Магия эльфов

      Уже сгущались сумерки и начала шуршать и подвывать нечисть, когда служанка вошла в кабинет к Вито и с почтительным реверансом доложила, что прибыл посыльный от Павко. Вито отложил бумаги со счетами и перо, погасил магический светильник и спустился по неширокой каменной лестнице вниз в приёмную.       Посыльный оказался знакомым. Он стянул шапку, пригладил взъерошенные волосы и почтительно поклонился. А затем передал Вито небольшой свёрток, который испускал заметное зелёное сияние.       – Пан Павко передал, – объяснил он, нахлобучивая шапку обратно на голову.       Вито усмехнулся и принял свёрток, с любопытством гадая, что его сестрёнка прислала на этот раз.       – Благодарю, – он отдал посыльному положенные два серебряных денария и спросил: – Ночлег себе уже нашёл?       – Нет ещё, вашродие. Сразу сюда поскакал.       Вито кликнул слугу, велел разместить посыльного в замке и накормить его, а сам вернулся в кабинет. Там снова зажёг магический светильник и размотал дерюгу.       Резной столбик из эльфийского нерех-камня, длиной в локоть и толщиной в руку, на ощупь немного тепловатый. Судя по рунам – сетех.       Вито провёл пальцем по рунам, вслушиваясь в магию, затем достал письмо. Из него выпал и знакомый уже амулет Анахиты.       «Амулет Анахиты тебе, – писала Энха. – Ещё один такой я отдала Павко, может быть, ему поможет. Его амулет я оживила в храме, а твой получилось оживить просто в лесу, где не было ни храмов, ни даже эльфийских развалин. А сетех я оживила в храме, и его оживлять гораздо тяжелее. Я слышала, что это означает, что Сетх – не мой бог, то есть у нас с ним разная магия. Напиши, когда проверишь, как сетех работает. Что у нас на Маяке?»       Вито отложил письмо. На Маяке ничего хорошего не было. Прореха росла, нечисть лезла. Пока зима, в горах стоят сильные морозы, и много нечисти замерзает. К тому же местность отдалённая, пока нечисть, почуяв далёкие отголоски человеческого ментала, доберётся до людей, её тоже много вымрет. Но не вся. Пока затишье. А наступит весна – и демон его знает, что будет дальше.       Но надо проверить Энхин сетех. Кто знает, может, её эльфийские артефакты способны если не переломить ситуацию, то хотя бы смягчить. Её акерау, который она прислала больше месяца назад и который Вито привязал к камню посреди прорехи на Невежьей пустоши, в самом деле прикрыл прореху: крупная нечисть из неё лезть почти перестала: за месяц из неё не появилось ни одного яхайки, всего один ушлёпок и по паре мроев и чусей.       Но этот акерау выдыхается. Если сначала он накрывал своим зелёным светом почти всю прореху, то сейчас – меньше половины. И нечисти снова становилось больше.       Чудо-средства не получилось.       Впрочем, эльфы тоже не были всемогущи.       Невежья пустошь была негостеприимным местом: зажатое меж отрогами гор моховое болото, из которого выступали камни и куски скал. Ходить здесь надо было осторожно – чуть не так поставишь ногу – и провалишься по колено, а то и по пояс. Снег покрывал пустошь неровным слоем, где-то высились небольшие сугробы, где-то булькала грязная коричневая вода, то тут, то там виднелись следы нечисти.       Мощёная дорога, ведущая от замка, закончилась на краю пустоши. С сотню саженей ещё можно было различить то там, то тут остатки брусчатки, но потом все следы тонули под водой. Триста лет назад, когда предок Вито получил здесь землю за заслуги перед князем – а Морава тогда была ещё княжеством – Невежья пустошь уже была малоприятным местом, но ещё не была болотом. Прореха висела над ней и тогда, но на твёрдой земле вокруг прорехи можно было соорудить вал с частоколом, что и было сделано. Чуть позже вал заменили каменной стеной и поставили вышку, на которой по ночам дежурили солдаты и отстреливали нечисть, вываливавшуюся из прорехи. Но потом то ли поднялся уровень грунтовых вод, то ли раньше от пустоши был сток, который по какой-то причине перестал действовать, но итогом стало медленное заболачивание пустоши. Стена, подмытая водами, разрушилась, и поставить новую было невозможно. И нечисть повалила в Околье. Вито