Грубость и мармеладные мишки

      Последние дни декабря выдаются снежными и морозными. Ученики, уже забыв о прошедших контрольных и сдав все долги, расслабляются, занимаясь на уроках своими делами. Не то чтобы они не делали так с сентября, но сейчас, когда учителя сами позволяют, чувство полного бездельничества приятно ощущается. Спокойно можно разговаривать на уроках, сидеть по несколько человек за партой, как на перемене; те, кто на первых рядах, общаются с учителем, избегая тем учебы и работы. Конечно, не каждый преподаватель позволял такую вольность. Многие до последнего старались вбить что-то в усталые и уже начавшие отдыхать головы детей, осмеливаясь даже брать новые темы, а кто-то ограничивался повторением. Некоторые учителя просили тихо посидеть, и тогда класс погружался в необычную тишину: шепот смолкал после двадцати минут урока, каждый занимался своим делом, ничего не говоря, не отвлекая других, погружаясь в себя либо телефон. Особо разговорчивые печатали друг другу сообщения, выключив звук, но в итоге заходили в тупик, не находя новых тем, и следовали примеру остальных.       Перед выходными, в самую последнюю рабочую неделю, многие старшеклассники — и не только — приходили с мишурой на шее, но чаще в красных шапках с белым пушистым помпоном. На свитерах красовались олени и елки, вязаные подарки и новогодние игрушки. Официальность потеряли и учителя, устав больше учеников, заменяя неудобные рубашки на более веселые и живые кофты.       Улицы преображались. Еще в ноябре возле магазинов начали ставить елки, кажущиеся тогда неуместными и нелепыми. А сейчас, усыпанные снегом, искрящиеся гирляндами и огнями, увешанные красивыми шарами и игрушками, в мишуре и дождике, гармонично смотрелись на фоне магазинов и улиц, залов и площадей. Витрины украшались не меньше, с потолков свисали большие снежинки и гроздья шариков, на стекла клеили наклейки и надписи «С Новым Годом», играли самые известные и атмосферные песни, что крутят из года в год в преддверии праздника: от «Queen» до «Frank Sinatra».       Арсений вместе с родителями начинает ездить в магазин, закупаясь едой, складывая в корзину еще и не совсем нужных вкусностей. Дома наряженная елка и украшенная квартира, впереди лишь школьная дискотека, а дальше выходные, в которых будут только еда и фильмы, включаемые зимой.       Антон лишь грустно смотрит на заснеженную улицу и безрадостно проходит мимо наряженных елок. Квартира не меняется — такая же напряженная и все менее родная — остается привычной, но по-прежнему ненавистной. Пока друзья трещат про Новый год, он не спешит ни в магазин за подарками, ни на дискотеку, от которой никто ничего не ждет, не ищет сборники лучших новогодних фильмов. Все выученное, знакомое и нежеланное, нет тех эмоций. Шастун отмахивается, молчит на вопросы про подарки и не задает встречных, ожидая, когда наступит январь.       — Во сколько встретимся? — спрашивает негромко Дима, поворачиваясь к Шастуну.       Урок литературы проходит спокойно, Павел Алексеевич попросил не шуметь и занялся своими делами, а ученики радостно последовали его примеру, стараясь не разговаривать слишком громко. Арсений уткнулся в телефон, читая что-то, медленно водя пальцем по экрану, Матвиенко и Позов по сети играли в какую-то игру, а Антон надел наушники и смотрел в окно, пребывая в своих мыслях. Его рука покоилась на колене Попова, медленно поглаживая ткань одежды, но выходило это больше автоматически.       Арсений отвлекается от чтения, поднимая голову и смотря на друга, не совсем понимая, что тот имеет в виду. Сережа также оборачивается, откладывая телефон, на котором загорелась надпись, уведомляющая о поражении.       — Что? — спрашивает Попов, так и не понимая, о чем речь.       Позов взглядом просит толкнуть Антона, и Арсений касается его плеча, ведя ладонью после по спине. Никто на них не смотрит, они сидят на последней парте, а Дима и Сережа не те люди, которых стоит стесняться. Шастун чуть вздрагивает, переводя пустой взгляд на парня, снимает наушники, замечая повернутых к ним одноклассников. Растерянно смотрит на всех, до конца не вышедший из своих мыслей, ощущая приятные поглаживания сквозь плотную вязку свитера.       — Сегодня дискотека или как там ее, — начинает пояснять всем сразу Позов, стараясь говорить почти шепотом, чтобы не привлекать слишком много внимания, — я и спрашиваю: когда встретимся?       — А так надо? — вопросом отвечает Антон, немного морщась.       Вся эта предновогодняя суматоха ему не нравится от слова совсем, а тащиться на какое-то спорное мероприятие, организуемое еще и школой, не тянет тем более. Они все однотипные: современные песни с идиотским текстом, до этого проверенный на наличие мата, которые включают на ноуте, подключенном к колонкам в зале, используя сайт с рекламой; скачущие старшеклассники из всей параллели, словно вечеринка эта одна из самых лучших в их жизни; следящие за учениками учителя, которым хочется поскорее свалить. Вспомнив все это, Шастун скривился еще больше и замотал головой.       — Не-е-ет, я не пойду, — тянет он, подтверждая свои слова жестами рук, размахивая ими, звеня браслетами.       — А бухать как? — вклинивается Сережа, обводя всех большими глазами и начиная надувать губы.       Дима закатывает глаза, тяжело вздыхая. Он смотрит на друга, качает головой, показывая свое недовольство.       — Не рано начал? Что это вообще за рвение такое?       Пока что их разговор состоит в основном из вопросов и это, наверняка, со стороны звучит немного странно.       — Да там же будет тускло, — оправдывается Матвиенко, — и я не собираюсь пить при учителях. После сядем у кого-нибудь и…       — Вот говоришь, что тускло будет, а меня тянете, — вбрасывает Антон, недовольно хмурясь.       Арсений переглядывается с Позовым, осознавая в очередной раз, что сейчас им придется отвлекать друзей, словно те маленькие дети, чтобы они не поцапались из-за пустоты. Попов перехватывает ладонь Шастуна, что покоилась на его колене, переплетая пальцы под партой. После того дня они стали часто касаться так друг друга, словно случайно задевая другого либо намерено притрагиваясь, но только так, не больше. Арсений не раз показал, что готов двигаться дальше, но ждет, когда сможет и Антон. Попову не хочется его торопить, довольствуясь тем, что уже находится так близко к нему, что парень ему позволяет это, не прячась и не убегая. Пока что другого и не надо, он и так чувствует себя счастливым.       — Тош, дело же не в том, куда пойти, а с кем, — выдает он, пусть и банальную фразу, но до сих пор таящую в себе большой смысл.       На ласковое непривычное обращение Шастун подергивает плечами, не зная, доволен он им или нет. Над словами все же задумывается, но они в нем ничего не меняют. Он просто скажет «да», обрадует друзей, а вечером свалит пораньше.       — Ладно, — соглашается парень, оглядывая одноклассников. — И без выпивки, — обращается уже к Сереже.

