеченную невысоким тыном. Лес был сосновый, негустой и быстро закончился. Тропа упёрлась в довольно широкую речку с деревянными мостками. По её берегам густо росли рогоз и камыш, торчавшие из-под снега, за нею тянулся луг, за лугом опять лес. И ничего похожего на человеческое жильё.       – А что такое Купча? – после некоторого молчания спросила Энха.       – Я думала, – призналась Катруше, – что город или деревня.       – А оказалась речка, – хихикнула Злобка.       Ни следов людей, ни признаков дорог или троп здесь не было. Возвращаться не хотелось, но и блудить по бездорожью – тоже. Девушки посовещались, не пришли к единому мнению и кинули жребий. Выпало идти вверх по течению.       В конце концов вернуться по своим следам они, если что, сумеют.       Идти пришлось не так чтоб далеко, во всяком случае проклясть снег и пославшего их мужика они ещё не успели, когда за довольно крутой излучиной реки показался деревянный мостик, и девушки с облегчением выбрались на дорогу.       Она была ещё ýже предыдущей, но и по ней ходили. Девушки свернули направо, перешли по шаткому мостику реку и углубились в лес. Дорога петляла, лес временами перемежался гарями и лядами, солнце клонилось к горизонту, ветерок, слабый днём, стих окончательно. Энха начинала потихоньку нервничать и ускоряла шаг. И пусть она понимала, что это не Околье, что нечисти здесь вообще может не быть, но глубоко въевшийся страх остаться ночью без крепких стен и крыши над головой был сильнее доводов разума. Тем более никто из них не знал, как далеко ещё до человеческого селения.       И только когда небо на западе начало окрашиваться в розовые цвета, дорога постепенно сделалась более широкой и наезженной, вдалеке стал различим стук кузнечных молотков, а нос уловил запах дыма. Потом лес расступился, и девушкам открылся городок, раскинувшийся на склонах холма. На вершине его возвышался замок, окружённый полуразрушенными стенами, к ним лепились двух-трёхэтажные каменные дома, ближе к окраинам переходящие в обычные мазанки с соломенными, камышовыми или тёсовыми крышами. Среди домов виднелись два небольших каменных храма, однако символы на шпилях рассмотреть не удавалось. Город был освещён красными лучами заходящего солнца, и дымы из труб в их свете казались розовыми.       – Скажите, а храм Анахиты здесь? – спросила Энха первую встречную горожанку с вёдрами воды на коромысле.       – Не, – покачала она головой, – такого нету. Храм Изис и Усира есть, вон тот, – показала она. – А тот Сетха.       Храм Сетха… Энха внимательно посмотрела на него. Сетех, уже превращённый в нерех-камень, который она не смогла оживить, лежал у неё в заплечном мешке. Раз им попался храм, посвящённый именно Сетху, может, стоит попробовать оживить сетех?       Постоялый двор, где они сняли одну комнатку на троих, был без изысков, вполне чистым и тёплым. В комнате стояла одна широкая кровать с широченным же одеялом и с матрасом, наполненным мякиной, а на первом этаже была корчма, где в честь вечернего времени собрались горожане пропустить кружечку пива или чего покрепче. Катруше и Злобка решили, что на сегодня похождений с них хватит и потому остались в корчме, а Энха отправилась в храм Сетха.       Там, как оказалось, шла служба. Энха пристроилась между колонн, вполуха слушала речь жреца, иногда перемежающуюся пением певчих, и пыталась почувствовать магию храма. Успехом попытка не увенчалась, отвлекали жрец и певчие, и Энха тихо прошлась между колоннами и стеной, рассматривая изображения Сетха. Вот он прокладывает змея между мирами людей и демонов, вот он убивает этого же змея и создаёт возможность проходов между мирами. Вот он вырезает сетех, оживляет его и втыкает перед прорехой.       