Грубость и мармеладные мишки

      Улица встретила двух парней сильным ветром, темнотой и гололедом. Народу было еще не очень много, оставляя дороги пустынными, а снег не протоптанным. Скользкие тротуары чуть поблескивали в желтом свете фонарей, отдавая кривыми бликами.       Они шли медленно, стараясь не упасть и идти по снегу, сходя с дорог, зная, что им хватит времени сделать крюк до школы, чтобы зайти к Антону домой. Их тихий разговор терялся в завываниях ветра и шуме проезжающий машин.       Шастун боялся. Он не потрудился даже написать пару слов маме, что не придет домой, но и с ее стороны не поступило ни звонка, ни сообщения. Однако столь напускное безразличие может обернуться ему после, и весьма в скором времени, довольно печально. Он не знал, чего ожидать: посмотрят ли на него косо или пройдутся по только начавшему заживать телу. И это порождало новый страх. Осознание, что парень столь трясется из-за неизвестных ему будущих действий, казалось бы, родного человека. Именно такая формулировка проскакивала в его голове каждый день по нескольку раз, заставляя глаза пощипывать.       — Ты уверен, что тебе не надо отлежаться дома? — взволнованно спрашивает Арсений, перебивая себя, отвлекая Антона от собственных мыслей.       — Да. Лучше пойти, правда, — отвечает, не зная, а стоит ли вообще идти в этот «дом».       Попов хмуро посмотрел на Шастуна, но ничего не сказал, переводя тему. Одноклассник с облегчением стал слушать мягкий голос, повествующий о чем-то, упустив самое начало и теперь не понимая, к чему столько эпитетов и восторга. Но это лучше, чем грузить себя или других. Намного лучше.       Дорога сменилась переулками и дворами. Антон шел уже чуть спереди, идя по привычке, не задумываясь, зная каждую лавочку и заборчик. Они остановились возле одного из подъездов, коих не то, что в районе, а по всей России тысячи, и не отличаются ничем друг от друга. Арсений с удивлением замер, не понимая, почему стоят на холоде.       — Давай подождем где-нибудь до… — Антон потянулся к телефону, смотря на время, — двадцать минут нужно подождать, — в итоге говорит он, уходя в сторону площадок.       — Что? Зачем? — спешит за ним Попов, ничего не понимая.       Шастун лишь качает головой, не зная, как рассказать и стоит ли.       Площадка стандартная для дворов: качели, карусель да горки. Покрытие спрятано под снегом, как и песочница. Антон идет к качелям, которых здесь несколько, выбирая большие, похожие на лавку на поручнях. Скорее даже бежит, не замечая за собой столь быстрого шага. Шастун почти подходит к ним, но тут поскальзывается, падая и ударяясь неприятно спиной. Тишину улицы, не до конца проснувшейся, нарушает поток матов, довольно громким голосом.       Арсений тут же оказывается рядом, протягивая руку и помогая встать.       — Новых травм захотел? — зло спрашивает, словно это вина Антона, что он упал, будто сам этого захотел. У Попова сердце быстрее бьется, а тело отпускает от первой волны испуга. — Прости, — тут же добавляет он совершенно другим голосом, таща за собой парня и усаживаясь на чертовы качели.       