***

      Антон стоит возле подъезда с ярким желанием выкурить сигарету, словно по дороге домой их было мало. Он мнется, оттягивая момент, мерзнет, но никак не решается зайти внутрь. Пальцы мерзнут даже в карманах, сжимая мелочь и пачку с зажигалкой, изо рта тянется пар, когда парень выдыхает. Взглядом пробегается по окнам, уставленными цветами подоконникам, а после перепрыгивает через ступеньки, прикладывает магнит и заходит в подъезд.       В квартире еще пусто. Шастун снимает одежду, моет руки, решает, что переодеваться в домашнее лень, как и сразу в другую одежду, подходящую для вечера. Греет себе обед и садится на кухне, параллельно листая ленту в телефоне. Та вся в новогодних видео, праздничной музыке, красивых кадрах и фото в снегу и на льду. Каждый незнакомый ему человек сыпет поздравления своим подписчикам, разыгрывает подарки, и все они кажутся такими счастливыми.       Интересно получается. Из года в год в конце декабря происходит одно и тоже, но люди продолжают этому радоваться. Словно происходит что-то грандиозное. Возможно, это и так, но Антону кажется все это преувеличением, они придают слишком много значения чему-то простому без надобности. Лишний повод сказать себе, что определенный этап завершился и начнется новый, в котором все получится. Обман. Этим можно заниматься хоть каждый день. Не нужно ждать чего-то, чтобы переворачивать страницы собственной жизни.       Вздохнув, Антон откладывает телефон и принимается за еду. После убирает все со стола, моет сразу посуду, ставит чайник и, пока тот вскипает, уходит в комнату.       Времени до выхода еще много, и он не знает, чем себя занять. Выйти придется пораньше, чтобы не столкнуться с мамой, и просидеть еще около часа в школе, как идиот. Вариант с кафе или у кого-то его не устраивает. Перед тем, чтобы проторчать неизвестное количество времени с большим количеством людей, нужно побыть одному. Запастись, так сказать, энергией.       Шастун заваривает чай, убеждается, что на кухне ничего не оставил из посуды или мусора, и устраивается на кровати с ноутбуком, решая, что включить. Лезет в подборки, которые сейчас новогодние, включает комедию, но за сюжетом не следит. В фильме комедия явно на втором месте, уступая первое мелодраме, но рыться и искать что-то другое не хочется. Все равно скоро уходить.       Спустя примерно час или полтора, Антон начинает собираться. Надевает белую футболку, сверху бежевую рубашку, надеясь, что не замерзнет, светлые джинсы и массивную цепочку. Кольца и браслеты оставляет те же, что надел еще утром, решая, что те подходят и к данному образу. Осматривает себя в зеркале, чувствуя, как по телу растекается приятное ощущение. Он доволен своим видом, каждой отельной частью и вместе. Поправляет челку, как слышит звук открывающейся двери.       Настроение, словно оно и до этого было прекрасное, падает еще ниже. Он прячет телефон в карман и выходит из комнаты, сталкиваясь с матерью. Та снимает уличную одежду и лишь когда надевает тапочки и идет в ванную, обращает внимание на сына. Глазами пробегается по его одежде, именно вещам, а не по нему самому, чуть хмурит брови, но молчит, пока моет руки. Шастун старается просто быстро и тихо свалить, надевая обувь. Наклоняется, чтобы завязать шнурки на зимних кроссовках, чувствуя, как та вернулась в коридор. Он поднимает взгляд, смотрит на нее, скрестившую руки на груди и уже показывая свое явное недовольство. Выпрямляется, ожидая чужих неприятных слов.       — Куда собрался? — спрашивает она без интереса.       А они ведь даже не поздоровались. Эта мысль как-то больно отзывается в груди, но Антон старается ее отогнать, сохраняя такое же недовольное лицо, как и у женщины напротив.       — В школу. Устраивают что-то типа дискотеки, не знаю на сколько, — вскользь предупреждая, что вернется поздно, отвечает Шастун.       Слышится смешок и на чужих губах появляется неприятная пародия на надменную улыбку.       — Можешь и не приходить. Недавно ты так и сделал, что мешает повторить? — задает еще один вопрос, но он явно является риторическим.       Антон молчит, натягивая куртку и наматывая шарф. Вспоминает не менее равнодушный взгляд, когда пришел домой после ночевки у Арсения и предстал перед мамой. Ни слова, ни жеста не получил, лишь холодный взгляд, лишенный интереса. А ведь он просидел в комнате несколько часов, как на иголках, не зная что будет и боясь последствий. А в итоге все оказалось намного хуже. Теперь Шастун без сомнений может назвать себя чужим в глазах этой женщины.       Парень убеждается, что ничего не забыл взять, хватает ключи и открывает дверь. Стараясь не оборачиваться, он захлопывает ее уже с другой стороны, закрывает и сбегает вниз по лестнице.       На улице достает сигарету, поджигает ее и быстрым шагом направляется к школе. Пальцы мерзнут, но Антон старается не обращать на это внимания. Без шапки холодно, снег, мелкий и колючий, путается в волосах, неприятно задевает нос и кожу щек. Почти темно, уже включили фонари, люди возвращаются с работы, мамы выходят гулять со своими детьми, школьники возвращаются с продленки. Живая улица в это время, и во дворах, и возле дорог, шумная, не стоящая на месте. И к этому примешивается еще праздничное настроение, что охватило почти каждого человека.       До школы парень доходит быстро. Снимает верхнюю одежду и садится на скамейке в коридоре. В этой стороне, когда подтянутся остальные ученики, народу будет меньше, так как все сразу пойдут к актовому залу и станут толпиться там.       