Изображений, на которых он оживляет сетех, Энха обнаружила целых два. На одном он держал его в высоко поднятых руках и подставлял солнцу, во втором – прижимал к себе. С Уасета она помнила и третий вариант, в котором сетех лежал на камне, а Сетх направлял на него руки.       Почему так? Чтобы сетех получал немного разные свойства? Или это говорит о том, что не имеет значения, как держать его при оживлении?       Когда служба закончилась и прихожане начали расходиться, Энха выбрала уголок поукромнее, положила на пол подушечку, опустилась на неё на колени и попробовала расслабиться и почувствовать магию храма.       Это долго не получалось. И только когда служки потушили почти все свечи, а людей в храме остались единицы, Энха ощутила вокруг себя… словно бы напряжение. Украдкой оглядевшись и убедившись, что на неё никто не смотрит, она достала сетех из заплечного мешка и сжала его руками, спрятав под плащом.       Чувство напряжения, потерянное было, вернулось, только что с ним делать, Энха не знала. Попробовала направить в сердце, оно вроде как направилось, но в точку не сжималось. И вообще все ощущения были другими, чем те, когда она оживляла амулет Анахиты. Попробовала направить напряжение в сетех, но почувствовала, что это неправильно. Попробовала как-нибудь подвигать этим напряжением – оно слушалось, двигалось, но опять же – безрезультатно.       Она встала, размяла затёкшие ноги, бездумно пробежалась глазами по колоннам, барельефам и фрескам в смутной надежде, что где-нибудь окажется подсказка. Задержалась глазами на алтаре, подняла взгляд к потолку, теряющемуся в темноте и уходящему под остроконечную крышу…       Напряжение, скопившееся вокруг, словно повинуясь её взгляду, потекло вверх, через сердце в голову и выше – под шпиль храма, увенчанный снаружи связкой рун сетех-тау – рунами Сетха. Шпиль был на улице, и видеть его изнутри Энха не могла, но каким-то образом чётко ощутила, как напряжение потекло по шпилю, влилось в руну тау, из неё перетекло в сетех, вернулось снова в тау, и оттуда стремительным потоком рухнуло вниз. Энха не удержалась и упала на колени, не выпуская артефакта из рук, где-то кто-то вскрикнул, звякнула треснувшая чаша, разом погасли оставшиеся свечи, а храм озарился молочно-зелёными сполохами. И один из сполохов через голову вернулся в сердце, рванул в руки и в мгновение ока влился в сетех.       Руки онемели, всё тело загудело, а в храме медленно затухали зелёные сполохи.       – Что это было? – испуганно спросил кто-то.       Энха поспешно спряталась за колонну, сунула пульсирующий сетех в заплечный мешок и только после этого подошла к жрецу, около которого столпились десятка полтора испуганных прихожан и служек.       – Кто-то оживил магию Сетха, – жрец смотрел на потолок, под которым ещё клубились зелёные вихри. – Пришёл кто-то, кто спустя тысячелетие забвения овладел магией эльфов…       Все принялись с подозрением рассматривать соседей. Энха тоже принялась внимательно разглядывать каждого, отчаянно моля Сетха, чтобы её не вычислили. Судя по всему, её подозрительной не посчитали. Тем более в полутьме затухающего сияния не то что мимику, но и лицо особо было не разглядеть.       – Тот, – несколько потусторонне продолжал жрец, – кто это сделал, не несёт в себе дар магии Сетха. Дар этого человека принадлежит иному богу. Поэтому и магия Сетха подчинилась ему несколько… – он посмотрел на треснувшую стеклянную чашу для подношений, – с последствиями. Будь это дитя Сетха, мы не увидели бы ничего…       Когда Энха, плутая по узким извилистым улочкам, возвращалась на постоялый двор к приятельницам, город был весь на улице и гудел. Как выяснилось, сполохи магии были не только внутри храма, но и снаружи: в какой-то момент шпиль, увенчанный рунами сетех-тау, словно налился зелёным светом и выбросил зелёный столп в небо. Следы этого столпа были заметны до сих пор.       – Что ты натворила в храме? – спросила Злобка, когда Энха наконец-то отыскала свой постоялый двор.       – Ничего, – честно соврала Энха. – Меня там уже не было. Это после службы было. Я вышла, отошла уже прилично, а из него зелёным вверх как ударит…       Спасибо горожанам, которые охотно и со всеми подробностями делились увиденным с каждым встречным-поперечным. Чем меньше людей будет знать, что она подделывает эльфийские артефакты, тем лучше. Пока это знает только Вито, немного – пани Збигнева и, может быть, догадывается Дече. А остальные пусть думают, что она бездарь. Даже Иржи.       Потому что одно дело, что он думает, что она бездарь, когда и в самом деле бездарь, и другое – когда немного не бездарь!..       Утро началось с того, что девушки всё же выяснили, куда их занесло. Хозяин постоялого двора принёс им карту края и ткнул пальцем в Утравье, в котором они находились. Девушки отыскали Свейков, до которого было вёрст тридцать. Потом отыскали и Красву, в которой находился храм Анахиты. Она оказалась ровно в противоположной стороне от Свейкова.       – Я, конечно, понимаю, – протянула Злобка, жуя ржаной рохлик, – что мы не боги дорог, но чтобы промахнуться на шестьдесят вёрст из шестидесяти возможных…       Энха во время завтрака сильно подумала и после него сходила в храм Изис и Усира (чтобы не появляться второй раз в храме Сетха) и спросила жрецов, есть ли в округе храм Анахиты. Ей назвали всё ту же Красву, до которой было шестьдесят вёрст, а потом один из служек добавил, что в одном из ближайших сёл есть храм младших богов.       Анахита относилась к младшим богам. А до села, по словам служки, было вёрст десять.       – Идём, – охотно согласились Злобка и Катруше, когда Энха, вернувшись на постоялый двор, рассказала им о своём плане.       Однако далеко они не ушли. Уже осталось позади версты две, по обочинам тянулся заснеженный лес, когда Энха уловила еле заметные зеленоватые потоки, струящиеся по земле.       Что это?       Она с некоторой опаской сошла с дороги и пошла в ту сторону, откуда они струились. Катруше и Злобка переглянулись и пошли за ней.       Пробираться по кустам, где снега было выше колена, пришлось недолго. Потоки стали гуще, и намётанный взгляд начал выхватывать то каменный блок неправильной формы, то руны, то куски стелы…       – Что это? – спросила Катруше, тоже рассмотрев всё это.       – Эльфийские развалины, – отозвалась Энха, разглядев за деревьями менее разрушенные строения – остатки стел, стен, лестниц.       – А тут можно найти какой-нибудь артефакт, – полюбопытствовала Злобка, – за который нам отвалят кучу золота?       – Думаю, – фыркнула Катруше, – за тысячу лет все артефакты уже подмели.       – И что мы тогда тут делаем?       – На развалинах тоже можно… помолиться Анахите, – неопределённо объяснила Энха, пытаясь высмотреть место с большей концентрацией магии.       – И долго ты будешь молиться? – кисло уточнила Катруше. Торчать посреди зимнего леса ей не улыбалось ну вот совсем.       – Не знаю, – призналась Энха. – Но попробую быстро.       Однако получилось ещё быстрее, чем она рассчитывала. Только не в том смысле. Едва она присмотрела подходящее укромное местечко, образованное углом стен и поваленной стелой, как почувствовала, как её ума мягко коснулся ментальный плен.       Энха сдержала мат и прислушалась к плену. По ощущениям похоже было на упыря. Она с досадой встала, вынула из заплечного мешка топор, прихваченный из дома Катруше, отыскала на развалинах скучающих приятельниц и вручила топор им.       – Это тебя по темечку тюкать? – обрадовалась Катруше. – Когда ты слишком замолишься?       – Пошли упыря тюкать, – кисло объяснила Энха. – А если я слишком резво побегу за ним, тюкнуть меня… Или окатить светлой магией.       – Огнём, – энергично кивнула Катруше.       