Сиденье холодное, покрытое корочкой льда, прутья ледяные и скрипят, когда одноклассники начинают медленно раскачиваться. Они кутаются в шарфы и воротники курток, прячут в карманах руки, что все равно мерзнут. Антон продолжает все сверяться с часами на телефоне, нервно поглядывая в сторону подъезда. Цифры на экране меняются неохотно, лениво исчезая и уступая другой, словно тоже еще не проснулись, как и многие в это зимние и морозное утро.       — Почему ты не зайдешь сейчас? — спрашивает Арсений, спустя минут десять тишины.       Шастун не оборачивается, продолжая смотреть в сторону окон, одно из которых все еще горит. В голове проносятся разные варианты, дай он более или менее честный ответ, и от этого ему еще сильнее не хочется говорить.       — Так надо и все, — грубо отвечает, показывая, что тема закрыта.       Попов только вздыхает.       — Если не хочешь говорить, то так и скажи.       Антон поворачивается, смотря в голубые глаза. Секунду он не понимает, а после старается спрятать свой взгляд где-нибудь, чтобы не чувствовать стыда.       — Я же пойму и так, и так, — продолжает одноклассник спокойным голосом.       Дверь одного из подъездов, под звук домофона, открывается и из нее выходит женщина, поправляя сумку на плече и кутаясь в куртку. Шастун провожает ее взглядом и, как только та скрывается за поворотом, вскакивает, жестом показывая Арсению идти за ним.       Они поднимаются по лестнице. Антон перешагивает сразу через несколько ступенек, не желая даже обернуться и посмотреть, успевает ли за ним Попов. Остановившись на одном из этажей возле ближней двери, парень достает ключи и проворачивает один из них в замке несколько раз.       — Заходи, я сейчас, — бросает Антон, снимая куртку и обувь.       Арсений расстёгивается, чтобы не стало после сильно жарко и оглядывается, когда Шастун скрывается за одной из дверей комнат, видимо, в свою. Перед ним предстает совершенно обычный коридор, отделанный в темных тонах на советский манер. Напротив входной двери висит календарь, шкаф, в котором хранится, наверное, уличная одежда, подставка для обуви, в основном женской, а кроссовки и ботинки, принадлежащие Шастуну, стоят рядом в углу. Попов замечает темный ламинат, узкий коридор, ведущий на кухню и к ванне, не освещенный сейчас.       — Готово, пошли, — выскакивает из своей комнаты Антон.       — Ты не переоделся? — спрашивает удивленно Арсений, замечая на однокласснике до сих пор свою одежду.       Шастун осматривает себя и поднимает голову, глядя на парня.       — Я как-то… не подумал, — тихо отвечает он.       — Да ладно уж. Просто мне казалось, что мы здесь не столько за учебниками, сколько ради одежды.       Антон лишь пожимает плечами и разворачивается, уходя в комнату.       — Джинсы переодену, а то эти коротковаты все-таки, — прежде, чем закрыть дверь, говорит Антон.       Долго ждать его не приходится. Уже в следующую минуту одноклассник выходит, держа в руках сложенные джинсы и оставаясь в чужой темно-зеленой толстовке, что так хорошо сочеталась с его глазами и светлыми волосами.       Попов убирает одежду в портфель и они выходят, тут же направляясь к школе. Времени достаточно, но Арсений все же торопит, оправдываясь холодом.