Не зная зачем, но Антон пишет Арсению, что уже в школе. Тот спрашивает причину, а после, не дождавшись ответа, выходит из сети. Шастун не собирается оправдываться, коря себя за глупый поступок, и начинает придумывать отмазки. Выходит отнюдь плохо, и одна его часть упорно начинает твердить, что стоит положиться на импровизацию и разобраться на месте. Возможно, ее он и послушается, но пока подумает еще.       Парень уходит в свои мысли, не замечая, что в коридоре находится уже не один. Он поднимает голову, сталкиваясь взглядом с Арсением и усмехается. Антон не удивлен ни капли, не понимая как сам не понял, что тот придет к нему пораньше. Попов садится рядом на скамейку, не говоря пока ни слова, давая им побыть в тишине, но вместе. На нем черные джинсы, зауженные к низу, легкие кеды (и не лень таскать сменку!), темная футболка с забавной надписью, поверх которой накинут пиджак в цвет джинс.       Они молчат какое-то время, находясь в своих мыслях. Шастун вспоминает, как думал, что Арсений не способен на такое, что он может лишь болтать и приставать, как пятиклассница, не понимающая еще ничего вокруг. Но Попов слушает его, пытается понять и не всегда через слова, а делая что-то: касаясь, соблюдая тишину, но оставаясь рядом или наоборот уходя, давая побыть одному, обнимая, что очень редко, ведь он до сих пор не получил четкого разрешения. Антон осознает, неожиданно для себя, что ему стоит довериться. Довериться тому, кто сделал то же самое.       Шастун чувствует, как Попов касается его спины, ведя ладонью между лопаток. Осторожно поглаживает, но не получая никакой реакции, смелеет, повторяя движение уже более уверенно. Он наклоняется чуть ближе, сам не зная для чего, ведь спрашивать что-то не хочется.       Антон молчит. Он никому еще не рассказывал свою ситуацию в очень маленькой семье, и Арсению не решится еще долго. Поэтому с облегчением понимает, что тот не станет расспрашивать, но будет рядом, и от этого уже не избавиться. Шастун облокачивается о стену, ощущая ладонь Попова поверх своей, и несильно сжимает ее в ответ.       — Еще полчаса, — зачем-то говорит Арсений.       Его голос эхом разносится по коридору, в котором нет никого, кроме них. Даже не смотря на то, что сказал он почти шепотом.       — Зачем ты пришел? Мог бы побыть еще дома, — спрашивает Антон, хотя знает ответ.       В этом разговоре нет желания заполнить тишину, она их устраивает, ведь не является напряженной или нервной. Они просто что-то говорят, слушая голоса друг друга. Может, в этом и причина?       — Мог, но ты тут один, — просто отвечает Попов. — Да и не сиделось, собрался слишком рано.       Антон хмыкает, понимая, что оба поступили одинаково. Это явно случайность, но хочется закрыть на нее глаза и представить, что это не так.       Снова тишина, довольно уютная, не напрягающая. За окном окончательно стемнело, повалил снег сильнее, искрясь мелкими блестками в свете фонарей. Они сидели в освещенной части коридора, в то время как вторая была погружена в темноту, сгущающуюся к другому концу. Ее освещали только уличные фонари, стоявшие рядом с окнами, бросая тусклый свет на пол сквозь стекла. Пусто, но не одиноко.       Телефон Арсения завибрировал, одновременно издавая короткий звук, оповещая о пришедшем уведомлении. Парень пробежался глазами по экрану, не сразу заходя в мессенджер, но после быстро напечатал ответ и убрал устройство обратно в карман. Шастун только бросил взгляд на экран, но быстро потерял интерес, которого даже и не было, не стараясь рассмотреть имя.       — Дима с Сережей скоро подойдут, — сказал Попов, поднимаясь. Он потянул Антона за собой и, когда тот встал, направился ближе к раздевалкам у главного входа. Руки расцепили, проскользнув на последок по пальцам. — Подождем их здесь, а то там прохладно.       Брови у Шастуна удивленно приподнялись. Ему не показалось, что Попов замерз, но он держал его только за ладонь, согревая, видимо, причина в этом. Оглянувшись и убедившись, что сейчас они до сих пор одни, Антон прикоснулся пальцем до носа, под непонимающий взгляд Арсения, ощущая, какой тот прохладный; скользнул по другой ладони, отмечая, что кончики пальцев холодные. Первое желание — обнять, согревая собой, своими чувствами и телом, но оно быстро испарилось, оставив ощущение сожаления.       — Накинь пока куртку, все равно ждем, — немного бессвязно попросил Шастун, заходя в раздевалку и ища среди пустых крючков чужую одежду.       Арсений все еще чувствовал касания одноклассника, оставшиеся призраком на коже, и не сразу понял, что говорит ему парень. После подошел, натягивая куртку, кутаясь, но не застегивая ее. Его глаза пристально следили за Антоном, смущая того.       — Ты ведь не задержишься, да? — спросил Попов, понимая план Шастуна, пусть тот его и не озвучивал и не намекал даже.       — Не задержусь, — ответил Антон, не решаясь посмотреть в чужие голубые глаза.       Одноклассник усмехнулся, задерживая взгляд на вьющихся пшеничных волосах, скользя им по легкому румянцу, спускаясь к шее, не скрытой воротником рубашки. И в который раз говорит про себя: «Красиво».       — Пришел пораньше, уйдешь тоже. Интересный ты, — улыбаясь проговорил Арсений.       Он посмотрел на время, видя, как в школу потихоньку начинают приходить ученики, а в коридоре пару раз мелькнули учителя — классные руководители или те, кому придется следить за старшеклассниками, пока они будут скакать под идиотскую, но популярную песню, словно это их лучшая вечеринка, а песня таит в себе огромный смысл. Но все, что она таит — это максимум воспоминания и олицетворение их времени, наполняя ее этим самостоятельно, а не благодаря исполнителю. Попов вглядывается в лица входящих, ища друзей, но те пока не появляются. Несмотря на постепенно возникающий шум, ему кажется, будто они с Антоном до сих пор одни.       На слова Арсения Шастун только пожал плечами. Нечего ему было на это ответить да и не хотелось.