То ли местный упырь оказался более дохлым, чем окольские, то ли он просто находился недалеко, то ли Энха была злая, но она дошла до него, ни разу не провалившись в ментальный плен. И когда перед ней сквозь фиолетовый туман насылаемых видений возникла гнилостно-чёрная нежить с выпирающими изо рта клыками и белыми глазами навыкате, Энха яростно заехала ему ногой по колену. Подоспевшая Катруше огрела его топором по голове, и девушки с интересом понаблюдали, как стремительно затягивается пролом в черепе. Энха отобрала у Катруше топор, хорошенько рубанула упыря по колену, затем ещё раз, пока рана не успела срастись, и перерубила ногу. Катруше со Злобкой восхищённо проследили, как отрубленная нога сама подлетела к упырю, приставилась к колену и принялась прирастать. Энха разозлилась, ещё раз отсекла ногу, перехватила её, не давая ей стать на место, и замотала в свой плащ. Затем ещё разок тюкнула упыря по темечку, и девушки споро спеленали его своими кушаками.       – И что теперь с ним делать? – переводя дыхание, спросила Катруше. – Я демона из него не вытяну – силёнок не хватит.       – Тащим в город, – решила Энха. – Там маг есть.       Девушки оттащили его в город. За две версты, пока они его волокли, упырь почти успел отрастить себе новую ногу и попытался взять в ментальный плен Катруше. Та провалилась мгновенно, и Энхе пришлось отрубить ему вторую ногу, чтобы он отвлёкся на отращивание новой. Пока его тащили через город – а маг, как выяснилось, жил на противоположной окраине, он отрастил вторую ногу, зарастил дырку в черепе и захватил в ментальный плен какого-то горожанина, который шёл за ним с отсутствующим и одновременно возвышенным видом. В сопровождении немалой толпы любопытных они добрались до мазанки мага, и Злобка забарабанила в дверь. Когда ошалевший маг – довольно молодой, но уже порядком поцарапанный – открыл дверь, Энха швырнула ему упыря:       – Разберись с ним! – потребовала она, вытряхнув заодно на снег из плаща и две отрубленные упыриные ноги.       – Только кушаки верни, – пискнула Злобка.       Когда девушки вернулись на эльфийские развалины, Энха снова спряталась в своём закутке и попыталась сосредоточиться на магии вокруг себя. Магия уже начала реагировать на её присутствие, как Энха снова ощутила ментальный контакт.       Да чтоб тебя!       Катруше и Злобка, увидев выражение её лица, молча взяли наизготовку топор и помчались за ней.       Это опять оказался упырь, на этот раз гораздо более молодой – его кожа была ещё серой, а не чёрной, а клыки во рту довольно короткие. К тому же демон в нём был меньшего ранга – упырь заживлял себе раны и отращивал новые конечности не так стремительно, как первый. Девушки, проклиная нежить, мага, эльфов и Энху на чём свет стоит, снова поволокли его в город. У мага при виде второго «подарочка» глаза полезли из орбит.       – Твоя нежить мне молиться мешает! – наорала на него разъярённая Энха. – Даже в Околье она ко мне так не пристаёт, как здесь!       Маг рухнул на колени и протянул к ней руки:       – Красавица, выходи за меня замуж! – вскричал он.       Толпа радостно захохотала, Энха попыталась было метнуть в обнаглевшего мага топор, однако Катруше отобрала дорогой её сердцу топор, Злобка забрала кушаки, и девушки потянули Энху назад. А когда, в третий раз оказавшись около эльфийских развалин, она попыталась свернуть туда, приятельницы подхватили её под руки и побыстрее потащили мимо.       – Там упыри мешают, – ласково объяснила ей Катруше. – Это знак свыше, что там неподходящее место, чтобы молиться. Идём лучше искать твой храм.       В село с храмом они пришли к вечеру, к собственному удивлению, почти не заплутав. И даже успев на службу, которая шла в честь Анахиты. Энха направилась прямиком туда, хотя после дневного перехода ноги порядком гудели. Злобка потянулась за ней, и Катруше ничего не оставалось, как присоединиться к ним – ночлега они ещё не успели найти, а болтаться на морозе не хотелось.       