***

      Восьмой класс продолжал досматривать сны на своей первом уроке. Всего пара человек конспектировали, но стоило сказать, что это не обязательно, как и они положили головы на руку, поддерживая, и стараясь держать глаза открытыми.       Павел Алексеевич был с ними полностью солидарен. Ему не помогла кружка кофе дома и еще одна перед уроком. В классе стоял холод, плотно закрытые окна и дверь не помогали от него отгородиться. Оставалось лишь бороться со сном и продолжать вести урок. Время растягивалось, стрелки не спеша и тоже, кажется, сонно двигались на миллиметры, не желая, чтобы звонил звонок. Но тот, наконец-то, издал свой противный, бьющий по ушам шум, и восьмиклассники лениво встали, собираясь.       Павел Алексеевич проводил их взглядом, прощаясь с некоторыми, после закрыл лицо руками, начиная тереть глаза, надеясь, что это хоть как-то снимет сонное состояние. Мужчина убрал ненужные листы со стола, достал следующую лекцию, открыл презентацию на ноутбуке. На доске написал тему, выводя большими буквами слова. Мел неприятным осадком остался на пальцах, делая их сухими и белыми.       Кабинет стал потихоньку заполнять десятый класс. Одни заходили, тут же направляясь к партам, иные здоровались, выводя учителя из мыслей. В коридоре было шумно, видимо, сон одолевал учеников в основном лишь на уроках, а в классе лишь тихий гул голосов, очень часто прерываемый тишиной.       Вскоре кабинет заполнился, прозвенел звонок, от которого многие вздрогнули, выходя из дремы. Павел Алексеевич встал, оглядывая класс и цепляясь взглядом за первую парту. — А где Арсений? — тут же спрашивает он. — Я здесь, — слышится невозмутимый голос с дальнего конца класса.       Учитель поднимает голову, находя ученика за последней партой рядом с Шастуном. Попов сидит, чуть улыбаясь, как и Антон, смотря на мужчину, что недоумевал и не понимал, что Арсений делает так далеко. — Ты чего пересел? — не может никак справиться с эмоциями Павел Алексеевич. — Да захотелось. Мне вернуться на место? — задает встречный вопрос он, меняя взгляд на грустный. — Нет, сиди там, раз удобно.       Столь неожиданное привлечение к ученику стоило заканчивать, ведь остальные стали перешептываться, норовясь сорвать в дальнейшем урок, превращая эту ситуацию в сплетни. — Так, у нас новая тема урока, записываем…