***

      В актовом зале было невыносимо шумно. Музыка оглушала, из колонок лились басы, отдаваясь сильными ударами в ушах, вибрацией расползались по помещению, отчего чувствовались даже в груди. Слова певца, голос которого в песне явно был подтянут и только поэтому звучал боле-менее мелодично, но читающий и произносящий бессмысленные предложения, которые просто красиво ложились на музыку, но не имеющие ничего общего друг с другом, приходилось перекрикивать, сильно повышая собственный голос. Ко всему этому старшеклассники решили орать эти тексты вместе и, хоть их голоса были слабо слышны за шумом самой песни, они все же доходили до остальных, от чего весь этот гам превращался в весьма немелодичное и неприятное звучание, заставляющее повышать голос еще сильнее, хотя казалось бы, куда еще. От такой громкости горло начинало першить, а о напитках никто из преподавателей не позаботился и даже не думал. Кто-то из учеников принес газировку, но явно лишь для себя и парочки друзей.       Основная масса скопилась в центре, прыгая и размахивая руками, имитируя танец. Лишь немногие действительно могли похвастаться таким умением, но, чтобы не выделяться, ловя общее настроение, дрыгались со всеми, теряя пластичность и красоту движений. Возле окон по периметру стояли ученики, отдыхая после подобия танца, переговариваясь и громко смеясь, весьма некрасиво и отрывисто. Возле дверей переговаривались учителя, разместившись на немногочисленных стульях, поглядывая за старшеклассниками, которые не обращали внимания на них от слова совсем. Ученики даже не стеснялись ругаться, не замечая строгих и укоризненных взглядов со стороны взрослых — они просто не смотрели в сторону дверей. Самые уставшие из детей садились на пол, а наглые забирались на подоконники. Окна пропускали морозный воздух и без открываний, но в зале было так душно, что некоторые распахнули и не на проветривание. От таких окон гнали, а на остальных подоконниках позволяли сидеть, махнув рукой и надеясь, что те не упадут и не сломают полку.       Сережа первый ринулся в самый центр, подхватывая простой ритм и забавно двигаясь в танце. Многие было знакомы ему лишь на лицо, но это не мешало вместе орать слова песен, обниматься за плечи, встав в круг, и прыгать на припеве. Дима покачал головой на это зрелище, но широко улыбнулся, сохраняя эту эмоцию надолго. Он не умел танцевать, а раскрепоститься и дрыгаться со всеми не мог, поэтому ограничился лишь постукиванием ноги и покачиванием головы, предпочитая остаться в стороне. Антон не делал даже легких движений в такт, забрался с ногами на подоконник, положив руку на одно согнутое колено, то посматривал в окно, на пустынный двор, освещенный одним жёлтым фонарем, довольно тусклым, то в зал, замечая знакомые лица и иногда вылавливая хвостик Матвиенко.       Посмотрев на друзей, Арсений пожал плечами, пристроился с одной стороны толпы, постепенно перемещаясь в центр. Ему удалось сохранить свои движения, весьма красивые, но не то, чтобы плавные, подходящие под современные песни, которые состояли больше из басов и электронной музыки. Лишь на припеве он мог нарушить свой ритм, подстраиваясь под остальных, осмеливаясь кричать в голос текст, которого не знает, но не боясь ошибаться, прыгая на месте и вытянув руки вверх. Его часто задевали, как и он сам, ученики толпились, словно были в клубе. В темноте их лица освещали прожекторы, коих было не много, но достаточно, чтобы создать хоть какую-то атмосферу вечеринки или дискотеки. Диски крутились, сменяя цвет, и прожекторы светили то красным, то белым, то желтым, то малиновым. Яркие цвета и без того резали глаза, а если не успеешь отвернуться, то этот фонарь, повернувшись в твою сторону, ослепит.       Шастуна больше привлекала улица, снежная и темная. Ее было плохо видно, отражение зала и его лица мешало, но он все же мог разглядеть дорогу, забор, огораживающий территорию и голые деревья, торчащие неодетыми в листву ветками и стволами. Метель, поднявшаяся еще пару часов назад, никак не могла угомониться, стуча колючим снегом в стекло, словно шел град. Антон скучающим взглядом смотрел на нудный пейзаж, оглушенный все еще музыкой. Как он и предсказывал, данное мероприятие было тусклым для него, но явно запоминающимся для остальных. Ученики отрывались как могли, словно выпили чего покрепче и побольше. Парень скучающе перевел взгляд на эту прыгающую толпу, пробегаясь по ней глазами, вздрагивая, замечая Никиту со своей шайкой.       Тот его наверняка заметил еще раньше, но то ли не хотел подходить на глазах всей параллели и учителей, показывая в открытую конфликт, то ли особо не имел желания. Его мат и противный смех разносились, может, и наравне со всеми, но именно он четче слышался Антону. Перед глазами невольно всплыл тот день, когда он после школы даже еще не шел домой, а лишь завернул за угол здания.       Удар. Не по лицу, а в живот, сильный, отчего Шастун согнулся, не смея сделать даже вдоха. Боль стала растекаться по телу, такая резкая. Антон поднял голову, смотря с обидой. Что он вообще такого сделал, что над ним так издеваются те, с кем даже не учится? Шастун же просто сталкивается с ними в коридоре, иногда в столовке, а они выделили из всех его. Антон ни разу им ни слова первый не вымолвил, не ударил, не толкнул, ничего не сделал, но второй удар, пришедший уже по лицу, обрывает мысли, и разум сосредотачивается лишь на резкой боли.       А что было бы, если бы Арсений уже ушел? Или вышел намного позже? Или повернул к своему дому, а не по той же, что ходит Шастун? Явно мало хорошего, раз встать он смог лишь с его помощью, иначе бы ещё долго провалялся на холодном асфальте, грязном и мокром.       Настроение от воспоминаний скатывалось все ниже. Нет, Антон привык видеть их, все же наивно и глупо надеяться не встретить троицу, что вели себя как малые дети, в не то чтобы большой школе. И да, парень не раз от них получал за ничто, но последний случай был особенно болезненным. Ушибы почти все уже пропали, лишь некоторые особенно сильные оставались бледным, едва заметным следом. Шастун их долго мазал каким-то тюбиком, врученным Арсением, который неплохо так помог. И речь идет не только о мази.       