и Благомил – его сосед, владения которого начинались по ту сторону пустоши – смотрели в своё время, нельзя ли прорыть сток, чтобы спустить воду и осушить болото. Однако разведка местности и замеры высот показали, что прокопать придётся самое меньшее три версты, и даже не прокопать, а прорубить в скальном основании. А это небогатым окольским баронам было не по карману. Точно так же было не по карману окружить всю пустошь каменной стеной. Стену можно было поставить невысокую, в полторы сажени, и толщиной меньше аршина, но в длину она получилась бы под пять вёрст. А это слишком много…       Вито спешился, следом за ним спешился и его спутник. Охотник Гонко привязал обоих коней к нижней ветке засохшего дуба, стоявшего на краю пустоши, Вито снял с седла дерюжный мешок с Энхиным сетехом, Гонко забрал слегу, кайло и бухту верёвки, и мужчины, осторожно ступая по чавкающей земле, двинулись в сторону прорехи. За ними их следы, оставленные на снегу, быстро заполнялись грязной водой.       Вито шёл впереди, магически прощупывая дорогу. Точнее, он специально магию не применял, но дар природной магии подразумевал умение буквально чувствовать всё вокруг. Быть истинным светлым – это доставляло определённые проблемы: ему были недоступны поисковые заклинания, для выдёргивания демонов из нежити приходилось применять тяжёлые многорунные связки; он не мог создать даже простейший манок для приманивания нежити или нечисти, не говоря уже о ментальных и эмпатических артефактах. Но он безошибочно воспринимал природу вокруг. И сейчас точно знал, где какая глубина и куда можно поставить ногу, а где лучше обойти. И мог ходить по болотам без слеги.       Прореха была видна издалека и пульсировала ярким оранжевым провалом – по крайней мере он видел тёмную магию оранжевой. На снегу вокруг виднелись следы мроя, уводящие в сторону замка Благомила. И ещё одни…       – А это кто? – нахмурился Вито. Упёрся ногой в камень и присел, изучая следы.       – А это человек, вашродие, – отозвался Гонко, присмотревшись.       Следы были старые, уже порядком заветренные и представляли собой просто продолговатые ямки в снегу, наполненные коричневой жижей и слегка тронутые льдом. Неизвестный наследил вокруг прорехи довольно много: возможно он рассматривал акерау, привязанный к валуну, может, его интересовала сама прореха. Вито и Гонко проследили направление следа: неизвестный спустился с невысокого южного кряжа и поднялся на более высокий северный, по крайней мере, следы вели в этом направлении.       Вито поставил мешок с сетехом на ближайший камень и некоторое время рассматривал резной акерау посреди прорехи. Сразу, как только его установили, он испускал сильное зелёное сияние, которое приглушало оранжевый цвет прорехи. Но теперь зелёный свет потускнел, сильно сжался, и прореха по краям снова пульсировала насыщенным оранжевым светом.       Акерау хватило чуть больше чем на месяц. И пусть он и не закрыл прореху полностью, всё равно это очень немало.       Что ж, посмотрим теперь, как будет действовать сетех.       Чтобы его установить, пришлось потратить время и выбить пазы в камне рядом с прорехой, а потом сделать сколы, чтобы можно было зацепить верёвки.       – Сюда нужно четыре сетеха, – констатировал Вито, когда дело было закончено. – Тогда они перекроют всю прореху.       Впрочем, сначала нужно проверить, как работает этот.       Сетех работал великолепно. Когда на следующий день Вито снова наведался к прорехе, он обнаружил около неё труп мроя, а ещё на следующий день – двух чусей. Через пять дней они пополнились яхайкой, самавкой, одним или двумя сугутами и целой стайкой окимару. Правда, примерно столько же нечисти ушло в другую сторону, не закрытую сетехом.       А ещё через два дня пропал акерау. А возле прорехи снова появились человеческие следы.       