***

      Дима и Сережа с удивлением замечают, как в класс заходят Антон с Арсением, светясь и разговаривая. Они вместе идут к последней парте за друзьями, устраиваясь за ней вдвоем, раскладывая свои вещи. Одноклассники хотят задать им тысячи и один вопрос, но начавшийся урок спасает парней от расспросов.       Стоит звонку оповестить о перемене, как друзья тут же оборачиваются, уже не слушая Павла Алексеевича. За сорок минут они так и не смогли сформулировать мысли и разгрести их, и те остались спутанным комком непонимания. — Ну говорите уже, чего молчите? — не выдерживает Антон, натягивая рукава худи на холодные пальцы.       Дима думает, какой вопрос будет легче: «раскрашенное» лицо и руки Шастуна или нахождение Арсения так близко? У Сережи в голове явно вопросы те же, и они еще несколько секунд молчат. — Два вопроса, — все же начинает говорить Позов, — Первый — вы встречаетесь? Второй — кто тебя так разукрасил? — последний был направлен лично Антону.       Попов и Шастун переглянулись, испуганные началом и взволнованные концом. Антон сильнее натянул рукава, скрывая ладони под темно-зеленой тканью, не столько, чтобы согреться, сколько скрыть руку в повязке и синяки на коже. Жаль, что и лицо нельзя так прикрыть, а лучше вообще уйти, сбежав от разговора. — Мы не встречаемся, — отвечает за двоих Шастун, скрещивая на груди руки и откидываясь на спинку стула. — А с лицом что? — спрашивает Сережа, приподнимаясь и протягивая руку к Антону, желая рассмотреть получше ушибы.       Шастун уворачивается от прикосновения, тряся головой, от чего челка сбивается. Он зло смотрит на друзей, поджимая губы. Лучше бы про них с Арсением спрашивали, чем про него одного лично. — Да чего прицепились, блять! — вскрикивает он. — Волнуемся, — сквозь зубы проговаривает Матвиенко, возвращаясь на свое место.       Настроение стремительно падает у всей четверки, скатываясь. И если вначале удивление было приятным, то сейчас Сережа и Дима чувствуют, как внутри растекается обида, неприятными щупальцами перекрывая другие эмоции. — Не стоит, — в тон ему отвечает Антон.       Арсений смотрит на парня немного испугано, бегая глазами, стараясь выхватить хоть что-то, чтобы его успокоить. Думает, как сгладить все углы сейчас, пока одноклассник не успел наломать дров. — Мы вчера поговорили, если вы об этом, — нерешительно говорит Попов, внимательно следя за Шастуном.       Дима быстро понимает, что делает Арсений, тут же подключаясь к нему, пока два дурака сидят и дуются друг на друга. Антон может вспылить без особой на то причины, просто услышав то, что ему не нравится, а Сережа ведется, не понимая, почему получает в ответ грубость, когда за кого-то переживает. — Значит, все прошло весьма хорошо? — вопрос риторический. Позов поглядывает и сам на Антона, боясь усугубить ситуацию. — Как видите, — Попов даже улыбается слегка.       На этом попытки завязать разговор заканчиваются. Два идиота так и сидят, зло смотря друг на друга.       Арсений не понимает. Он помнит Шастуна, что вчера заснул на его плече, позволял держать себя за руку, переплетя пальцы, заботиться, обрабатывать раны почти на всем теле. Антон быстро перестал отталкивать, почувствовав, что это бессмысленно и не нужно. Он открылся, честно говоря Попову о своих чувствах и переживаниях. Да даже утром одноклассник оставался таким. А сейчас сидит, скрестив на груди руки, отгораживаясь от всех, словно любое откровение повлечет за собой что-то невообразимо ужасное.       Шастун продолжает метать молнии, напрягая всех вокруг себя. Арсению хочется его успокоить, расслабить, чтобы он вспомнил, что перед ним не враги, а друзья, которые переживают и хотят заботятся, которым интересен он сам. Попов аккуратно накрывает ладонью его плечо, привлекая внимание, но Антон лишь дергается, сбрасывая руку. Попов удивленно смотрит, после отворачиваясь, садясь ровно за партой, глядя в спину Сереже и Диме, чувствуя обиду вместе с ними.       Он не уходит, в отличии от одноклассников, за что их не винит. Таскается за Шастуном, сидит с ним на уроках, но не разговаривает. Арсений с легкостью готов признаться, что элементарно боится оставить парня сейчас одного, но вместе с тем ждет, когда тот сделает хоть какие-то шаги. Вряд-ли это будут извинения, но что-то, что выдаст в нем раскаяние и сожаление, может быть стыд.       Как говорится, надежда умирает последней. Антон даже немного сторонился Попова, пусть и не избегает, и не прогоняет. Взгляд, что недавно смотрел по простому, честно и откровенно, заменился холодным и злым. Глаза стали казаться болотными, почти серыми, потеряв былую яркость и насыщенность. Дима 12:43 Что с Шастом?       Урок биологии нудный и неинтересный. Арсений с легкостью отвлекается, переключаясь на телефон, что лежал на парте экраном вверх, загоревшись, не издав ни звука, оповещая о пришедшем уведомлении. Попов переходит в диалог, тут же строча ответ.