Нахмуренным и заметно поникшим, он переводит взгляд с толпы на Сережу, лицо которого отражает веселое настроение одноклассника. Антон не может сдержать легкой ухмылки, а после глаза находят Попова. Тот стянул пиджак, в котором стало жарко, лишь не понятно, куда его дел, оставаясь в футболке. Волосы чуть взъерошенные от постоянных активных движений. Одежда немного прилипает к телу, очерчивая больше чуть худую, характерную для многих парней фигуру, чем просто стройное тело. Арсений недалеко от Матвиенко, они часто переглядываются, корча друг другу какие-то забавные гримасы, повторяют движения друг за другом, но Попов часто танцует самостоятельно. Именно танцует, гармонично двигая руками и ногами, и в принципе телом. Нельзя сказать, что выходит у него это превосходно, но по собственному красиво, нелепые движения быстро сменяются более отточенными, притягивая взгляд. Многие девушки, что стояли по периметру или не активно танцуя, бросали взгляды в сторону Арсения и еще некоторых парней, чьи движения больше походили на танцы либо выглядели на фоне остального ребячества относительно привлекательно.       Арсений, повернувшись и продолжая все еще танцевать, ловит глазами Антона, встречаясь взглядом. Улыбается, заменяя просто широкую и яркую улыбку на поскромнее, чуть нежную, вызванную определенным человеком. Трек сменяется, и Попов, бросив что-то Матвиенко, направляется к Шастуну.       — Чего грустишь? — стараясь перекричать громкую, бьющую по ушам музыку, спрашивает Арсений.       Он вспотевший, лохматый, с блеском в глазах, виднеющимся из-под густых ресниц. Поправляет футболку, чувствуя, как неприятно отлипает ткань от мокрой кожи и слегка липнет к пальцам.       — Нет настроения, — отвечает Антон, не видя в этом ничего удивительного. Он немного залипает на Попове, это бессмысленно скрывать, задерживает взгляд на шее, что блестит в свете прожекторов, волосах, небрежно, но красиво лежащих, спадающих на глаза, коже, выглядывающей из-под рукавов футболки.       — Так и у меня не было, но ты посмотри, — он оглядывается, рукой указывая на массу учеников. — Попрыгай, появится, — советует, возвращая взгляд на Антона.       Тот качает головой, наконец отлипая и переводя взгляд снова в окно. Пальцы крутят кольца, теребят браслеты и цепь на шее. Вообще, весь этот сыр-бор его не интересовал, как и причина, собственно. Праздник радовал лишь тем, что за ним следуют длинные выходные, но не более. Остальное не менялось, оставалось также, лишь с ноткой раздражения, не всегда слабого.       — Я, наверное, пойду скоро, — говорит Шастун, проверяя время. Он и так засиделся, рассчитывая уйти раньше.       Попов смотрит на него, недолго думая, а после уходит, ища Диму. Антон спрыгивает, собираясь протискиваться сквозь танцующую толпу, готовясь, что ему могут заехать чем угодно и куда угодно. Арсений подбегает к Позову, оповещая, что они с Шастуном уходят, после забирает свой пиджак, брошенный на свободный подоконник, и догоняет одноклассника, что уже вышел и начал спускаться по лестнице. — Подожди, — просит он, по привычки громко крича, забыв, что в коридоре, в отличии от зала, довольно тихо.       Антон притормаживает, непонимающе осматривая парня, но стоит, ждя, когда тот поравняется с ним. — Тебе же весело, почему не остался? — спрашивает, но не ожидает ответа, словно заранее его знает. Возможно, это так, а может лишь для того, чтобы что-то спросить в такой ситуации. — Решил, что остаток вечера мы можем провести вдвоем, — смело заявил Арсений, накидывая пиджак, окончательно догоняя Шастуна.       Тот удивленно приподнимает брови, вытягивая лицо от такой наглости, но перечить не решается. Знает, что бесполезно, еще с первого раза запомнил. Только сейчас он весьма не против, пусть еще не привык к такому, да и в принципе к компании.       Они одеваются и выходят из школы. Попов чувствует, как мороз приятно охватывает разгоряченное тело, но, не смотря на такое удовольствие, быстрым шагом идет вперед, желая побыстрее оказаться дома, в тепле, чтобы не простудиться. Антон подстраивается под него, закуривая сигарету, идя так, чтобы дым не попадал на Арсения. Одноклассник недовольно смотрит на отраву, зажатую в окольцованных пальцах, но молчит, не желая что-то говорить на данную тему. Он и мозг может вынести, знает, что с лёгкостью разойдется, поэтому держит язык за зубами. — Родители придут примерно через час, даже меньше, — уведомляет Попов, когда они заходят в квартиру.       Шастун кивает в ответ, снимая одежду, вешая ее все на тот же крючок, что и в первый, и во второй раз; ставит кроссовки на то же место, что и до этого; моет руки, заходя после Арсения, рассматривая тюбики и баночки, что не были замечены раньше. Сегодня он подмечает новые детали, мелкие, что не заметил в начале, составляя более подробный образ квартиры, пытаясь угадать, кому из хозяев принадлежит деталь или понимая, что она олицетворяет сразу всю семью.       Они показались парню сначала необычными. Лишь после он понял, что все разные и отличаются от его пониманий о семье. Нельзя сказать, что Антон считал, что у всех также, как и у него, совершенно точно нет, но увидеть своими глазами, очутиться в той же атмосфере оказалось так странно и непривычно, что он был сбит с толку. Добрые глаза, нежные взгляды родителей, обращённые как на друг друга, так и на сына, теплые слова и открытость. Шастун вспоминал о них часто, о том утре, которое само по себе началось довольно запоминающееся, как и на первый взгляд не гладкое знакомство. А после все оказалось таким спокойным и приятным, родители одноклассника удивили его своей обыденностью и добротой, что тень улыбки все еще касалась губ парня, стоило ему вновь вспомнить тот день.       Антон проходит на кухню и садится за стол, облокачиваясь о него, следя за заваривающем чай Арсением. Повернут он что ли на этом напитке? Он оборачивается, закрыв крышкой чайник, опирается бедрами о столешницу возле плиты и смотрит на парня, скрестив на груди руки. Изучает развалившуюся скучающую фигуру, прикрытые глаза, чувствует чужой запах, въевшийся в память еще в самую первую встречу.       