Вито сразу и не понял, что произошло. Он смотрел на пустое место на камне посреди оранжевой пульсирующей прорехи, и первое, что пришло ему в голову, – это что какая-то нечисть, вылезая из мира демонов, попросту сбила его. Он уже примеривался, можно ли прощупать болото под прорехой ногой, или нужно идти в лес за слегой, как до него дошло, что даже если бы акерау и был сбит, он бы всё равно работал. Под прорехой нет таких глубин, чтобы он утонул очень глубоко. Над водой, под водой, в грязи – всё равно был бы виден его зелёный свет. Да, этот свет был уже совсем слабым и, как показало возросшее количество нечисти, артефакт практически выдохся. Но если бы он был, Вито никак не мог не увидеть его свет.       Но он всё же пробежался магически по пространству. Бездонным провалом впереди ощущалась прореха, сетех буквально давил сконцентрированной светлой магией, недалеко сбоку было что-то вроде маленькой дырки в кочке.       А акерау не было. Точно не было.       Вито развернулся и зло вогнал в кочку с дыркой магический лёд. Дырка ответила ментальным ударом и принялась стремительно разворачиваться в ушлёпка, у которого уже недоставало куска туловища. Вито, не дожидаясь, когда он вырастет в полный рост, всадил в него второй залп магического льда. Голова и верхняя лапа отлетели в сторону, и ушлёпок, уже мёртвый, грузно плюхнулся в снег, превратив его в грязную кашу. А Вито, кипя от ярости, поспешил к краю пустоши, где оставил коня.       На полном галопе он ворвался во двор замка, резко осадил коня и яростно рявкнул:       – Гонко!       Из конюшни выглянул испуганный конюх, кухарка, спустившаяся к птичнику за яйцами, вжалась в стенку, а из мастерской сапожника выскочил Гонко в одном сапоге и без шапки.       – Я тут, вашродие, – он поспешным движением попытался стянуть с головы шапку, и только когда пальцы захватили волосы, сообразил, что на нём её нет.       – Седлай коня! – резко приказал Вито. – И бери собаку, которая хорошо берёт след.       Конюх, слышавший приказ, нырнул назад в конюшню, чтобы заседлать для Гонко коня. Вся замковая прислуга, в том числе и сам охотник, с облегчением перевели дух, что Гонко не провинился в чём-то, а просто срочно понадобился пану барону.       – Я ж уже надумал себе невесть чего, – тихо признался сапожник, возвращая Гонко его протекающий сапог, который он не успел починить.       – Так я ж тоже, – ещё малость нервно отозвался охотник, подбирая с лавки свою шапку, – уж принялся вспоминать, чего я не того натворил…       Около прорехи Гонко рассматривал следы долго. Пёс обнюхивал их и вилял хвостом.       – Свежие, – констатировал наконец Гонко. – Сегодняшние. А ещё, вашродие, – он посмотрел на собаку, – Шуро его знает.       Что ж, это сильно облегчает поиск.       На болоте собака была не нужна – след был чёткий и направление тоже было видно чётко. Похититель шёл практически по своим прошлым следам, видны были тычки слеги, которой он прощупывал почву перед собой. Выбравшись из болота, похититель оставил слегу в кустах, потоптался, видимо, очищая сапоги, немного поднялся вверх по лесистому склону кряжа и свернул налево. Собака, приветливо махая хвостом, уверенно трусила вперёд.       След вёл к землям Благомила. Вито сжимал зубы, однако заставлял себя отгонять мысли о том, что к похищению причастен его сосед. Дружить они не особо дружили, разность возраста и характеров сказывалась, но и не враждовали никогда. И уж никому из них не приходило в голову поправлять своё материальное положение – а акерау потянул бы на пятьдесят золотых денариев, а то и больше – за счёт соседа.       Это мог сделать и кто-то из людей Благомила по собственному почину. Это мог сделать и его человек. И чужак.       След вывел на протоптанную тропу, по которой селяне и замковые лесорубы ходили за дровами. Собака уверенно свернула вниз по склону, а затем на развилке взяла правее. Вито и Гонко практически бежали, хотя прекрасно понимали, что не догонят, потому что у похитителя было часа два форы, если не больше. Но злость гнала вперёд. Одно дело, если бы украли просто дорогой предмет, но украли магический артефакт, который не давал нечисти пробираться в мир людей! Если кому-то наплевать на жителей Околья, то Вито не плевать!       