Вы 12:44

Не знаю

      Видимо у Позова уже прошла первая волна обиды и непонимания, раз он начинает интересоваться, задавая бесполезные и глупые вопросы. Дима 12:44 Тогда будем разбираться. Сможешь задержать его возле школы?

Вы 12:45

Постараюсь

      Арсений глядит на Антона, что с пустым взглядом смотрел вперед. Руки в карманах толстовки, накинутый капюшон, на который недовольно косятся учителя. Его позу нельзя назвать расслабленной или напряженной, или задумчивой. Она такая же пустая, как и взгляд, навевающий грусть. От такого вида парня внутри что-то сжимается, ломая образ, будто тот ничего не чувствует и ни о чем не жалеет. Он так же переживает, пусть и по своему, не понимая, как донести это до людей, и то ли не желая, то ли не смея показать им.       В голове Попова проносится забавное: «Дубль два», — что никак не связывалось сейчас с серьезностью и обеспокоенностью. Он нерешительно кладет ладонь на чужое колено, чуть сжимая и поглаживая большим пальцем. В ответ нет никакой реакции, и Арсений не знает, что было бы лучше: если бы Антон вновь дернулся или хотя бы посмотрел. Но пока он разрешает, подпускает, Попов готов молчать в ответ, оказываясь все же немного, но ближе.       Оставшиеся уроки прошли так же, как и первый, и четвертый, и седьмой. Нудно, скучно и сонно. И в этом нет вины учителей, что не смогли подготовить интересный материал, или учеников, что слишком обленились. Но весь день не складывался, заставляя зевать, зябнуть, сбивая мысли в непонятную кучу. Перемены проходили мимо, не принося радости, лишь информируя, что время сменить кабинет и учебники. Даже звонок с последнего урока не принес обычную облегченность, воспоминаний о горячем обеде, оставленным и приготовленным мамой, теплой и уютной квартире, дурацких носочках, что греют ноги после холодной улицы и душу нелепым, но милым и забавным рисунком.       Стараясь поспеть за Антоном и не дать ему уйти, Арсений ускоряет шаг, наваливаясь на входную дверь, чтобы та открылась. Мороз тут же кусает щеки, мерзнут руки без перчаток, глаза болят от яркого света, что отражает снег. Попов почти бежит за Шастуном, нагоняя его уже за территорией школы, окликая и прося остановиться. К его удивлению и оправданной надежде, одноклассник разворачивается, ожидая.       — Чего тебе? — спрашивает он, смотря недовольно.       — Просто подожди Диму и Сережу, пожалуйста, — просит Арсений, цепляясь красными от холода пальцами за ткань надутой куртки.       — Нахера? Чтобы меня своей ебаной заботой окружали?       Попов оглядывается, стараясь найти друзей, но тех до сих пор не видно. Уходили почти вместе, а сейчас где-то застряли. Он смотрит на злое лицо, нахмуренные брови, и как же ему хочется все это стереть и заменить искренней улыбкой, которую так редко дается увидеть.       — Ты же мне позволяешь, почему и им нельзя? — в ответ задает вопрос Арсений, смотря во все глаза.       Ответа он не получает. Только усмирённый пыл, что почти исчезает, оставляя растерянность и досаду. В Антона врезаются чужие слова, заставляя всерьез задуматься. И правда, почему одному человеку он может позволить быть ближе, а другим, которые заслуживают такого же уровня честности и доверия — нет?       Парни слышат шаги, тут же обращая свое внимание на одноклассников, что явно спешили, почти перейдя на бег, чтобы быстрее оказаться рядом с друзьями. Сережа не менее недовольный, чем сам Шастун пару минут назад, а Дима успокоился, готовый воззвать к разуму Антона.       — Идем ко мне, — бросает Позов, направляясь в сторону своего дома.       — Нет, — тут же отвечает Шастун.       Помнит он, чем все закончилось в прошлый раз и повтора ему не надо. Все эти мысли, непонимания, копания в себе, потерянность, доводящие до бешенства и бессилия. Вся эта помощь, мнимая переживанием, ему не помогает, ухудшая то, что и так едва держится.       — А я и не спрашивал, — останавливается Дима, смиряя одноклассника взглядом.       — Да что сложного, в конце-то концов? — не выдерживает Сережа, повышая голос.       Антон переводит свой взгляд на него, темнеющий и наливающийся яростью. Хмурится, сжимая кулаки в карманах куртки, недовольно кривит губы.       — Не хочется мне как-то, знаешь, — отвечает он тоже не тихо, подходя к однокласснику, нависая над ним, пользуясь своим преимуществом в росте. — Слушать ваши просьбы все рассказать? А мне нечего. Желания особо нет, — едко продолжает, выплевывая слова, пропитанные насквозь ядом.       