Для него тот день является самым первым не только в общении, а в знакомстве. До этого они были лишь одноклассниками, молчаливыми, любящими компанию с собой и только, для них не существовало других в определенном смысле. Но та прогулка в магазин, что не должна была продлиться и полчаса, поменяла и все, и ничего. Мир не перевернулся, если только внутри них самих. Все началось два месяца назад, но продолжается и сейчас, тянется, создавая новые воспоминания, то яркие, то грустные, то болезненные, то нежные.       Выждав пять минут, Попов разлил чай по кружкам, достал сладости и уселся рядом с Антоном. Тот поднял голову, натыкаясь на кружку, от которой поднимался пар, и придвинул ее к себе, ударившись тихо кольцами о ручку, сопровождая легким перезвоном браслетов. Сделал пару маленьких глоточков, боясь обжечься и вновь развалился на столе, посматривая уже не пустым взглядом в окно или себе по руки, а на Попова. Одноклассник теребил в руках конфету, шумя фантиком, почему-то не спеша ее развернуть, разглядывая немного задумчивым взглядом обертку. Свет кухни падал на лицо, тени очерчивали его, мягко ложась, играл лениво в волосах, не так, как это делает солнце — ярко и живо, а искусственно и по зимнему. Глаза бегали по родинкам, россыпью скрывающимся под одеждой и в изгибах, цеплялись за ресницы, прячущие синеву, тусклую в помещении. — Ты чего так смотришь? — вдруг спрашивает Арсений, подняв взгляд, пряча смущение за чашкой чая.       Шастун молчит, делая глотки горячего напитка, тянется за конфетой, разворачивая ее и откусывая. Ждет еще минуту, то ли слова подбирая, то ли просто не желая отвечать, а после пожимает плечами. — Засмотрелся, — так честно и открыто, что Попов подвисает на пару секунд.       А дальше чаепитие проходит без слов, в тишине, только мысли звучат в головах, прерываясь воспоминаниями. Им обоим уютно, и это странно, так как непривычно — найти человека, с которым можно сидеть и молчать, ощущая лишь комфорт, а не напряжение, когда думаешь, что сказать или о чем спросить, чтобы завести вновь разговор.       Встав, Арсений убирает все со стола, споласкивает кружки, в голове прокручивая фильмы, что можно посмотреть. Прошлый просмотр «Интерстеллара» навел на мысль, что Антон что попало включать не будет, но тот сам не раз подтверждал догадку в следующие дни. Вот только тот ни разу не упомянул ни «Один дома», ни «Гарри Поттера», ни «Чудо на 34 улице», иными словами ни один новогодний фильм. И вроде бы это нормально, но с другой стороны, уже многие принялись за пересмотр комедий и мелодрам, сюжеты которых происходят в канун праздника. Поэтому, на всякий случай, составляя мысленный список вариантов, Попов добавляет туда еще парочку независимых от времени года и даже не легких, а с требованием вникнуть в сюжет.       Антон выходит из кухни, следуя за Арсением. В коридоре, где не был включен свет, тот обо что-то спотыкается, начиная падать. Шастун делает шаг вперед, хватая Попова под руку и толкая его к стене, опираясь о нее другой рукой. Арсений разворачивается, ударяясь спиной, оказываясь окруженным Антоном. Смотрит чуть вверх, натыкаясь на пристальный взглядом, едва различимый в полутьме. С кухни проникает свет — он забыл его выключить — но натыкается на Шастуна, очерчивая его одежду. Чужие глаза бегают по его лицу, а после замирают, ухватившись за губы. Обветренные, немного искусанные, в уголке есть маленькая ранка, почти зажившая. Антон обводит их взглядом, видя, как Арсений невольно проходится по ним языком, ощутив сухость, не знает, что и одноклассник замер на его губах.       Все еще крепкая хватка Антона исчезает, и рука ложится на шею, большим пальцем оглаживая щеку, нерешительно меняя положение. Арсений вздрагивает, не ожидая, а после сам тянется, опуская ладони на чужую талию, боясь этим оттолкнуть. «Ты должен сделать этот шаг», — говорит взглядом Попов.       И Шастун понимает, что может. Сокращает расстояние, неумело накрывая чужие губы, касается, но не больше. Пытается вложить в поцелуй те чувства, что за долю секунды его охватили, что испытывал он раньше, начиная с ноября. Весь путь, всю маленькую, но значимую историю, делясь своей стороной, делясь собой.       Арсений не спешит резво отвечать, желая прочувствовать момент именно так, а после перехватывает нижнюю губу Антона, прикусывает, утягивая парня в более глубокий поцелуй, крепче сжимает талию, пальцами пройдясь перед этим между лопатками, вызывая мурашки по чужой коже. Целует смело, крепко, но стараясь не потерять ту изначальную нежность и трепет.       Они едва ли могут оторваться друг от друга, носом стягивают воздух, продолжая сменять один поцелуй другим. Шастун доверяет, позволяя Попову не детские движения, чувствует и покусывания, и чужой язык. По коридору разносятся причмокивания вместе с дыханием, что потяжелело у обоих, нарушая тишину квартиры. Руки гуляют по телу, сминая одежду, оставляя на ней явные складки, стягивают в кулаке, касаясь голой кожи, тут же осмеливаясь залезть под ткань. На шее каждого уже красуется пара укусов, оставленные в порыве, но забытые, стоило им вернуться к губам. Те припухли и покраснели, но они все стоят, касаются друг друга, не спеша и не намереваясь останавливаться.       Пальцы Антона пересчитывают ребра Арсения, заставляя того вздрогнуть. Он проходится ими, изучает спину, запоминает, обводит отдельные участки кожи, прижимает к себе, слыша в ответ вздох. Его утягивают в долгий поцелуй, ладонями поглаживая бока, осмеливаясь спустить и ниже, пока воздуха не становиться мало.       Попов отрывается от чужих губ, головой утыкаясь в изгиб шеи Антона. Он улыбается, не зная, что и Шастун счастливо растягивает губы, закрывая глаза. Его укутывают в объятия, позволяя вдыхать запах одежды и пальцами проходится по ткани, забыв обо всем, находясь лишь в этом моменте, лишь сейчас.       Антон чувствует легкие нежные касания, дыхание, что щекочет, зарывается носом в темные волосы. Все чувства — потом, как и разговоры, и мысли. Он может думать лишь о том, что хочет продлить этот момент, заставляя себя запомнить все, снять на пленку, чтобы потом смотреть и вспоминать.       Оказывается, нужно было сделать так мало, что забыться и почувствовать легкость, что долго еще не отпустит.