След похитителя обрёл словно бы объёмность. Словно бы из разлитой в природе непроявленной светлой магии выступил проявленный поток, который невидимо клубился над следом и обозначал путь похитителя. И когда тропа вывела на утоптанную наезженную дорогу, связывавшую Крутицу и земли Благомила, и когда собака заметалась туда-сюда, отыскивая уже перекрытый другими ногами след, Вито, ведомый этим магическим следом, безошибочно свернул налево. Чуть позже, взяв снова след, за ним помчалась и собака, а за ней и Гонко.       След привёл в Злинку – крупную деревню на сорок дымов, раскинувшуюся у подножий невысокой горы с покатыми склонами. На этой горе возвышался замок Благомила. Собака пробежала полдеревни, затем подняла нос, замахала хвостом, залаяла и рванула к одной из мазанок. Из дверей выскочил мужик с топором наперевес и с рычанием замахнулся на собаку.       Вито на ходу захватил магию и неоформленным силовым ударом швырнул её в похитителя. Того откинуло в сторону, топор он выронил, а когда собака налетела на него, сжал её руками за горло, зарычал и принялся душить. Гонко, видя, как душат его любимого и самого надёжного пса, зарычал не хуже мужика и набросился на него, ногой нещадно дав в морду. Тот ослабил захват, собака вывернулась, ощерилась и залаяла. Подоспевший Вито за шиворот резко поднял его с земли и от души добавил по уже разбитой морде. На снег брызнули капли крови.       – Где акерау?! – заорал он, замахиваясь для следующего удара.       – Не знаю никакого акерау! – заголосил мужик. – Ничего не знаю!..       – Это же Божек! – только сейчас признал его потрясённый Гонко. – Какого хрена ты, идиот, воруешь магические артефакты?!       Божека было тяжело признать. Борода его, давно не стриженная, торчала во все стороны, грязные сальные волосы свисали спутанными космами, сюрко было грязным и порванным в нескольких местах, как и котта, колени на штанах были протёрты.       – Не ворую я никакие артефакты! – орал Божек, пытаясь вырваться из захвата Вито. – Ничего я не знаю!       Вито швырнул его разбитой мордой в снег и пошёл к мазанке. Окинул взглядом её добротное убранство, покрытое, однако, порядочным слоем грязи, и увидел слабое зелёное сияние в печке. Печка была едва тёплой, явно топили её даже не вчера, а позавчера. Вито отшвырнул заслонку, выкинул на пол дрова, вытащил акерау и вернулся на улицу.       – Не воруешь артефакты?! – сдерживая ярость, спросил он Божека, сунув ему под нос украденный артефакт. – А это что? Ты посмел воровать моё имущество?!       – Не твоё оно! – прорычал Божек, явно забывшись, что разговаривает с бароном, пусть и не своим. – Невежья пустошь ничья! Что хочу, то и беру там!       – Что хочешь, то и берёшь? – зло прищурился Вито. – А ты знаешь, что твоя жизнь стоит меньше этого артефакта? Двадцать золотых – это вира за убийство охотника. Я могу убить тебя на месте, чтобы ты, паскуда, не портил жизнь мне и другим людям! Этот артефакт прикрывал прореху! Благодаря ему из мира демонов почти не лезла крупная нечисть!..       – Выдохшийся он уже! – заорал в ответ Божек. – Ничего он уже не закрывает! Вот я и забрал его! Тебе он уже без надобности, а я с ним смогу купить себе землю! И стать бароном, как и ты!       – Нужен он мне или нет, – процедил сквозь зубы Вито, – решать буду я… Коня! – рявкнул он, повернувшись к уже собравшейся толпе Божековых односельчан.       Эта деревня принадлежала не ему. И люди были вассалами другого барона. Но ослушаться никто не посмел, и очень быстро к нему с поклонами подвели засёдланного пегого голштина. Гонко скрутил вырывающемуся Божеку руки за спиной и зашвырнул на шею лошади. Вито сел в седло, дал дёргающемуся Божеку кулаком в основание черепа и с места поднял коня в галоп.       Видимо из замка то ли видели, что произошло в деревне, то ли заметили скачущего по серпантину всадника, во всяком случае, когда Вито ворвался в чисто выметенный, мощёный булыжником двор замка и осадил коня, пан Благомил его уже ждал. Стоял посреди двора, скрестив руки на груди и жёстко глядя на незваного гостя.       – Твой охотник, – яростно процедил Вито, спешиваясь и швыряя ему под ноги скрученного Божека, – крадёт артефакты, которыми я прикрываю прореху!       – А какого демона, – вспылил Благомил, – ты хватаешь моих людей?       – А какого демона твои люди, – прорычал в ответ Вито, – берут то, что принадлежит мне?       – Невежья пустошь по люстрациям принадлежит мне!       – Это по одним люстрациям! А по другим это мои земли! И артефакты магические мои!       – Докажи!       – Да не вопрос! – разъярился Вито, захватывая магию, которая опасно засияла в его руке сполохом молнии. – Двадцать золотых виры – и проблема ворья решена!       – Это покушение на моего человека!       – Да я и на тебя покуситься могу, если окажется, что это ты его науськал!       – Лучники!       Два барона, кипя яростью, замерли друг напротив друга. Три лучника уже взяли наизготовку луки, но пока бы они выстрелили и пока бы стрелы долетели до Вито, Вито успел бы сжечь Благомила до смерти.       Несколько мгновений бароны сверлили друг друга яростными взглядами, лучники держали на прицеле Вито, в его руке сверкали молнии, вся челядь, которая была во дворе, зашилась по углам. Наконец Благомил выдохнул сквозь сжатые зубы и рявкнул:       – В темницу его!       Стражники, зная своего хозяина, прекрасно поняли, что речь идёт о Божеке. Они подхватили упирающегося и брызгающего слюной похитителя и поволокли его к темницам. Благомил развернулся на каблуках и, чеканя шаг, направился к замку. Вито, сбросив магию, пошёл за ним.       В кабинете хозяина, обитом деревянными панелями, они сели в кресла и молча наблюдали, как прислуга живо накрывает низкий резной столик скатертью и выставляет закуски. Потом служанка поставила на скамейку миску с водой и положила два чистых полотенца, стольник принёс запечатанный кувшин островецкого вина, сорвал печать, налил панам по половине бокала и, повинуясь жесту хозяина, с поклоном удалился.       Благомил и Вито молча взяли свои бокалы, выпили, так же молча закусили куском тлаченки. После этого Благомил обновил бокалы и только тогда заговорил:       – Я не имею отношения к тому, что Божек крал твои артефакты.       Вито кивнул. Он это уже понял. И от этого на душе стало легче.       – Божек давно такой?       Они снова выпили, и Благомил откинулся на спинку кресла, забросил ногу на ногу, покачал в пальцах бокал и неопределённо пожал плечами:       – Такое его поведение… не началось в какой-то один момент. Всё происходило очень постепенно. Обижаться начал по пустякам. Злиться по пустякам. И чем дальше, тем по более мелким поводам он обижался или злился. К тому же со мной он помнил, кто я и кто он, и не позволял себе лишнего. Но примерно полгода, как он начал терять границы.       Вито тоже покачал бокал в руках. Четыре месяца назад он и Энха встретили на Маяке хаттата и подверглись его ментальному воздействию. Энха после этого начала видеть магический фон. Божек… Было ли воздействие хаттата причиной его помешательства или только подстегнуло то, что началось без него?       – Бывало, – продолжал Благомил, покачивая вино в бокале, – в ступор впадал. Стоит или сидит на одном месте, смотрит в одну точку и ни на что не реагирует. Бывало, разговариваешь с ним, говорит нормально, а потом вдруг начинает нести совершенную ахинею. Были периоды просветления, а потом опять начиналось. И в последнее время периоды просветления становятся всё короче. С месяц назад от него ушла жена и детей забрала. Сказала, что жить с ним стало невозможно.       – Ты его давно гоняешь с артефактами?       – Девять лет, – усмехнулся Благомил. – А ты думаешь, откуда у меня деньги на стены и на валы вокруг деревень? Вот оттуда.       – Он все найденные артефакты тебе отдаёт?       – Ясен свет, нет. Что-то и себе в карман кладёт. А уж сколько точно, сказать не могу. Мою долю он мне отдаёт, а остальное – он не серв, чтобы я мог забирать у него всё.       – Он мне заявил, что хочет купить землю.       – Да, – кивнул Благомил, – я это слышал. Но с его состоянием рассудка он скорее окончит свою жизнь в темнице или храмовой богадельне, чем на своей земле.       Они пригубили вино.       – То есть Божек, – вернулся к теме Вито, – девять лет искал артефакты и был нормальным. А полгода назад начал сходить с ума?       – Полгода назад это стало заметно, – с расстановкой повторил Благомил. – Первые ласточки были много раньше, но это списывали на… на много чего. На воздействие нечисти, беспокойный образ жизни – на всё подряд. А с недавних пор он и со мной начал забываться – и тыкать, и посылать к демонам, и грозить. Я терпел его выходки, потому что имею с него хороший навар. Но раз он уже начал нести твои защитные артефакты – это уже переходит все границы. Если он не соображает, что это наша защита от нечисти, то от него лучше избавиться.       – В каком смысле?       Благомил жёстко глянул на него:       – Если после того, как он посидит в темнице, на него не снизойдёт просветление, то в самом прямом смысле. В Околье гибнет много люда, и на ещё один труп никто внимания не обратит. Если к нему вернётся разум, я просто отберу у него землю и выгоню из своих владений. Но я уже видел, какой он. И сомневаюсь, что просветление будет длительным. И не могу гарантировать, что он не потащит снова твои артефакты.       Вито задумчиво кивнул. Если Божек в самом деле начнёт воровать артефакты, у них не останется выбора, кроме как убить его.       Расставшись с Благомилом, Вито на пегом голштине спустился по серпантину к Злинке. Там его уже ждал Гонко с их двумя лошадьми. Вито вернул голштина хозяину, сунув ему несколько медяков, отпустил Гонко, взобрался в седло и направил коня в сторону вселовской дороги. На развилке он некоторое время постоял, размышляя, затем поднял коня на рысь и двинулся в сторону Роенки – деревни, где жила Божекова жена.       Женщина нашлась на хозяйственном дворе своего дома, где она колола дрова, и её рассказ в целом повторил то, что говорил Благомил. Не было какой-то исходной точки помешательства Божека. Перепады настроения и странные состояния окружающие начали замечать года полтора назад, но тогда они были ещё мягкими и не бросающимися особо в глаза. Год назад уже чувствовалось, что в его поведении что-то не то, но ещё были длительные периоды нормальности. А вот с полгода назад стало очевидно, что у него помутнение рассудка.       – В чём именно оно выражалось? – уточнил Вито.       – Настроение у него прыгало, – несколько сбивчиво объяснила женщина, – злиться начал по пустякам, капризничать: то ему не так, это ему не так: полевка пересолена, карп перепечен, на печке жарко, матрас колется… И из-за всего этого злился, детям угрожал выгнать их из дома, если они шуметь будут. Реагировать начал… ну… не так, как надо. У соседа нашего гоблин свинью задрал. Ну, понимаете, вашродие, свинья – обидно, да, но ведь не человек, и с голоду из-за этой свиньи никто не умрёт. А Божек слезами заливается и всё повторяет: «Что теперь будет, что теперь будет…» А когда я руки кипятком обварила, он и внимания не обратил, сказал, ерунда, пустяки. Я прошу его помочь мне сварить полевку, он рассеянно так бросает: «Хорошо», и тут же одевается и уходит из дома. И такого много… Сын упал, руку о крыльцо стукнул, синяк большой выскочил – так Божек кричал, что срочно перевязывать надо, иначе он отравится… И последнее время он почти постоянно не в себе.       Вито задумчиво слушал сбивчивый рассказ Божековой жены. Сумасшествие в Околье не редкость – всё же постоянное ментальное воздействие нечисти и нежити накапливается и рано или поздно даёт сдвиг в разуме. Но обычно оно становится заметным ближе к пятидесяти годам – если, конечно, кто доживает до пятидесяти. А Божеку лишь немногим за тридцать. И проявляется умопомешательство… не так. Люди начинают видеть то, чего нет, слышать то, чего нет. Рассуждают о странных вещах и оперируют странной логикой, но… Но перепадов настроения или агрессии нет. Вито видал стариков, помутившихся разумом, его собственный отец к концу жизни тоже сделался… странным: мог разговаривать с бокалом вина, или в летнюю жару надеть тёплое сюрко, мотивируя это тем, что сюрко тоже хочет посмотреть на лето, не всё же ему на холод и слякоть взирать. Но он до последних своих дней управлял поместьем и никогда в серьёзных делах не принимал безумных решений. Мог потребовать поставить стулья на столы и положить перед ними книги, чтобы эти стулья могли почитать, но когда Огже вышла из берегов и грозила затопить Груздки, распорядился насыпать в мешки землю и строить дамбу – то есть безумств не творил.       