Жрец хорошо поставленным голосом речитативом пел одно из сказаний об Анахите, которое Энха сама бы могла рассказать кому угодно. Певчие на хорах в нужные моменты затягивали гимны Анахите, прихожане довольно слаженно им подпевали, было тепло, пахло благовониями, а вокруг струилась магия. Энха прислушивалась к ней, пытаясь почувствовать и что-нибудь с ней сделать. Впрочем, очень осторожно. Она даже недоамулет не стала доставать из заплечного мешка – а то мало ли снова получится собрать магию в сердце и сотворить из неё луч. Конечно, именно за этим она сюда и пришла, но делать это при толпе людей… И при Катруше со Злобкой – уж они-то, если снова увидят зелёные сполохи, обязательно вспомнят, что такие же были и вчера вечером в храме Сетха. И при таком совпадении поди убеди их, что она тут не причём!       Магия ощущалась здесь не напряжением, как в храме Сетха, а привычной наполненностью, и ничем более. Тёплой, мягкой, сильной – но привычной. Энха даже не знала, что думать: то ли она так воспринимает магию Анахиты, то ли вообще не воспринимает её, а только чувствует светлую магию. Без недоамулета это не определишь, но не при людях же…       Небольшой постоялый двор с корчмой был через дорогу от храма. После окончания службы девушки сняли там комнату с широченной кроватью, по очереди ополоснулись в деревянной лохани и с удовольствием умяли по миске грибной полевки со сметаной. К этому времени уже окончательно стемнело, и девушки отправились на боковую.       Энха проснулась среди ночи от банального желания навестить нужник. Тихо встала, натянула котту и, не став надевать штаны, спустилась вниз в корчму, откинула засов двери и вышла на улицу.       Было темно, тихо, белел снег, над головой висело звёздное небо, светила луна, мороз пощипывал лицо и голые икры ног. А храм напротив постоялого двора светился неярким мягким зеленоватым сиянием.       Не было ни сполохов, ни столпов – просто слабый молочно-зелёный свет, чуть сгущавшийся только на шпиле, который венчали руны иммере-тау.       Это она сделала? Или это после службы так получается? Или не она одна такая, кто «кто спустя тысячелетие забвения овладел магией эльфов»? Мало ли тот же Божек не находит эльфийские артефакты, а сам создаёт их? А бегает по развалинам только для маскировки. А здесь, на самой границе Велеградского края, есть ещё кто-нибудь…       Энха тихо вернулась в комнату, натянула штаны, на ощупь вытащила из заплечного мешка недоамулет, послушала ровное сопение приятельниц и бесшумно вышла. На крыльце некоторое время постояла, затем вышла за тын, огляделась, убедилась, что вокруг нет ни людей, ни нечисти с нежитью, и быстро пересекла наезженную дорогу. Обошла храм, сейчас закрытый, нашла божницу-застенок, отворила не очень тяжёлую деревянную дверь и вошла.       Внутри всё заливало слабое молочно-зелёное сияние, из-за чего можно было рассмотреть маленькое шестистенное помещение с фресками, небольшой каменный алтарь у восточной стены, и на этом убранство божницы и заканчивалось.       Энха затворила за собой дверь, подошла к алтарю и, чувствуя, как от волнения колотится сердце, надела себе на шею недоамулет и попыталась сконцентрировать магию в сердце.       Не было никаких ни сполохов, ни столпов, ни напряжения. Зелёное сияние вокруг, словно того и ждавшее, потекло к ней, впиталось в сердце – и полыхнуло зелёным солнцем. Амулет, уже живой, какое-то время словно пульсировал, а затем затих. Энха постояла у алтаря, прислушиваясь к магии вокруг, а затем покинула божницу. Оказавшись за тыном постоялого двора, она только сейчас вспомнила, зачем, собственно, просыпалась. Навестила нужник и, уже закрывая за собой тяжёлую дверь постоялого двора, бросила последний взгляд на храм.       Он всё так же светился молочно-зелёным сиянием. Только теперь иммере-тау на его шпиле густо наливались изумрудной зеленью.