***

      За окном поздний вечер, на улице тишина, ни гуляющих детей, кричащих и радостно и громко беседующих, ни подростков с их смехом и музыкой, ни машин, скрипящими шинами, проезжающих во дворах. В теплом свете фонарей было видно снежинки, крупными хлопьями оседающие на землю, покрывающие деревья, скамьи и тротуары. Тихо и спокойно. В квартире в своей комнате уже легли родители Арсения, до этого накормивших подростков и выслушав по собственному требованию их рассказы. Привычное гудение холодильника и тиканье часов в комнате, едва слышимые и уютно вписывающиеся в эту атмосферу, осмеливались нарушить тишину.       Приняв душ и переодевшись сразу в спальную одежду, Попов сменил линзы на очки и устроился на кровати, лежа поверх одеяла. Он просматривал ленту в телефоне, слыша, как шумит вода в ванной, в которой сейчас находился Антон. От этой мысли становилось тепло, на губах тут же расцветала улыбка, которую сложно побороть, и в принципе не хотелось.       Дверь открылась, и в комнату вошел Шастун. Часть не его футболки прилипла к телу, намокнув в месте, где он плохо прошелся полотенцем, волосы были влажными и от того послушно ложились на бок. В его руках была сложенная одежда, в которой он щеголял вечером в школе, не сказать, что аккуратно сложенная, но и не то, чтобы мятая. Парень отложил ее на свободный стул, не удосужившись уточнить у Арсения, проверил телефон, отстранено покачал головой, то ли ничего не увидев, что хотел, то ли наоборот, получив неприятное уведомление, отложил устройство куда подальше и плюхнулся на кровать, заставляя Попова немного подпрыгнуть на запружинившем матраце. Взглядом замер на очках, явно не на глазах, ухмыльнулся своим мыслям, затем устроился поудобнее, развалившись на кровати.       Арсений и сам последовал примеру, отложив телефон, теперь наблюдая за парнем, что прикрыл глаза, слабо улыбаясь. Его веки подрагивали, красивые тени ложились на лицо — комната была освещена лишь настольной лампой. Попов придвинулся ближе, ловя себя на мысли, что сейчас смело может сделать то, что хотелось давно: он провел пальцами по волосам, зарываясь, расчесывая. Антон открыл глаза, не ожидав столь приятных действий, с хитринкой смотря на одноклассника.       Сказать хотелось много. Да и нужно это больше было. Расставить все по местам, обсудить, обозначить, ответить на вопросы друг друга. И тянуть больше не было желания, и так долго держали все по отдельности, в себе. На язык просилось столько слов, столько фраз и мыслей, заставляя растеряться на пару мгновений. Каждого. — Мы же теперь… — попытался начать Арсений, тут же терпя крах, не то не осмеливаясь, не то не веря, что такое можно сказать теперь вслух. — Да, — не дождавшись продолжения, ответил Антон, поняв суть вопроса.       Без всяких прелюдий сейчас, не законченная фраза и твердый ответ, заставляющие расплыться в улыбке с трепетом сердца.       Попов провел по волосам пальцами, после становясь намного серьёзнее, приподнимаясь и садясь на кровати, облокотившись о спинку. Шастун почувствовал его перемну настроения, заметил исчезнувшую улыбку, настораживаясь и готовясь к более серьезному и осмысленному разговору. Может, он и преувеличивает, но сейчас это не помешает. — Только я не хочу, чтобы ты молчал, — сказал Арсений, поправляя очки, — Не в том смысле, чтобы ты тараторил без умолку и рассказывал все, что на духу, но не скрывал слишком много, — на последнем он сделал особый акцент, говоря этим, что самое важное для них или конкретно для Шастуна озвучено должно быть, а самое сокровенное — нет. — Так будет легче, наверное.       Антон не мог подобрать слов, глазами выискивал что-то на чужом полюбившимся лице, а после придвинулся ближе, нерешительно ложась на колени. Он задумался, в голове что-то решая, вспоминая, споря сам с собой, даже пытаясь распутать клубок чувств, что полностью не получалось никогда. От него ждали ответа, весьма простого, а его молчание могло быть растолковано совершенно иначе, но Арсений терпеливо ждал, вновь погрузив пальцы в светлые влажные волосы, поглаживая. — Ты прав, но обещать я не могу, — честно ответил Антон. Сейчас врать бессмысленно, раз они хотят прийти к чему-то важному, общему для них обоих, — Могу сказать, что постараюсь, но право на ошибку я ведь имею? — последнее сказал чтоб отшутиться, убрать серьезность, словно решается в данный момент все. Может, так и есть, но это ощущение начинало давить.       Попов тихо и коротко рассмеялся, щелкая Шастуна по носу. — Имеешь, конечно, — ответил голосом, пропитанным улыбкой.       Они замолчали, осмысливая все еще то, что происходило. — Странно это, — подал голос Антон, перехватывая одну руку Попова, своими пальцами проходясь по чужим, — И Дима, и Сережа, — Арсению было сложно понять ход его мыслей, не улавливая до конца смысл, — И ты, — последнее уже сказано, смотря прямо в глаза.       Откровение не дано каждому человеку. А Шастуну тем более. Но в определенные моменты он мог понять, кому и когда стоит выкладывать себя, запутавшегося и нерешительного. И стоило это показать сразу, хотелось показать сейчас. — Ты о чем? — решается уточнить Попов, наблюдая, как его рука покоиться в чужой. — Не было у меня никого, — выдохнул Антон, а после рассмеялся, поняв, как драматично, и от того забавно это прозвучало. — Я к тому, что сейчас появились вы трое и… Я не меняюсь, но все же… — парень терялся, желая сказать максимально честно и понятно, но чувствовал, как у него не получается, — Вы помогаете во мне открыть… меня, получается, — он вновь улыбнулся.       Про себя Арсений повторил этот сбивчивый короткий монолог, теперь сумев разобрать и уловить мысль, что хотели до него донести. Он закусил губу, подбирая слова, осторожные, но такие же честные, как и услышал до этого. — Тебе это не в новинку, — скорее утвердительно, чем вопросительно, произнёс Шастун, так и не дождавшись ответа. — Верно. Но все же сейчас по другому.       