А кроме этого…       – Божек осознаёт, – уточнил Вито, – что он сходит с ума?       Женщина покачала головой:       – Мы пытались ему это говорить. Так он кричал, что это мы все сумасшедшие, что его никто не понимает и хотят сжить его со свету… У нас в Злинке Томушка живёт, ему уже седьмой десяток пошёл. Он всегда одежду одевает только шиворот-навыворот и задом наперёд, капюшоны одевает на лицо. Он и обувь пытался задом наперёд одевать, но так ходить не получалось. Он тогда на носках каждого сапога написал «Зад», а на пятках «Перед», и ходит так… Он даже ложкой ест задом наперёд, так его сын вырезал ему ложки, на которых… ложки с обеих сторон, а то рукояткой полевку есть не получалось… Вот, так даже Томушка как-то послушал Божека и сказал, что: «Я, конечно, тронулся умом, но я хоть это понимаю, а Божек и этого не понимает».       Вито медленно кивнул. Его отец и мать тоже осознавали, что ведут себя как сумасшедшие, но сами же признавали, что понимают это, просто им нравится вести себя ненормально. Это понимал и не известный Вито Томушка. И все окольские старики, тронувшиеся к старости умом – по крайней мере те, кого лично знал Вито – тоже понимали, что сошли с ума, и если хотели, могли вести себя нормально. Другое дело, что они не хотели.       А Божек не понимает…       Может, его помешательство вызвано всё же не ментальным воздействием нечисти?       – Не знаешь ли ты, – уточнил Вито, – были ли у твоего мужа тёмные артефакты?       Женщина удивилась вопросу, подумала и отрицательно покачала головой:       – Эльфийские древности он приносил, показывал. А артефакты на лазурите – нет… То есть, – поправилась она, – бывало, он приносил лазурит, такой круглый с дыркой посередине и иногда каплевидный. Но он говорил, что находил их на эльфийских развалинах и что они пустые.       Вито задумчиво покивал. Пустые лазуриты – и каплевидные, и круглые – на эльфийских развалинах иногда находят все. Пробегись по домам селян – едва ли не в каждом доме найдётся такой лазурит, который хранят как приданое дочке или просто на чёрный день. Некоторые из них передаются из поколения в поколение.       Он поблагодарил женщину, снова взобрался на коня и в задумчивости двинулся по дороге.       Божек начал сходить с ума не четыре месяца назад, когда встретился на Маяке с хаттатом, а полтора года назад. Значит, хаттат мог быть катализатором помешательства, но не причиной.       Иржи, когда увидел перепады настроения Божека, упомянул, что его поведение похоже на поведение мага, который слишком увлёкся изготовлением эмпатических артефактов. Но даже если отбросить тот факт, что Божек не маг, то помешательство на фоне артефактов не начинается настолько исподволь. Там всегда можно выделить примерную точку, в которой ум начал заходить за разум. А у Божека такой точки, как оказалось, нет.       Можно предположить, что Божек слишком много носил активированный тёмный артефакт, например, защитный. Если носить тёмный артефакт слишком часто, тоже со временем сходишь с ума. Но опять же – и на фоне артефакта начало сумасшествия будет чётким. Разве что… Разве что носить постоянно слабый тёмный артефакт. Очень слабый. Тогда, может быть, и сумасшествие будет начинаться постепенно.       Щуркинские артефакты идут, скорее всего, в столицу из Околья. Мог ли Божек найти такой артефакт и долго носить его, не зная, что это не пустой лазурит? Вряд ли. Найденный лазурит можно бросить в карман или кошель и таскать с собой, но пристраивать его так, чтобы он касался кожи, причём в течение долгого времени – зачем?       Попросить Благомила об обыске Божекового дома? Он не серв, и обыскивать его дом просто так нельзя, но придумать что-нибудь, оправдывающее обыск, несложно. Но искать неактивированный артефакт можно только физически, магически его никак не обнаружить. И перерывать всю мазанку в поисках лазурита размером с голубиное яйцо?       Вито долго стоял на росстани, где от вселовского тракта отходила ухабистая дорога на Злинку, смотрел на видневшиеся за лесом стены и донжон Благомилового замка, а затем, решившись, повернул коня туда.       Благомил встретил его хмуро. Когда Вито изложил ему свою просьбу, прищурил глаза и жёстко ответил:       – Божек сейчас сидит в темнице и кричит, что убьёт меня. Свидетели этому – половина замка. Если он не замолчит, свидетелями станет и оставшаяся половина. Поэтому я могу заявить о своём праве на обыск его дома. Можешь составить мне компанию.       – Благодарю, – коротко склонил голову Вито.       Они взяли с собой двух стражников и спустились в Злинку. Там изложили старосте ситуацию, и Благомил жёстко потребовал провести обыск дома Божека, мол, не держит ли он там оружия, которое может направить на своего сюзерена. Поверил староста или нет, по его лицу видно не было, но перечить Благомилу – себе дороже, а потому дал согласие на обыск.       В мазанке было грязно – явно после того, как месяц назад отсюда ушла хозяйка, Божек ни разу уборкой не занимался. Мебель была добротная, хорошо срубленная, но соломенный матрас слежался комьями, постельное бельё имело такой вид, словно на нём спали не то что в верхней одежде, но и в сапогах, следы грязной обуви были и в кухне, и в повалуше. Около печки в нескольких местах был прожжён пол, посуда была вся в прикоревших следах от еды, черепки от разбитого кувшина и миски были просто закинуты в угол. Под потолком и в углах сплели паутину пауки.       – И это за месяц, – осуждающе покачал головой староста. – Хозяйка-то здесь чистоту держала. Что будет ещё через месяц?       – Через месяц, – жёстко отозвался Благомил, брезгливо рассматривая грязь вокруг, – Божека здесь не будет. Он или будет сидеть в темнице, или уйдёт с моей земли.       Вито прошёлся по кухне и повалуше, осматриваясь вокруг, однако никаких следов магии не было. Стражники по приказу Благомила обыскали немногочисленные сундуки с бельём и хозяйской утварью, матрас, печь, но ничего лишнего не обнаружили. Подклет был заставлен бочками с зерном и квашеной капустой, кувшинами с вином, сырами, колбасами, и вот здесь Вито, подсвечивавший себе магическим светлячком, обратил внимание, что одну из бочек явно сдвигали, причём не раз. Когда стражники её отодвинули, под ней оказался тайник, прикрытый сверху почерневшей от времени доской. В тайнике лежали эльфийская диадема Сехмет, три отшлифованных круглых лазурита с отверстием посередине и кошель с восемью золотыми денариями.       – Это раритет, – недобро прищурился Благомил, рассматривая диадему, которую стражник по его приказу подал ему. – В эльфийских коллекциях это редкость, тем более целая. Её стоимость начинается от ста золотых денариев.       Вито осторожно взял у него диадему, ажурно вырезанную из нерех-камня, и внимательно её рассмотрел. Ему в голову пришла мысль, что Божек тоже может, как и Энха, сам создавать «эльфийские» артефакты и выдавать их за найденные, однако весь вид диадемы говорил о том, что она долго лежала в земле: на камне имелись мелкие сколы, трещины и потёртости, в которые забилась грязь. Он вернул диадему Благомилу, затем выгреб из тайника три лазурита и пощупал их магически. Хотя и так видел, что они пустые.       Таких пустых лазуритов по всему Околью едва ли не в каждом доме на чёрный день припрятано.       Они вернули диадему, лазуриты и деньги в тайник и поставили на место бочку.       – Восемь золотых денариев, – недобро прищурившись, заметил Благомил, когда они снова вышли на улицу. – У Божека должно быть больше. Я не верю, что за десять лет он положил себе в карман только пару амулетов Анахиты или статуэтку Изис.       Вито не ответил. Количество денег у Божека его не интересовало. Его больше беспокоило то, что когда Божек выйдет из темницы, он снова может попытаться украсть «эльфийские» артефакты с прорехи Невежьей пустоши. А если Энха наделает сетехов или акерау для прорехи на Маяке – то где гарантия, что Божек не снесёт и их? Вряд ли сидение в темнице вылечит его умопомешательство.       Похоже, придётся в самом деле от него тихо избавляться…