Чей-то из их телефонов загорелся, получив сообщение и вскоре погас, оставив лишь маленький огонек, не различимый уже в полумраке. — Ты влюблялся? — спросил Антон, смотря в темные глаза.       И как ему не ответить? — Да, пару лет назад, — улыбка, не грустная, лишь наполненная воспоминаниями того времени.       Почему именно это спросил Антон — не понятно. Он не задал последующих вопросов, не сказал что-то в целом, не отобразил эмоций, лишь чуть нахмурил брови, но больше от собственных мыслей и размышлений, что не были связаны с полученным ответом.       Время идет, поздний вечер перетекает в ночь, а лечь они не хотят, все сидят, молчат, но вместе. Вслушиваются в ту тишину, что создали сами, собираясь с новыми мыслями. — Не верится, — озвучил общие чувства Арсений.       Антон утвердительно замычал, после усмехнувшись. — Который раз я в твоей квартире? — спрашивает, но толком не выдерживает паузу, продолжая. — Спонтанно, но каждый раз словно новый этап: знакомство, сближение, появление нас. — Сегодня не спонтанно, — отвечает Попов, забавляясь с непонимающего выражения лица Шастуна. — Сегодня я все запланировал.       Одноклассник издал непонятный звук, смесь понимания и удовлетворения. Сегодняшний день Арсений решил продлить, заранее не остановившись на одной вечеринке. И теперь парень осознает, что в этой квартире ему легче: снять маски проще и кажется более правильным, чем где-либо еще. Все здесь было пропитано тем, что давно потеряло смысл и понятие в его голове — домом. А ведь он действительно в людях. — А как же квартира Димы? — поинтересовался Попов. — Там тоже был… — он задумался, подбирая правильные слова, — определенный этап. — Не напоминай! — воскликнул Антон, прикрывая глаза, перед которыми всплыло воспоминание. — Там все по другому было. Кстати, представь, как Позов обрадуется, — веселясь, произнес он. — И Матвиенко. А вдруг они поспорили?       Последнее потонуло в дружном смехе, тихом, все же почти ночь, разносящимся по комнате, оставаясь лишь в ней. — Не думаю, хотя они могут, — все еще широко улыбаясь, ответил Попов. — Ну, мы же не давали им много поводов, — Шастун явно расслабился окончательно, судя и по интонации, и как он елозит на коленях, в попытках устроиться поудобнее. — Действительно, — фыркнул Арсений. — Ты мои толстовки почаще носи, точно не поймут.       Антон вспомнил ту уютную темно-зеленую толстовку, что не была такой балахонистой, к которой он привык, но пахнущей сладковатым запахом и уютной. Вспомнил, как на следующий день Попов передал ему пакет с его одеждой, под вопросительные и любопытные взгляды друзей. Они еле отбились от расспросов, не понимая, почему не додумались заняться этим после школы, зайдя к Арсению домой. — А мне понравилось. Я еще одну возьму? — позволил себе понаглеть Шастун. — Если взамен отдашь свою.       Пальцы Попова оторвались от волос, переместившись на скулу, пройдясь невесомо по губам, скользнув по шее, остановившись на ключицах. Другая рука все еще была в плену Антона, покоилась в чужих ладонях, шершавых и чуть влажных.       Шастун выпустил ее, приподнимаясь, тем самым приблизившись к лицу Арсения. Его дыхание коснулось чужих губ, щекоча и дразня, взгляд гипнотизировал их, пристальный, темный во всех смыслах. Он выжидал, сгорая от желания сократить расстояние.       Арсений слабо ухмыльнулся, завороженный таким действием, не стал ждать, накрывая чужие губы. Нежно и осторожно, не спеша оттягивая их, прикусывая и проходясь языком. Короткие поцелуи, каждый из которых пророчил быть последним, но не проходило и секунды, как парни соприкасались губами вновь. Более спокойные, не торопящиеся, но все такие же ненасытные. И им не надо ждать мелкого повода, чтобы просто коснуться, они могут захотеть и поцеловать, и обнять, и сказать, получая ответ и внимание. И взгляд, что давно был особенным, стоило появиться в поле зрения или воспоминании. — Надо спать, — прошептал в перерыве Попов, тут же ощущая чужой вкус. — Если сможем… — пытается ответить Антон.       Оторваться и легко, и сложно. Просто залезть под одеяло, не увеличивая пространства между собой, но те секунды, что будут порознь, представлялись трудными. Странно это, когда умом понимаешь все: абсурд, глупость и бессмысленность, но тело и сердце остаются при своем мнении.       И все же Арсению удается вырваться, выключить свет, снять очки, накрыть их одеялом, лечь на свои подушки, а после вновь касаться. Движения все более ленивые, скорее сонные, прожитый день дает о себе знать, дискотека сказывается на Попове, что прыгал под музыку, и он тихо сообщает Антону, что они продолжат завтра. Так забавно, так в стиле подростков.       Шастун с лёгкой улыбкой чуть отодвигается, ложась больше на свою сторону, но продолжает смотреть в темноте на видневшийся силуэт, не ощущая такого сильного желания уснуть. Чувствует нежные поглаживания, отзываясь на них словно кот, чуть ли не мурча. — В прошлый раз я так сделать не мог, — прошептал Арсений, убирая ладонь. — Почему? — и в голосе слышится хитрость, — Ты так и сделал, я помню.       Попов хмурится, не понимая, а после его осеняет. Он смущается, отводя взгляд, что не виден во мраке, смотрит в сторону, не ожидая такого поворота. — Ты не спал? — Дремал.       Как будто есть разница.       Между ними сантиметров двадцать пустого пространства, которое заполняют переплетенными руками. Шастун долго лежит с открытыми глазами, не засыпая, слушая чужое размеренное дыхание, поглаживая костяшки ладони пальцами. Его наполняют чувства, только начавшие раскрываться и показывать себя, но одно определяется с легкостью.       Его наполняет спокойствие.