Матвиенко смотрит на него, задрав голову, а после замахивается, кулаком приходясь по лицу. Антон отшатывается, держась за разбитую по новой губу, оставляющей на руке следы крови, размазанной по подбородку. Смотрит на пальцы секунду, тут же переводя взгляд на друга, смотрящего на него со злостью, замахиваясь и приближаясь сам. Дима и Арсений тут же подбегают, хватая парней и оттаскивая их друг от друга. Попов сильно толкает Шастуна, от чего тот падает в снег, с удивлением и раздражением смотря на него. Позов же просто держит Матвиенко.       — Охренели совсем? — спрашивает, хоть и не ждет ответа Дима.       Сережа сбрасывает с себя его руки, вырываясь из хватки. Одноклассник его отпускает, убедившись, что тот не побежит добивать Антона, внимательно следя за ними из-за очков, стекла которых отражают свет.       Арсений опускается рядом с Шастуном, роясь в собственном рюкзаке, надеясь найти в нем упаковку салфеток. Отыскав ее, он вытягивает одну, прикладывая к чужой губе. Волнение снова прошибает тело, не сильное, но заставляющее сердце ускорить ритм. К этому чувству он все никак не может привыкнуть, словно не научился ни на вчерашнем, ни за прошедшие недели.       — Отъебись, — сквозь зубы проговаривает Антон, забирая салфетку из чужих рук.       Попов переглядывается с Димой и немного успокоившимся уже Матвиенко, не зная, что делать дальше. Они смотрят на Шастуна, отгораживающегося от них всеми способами, не думая о последствиях, словно не дорожит. И если Сережа ведется и бесится, то Арсений не верит, зная, что внутри одноклассник переживает тысячу и одну эмоцию, возможно даже запутываясь, но молча старается разобраться, либо забивая на все, оставляя так, как есть. А он не может сидеть и наблюдать. Не сейчас, когда между ними стало все так понятно и честно, когда смог увидеть его без маски грубости и отчужденности, излучающего спокойствие, а не раздражение.       — Нам не нужно рассказывать что-то, Шаст, — говорит Дима, подходя ближе и садясь рядом на холодный снег. — Нам важно, чтобы ты просто не закрывался. Если плохо то скажи, не обязательно со всеми причинами. Как бы не было интересно и любопытно, мы сможем понять и принять. Не всегда мысли собираются в правильную кучу.       Антон ничего не говорит, пряча взгляд. Он убирает салфетку, что пропиталась его кровью, от губы, теперь теребя ее в руках. Ему холодно и больно, не зажившее еще тело ощутимо ударилось о твердый снег, посылая сигналы с просьбой пощадить его хоть какое-то время.       Внутри Шастуна бушевал ураган. Все противоречия вспылили, эмоции и чувства, смешиваясь и споря, все мысли и размышления, что не отпускали уже долгое время. Сплошной ком чего-то непонятного.       С детства он помнил, что честность не нужна, что забота — это иллюзия, которая быстро исчезнет, что правда ничего не стоит, а собственные слова — пустой звук, зря потраченный воздух. И как бы в начале все не выглядело, итог окажется совершенно другим.       Но то было в детстве. Может, пора оставить все именно там и не трогать? Попробовать, даже не снова, ведь сейчас все по другому. Не могут же люди, тем более подростки, столько носиться за кем-то для собственной выгоды? А для чужой?       Антон понимает, что запутывается больше. Ему ничего не остается, кроме как начать говорить, иначе в один момент перестанет понимать себя окончательно. Шастун смотрит на друзей и его бьет осознанием, что они именно друзья. Люди, о которых смотрел фильмы и слышал от других. Они олицетворение доверия и заботы, то, чего он так сторонился. Дима и Сережа именно такие, и чтобы он не говорил вслух, про себя признает, что без их нечастых, но упорных разговоров, было бы тяжелее. Сильнее или нет — неважно, но в них парень нуждался, впрочем, как и любой другой человек. Ты можешь быть одиноким, можешь уметь быть одиноким и понимать, что ты счастлив и это будет не ложь, вот только в определенный момент тебе потребуется, чтобы кто-то был рядом, находился не в голове, а по настоящему касался руки, успокаивая, или слушая.       Шастун переводит взгляд на Арсения, что все так же сидит рядом. У него терпения еще больше, чем у одноклассников. Они тем более не друзья, как бы Антону не хотелось его так назвать, но тянет их друг к другу совершенно иначе. И он тоже — о доверии, заботе, вот только еще и о любви. Той самой, что сносит голову, что толкает на разные поступки, ради которой хочется и готов меняться.       Они все втроем ему так нужны. А Антон их отталкивает, потому что боится. Но ведь без этого никак, ему стоит сделать самому шаг навстречу, а не назад. Ведь там ничего нет.       — Пойдем к тебе, Дим, — говорит Шастун, поднимаясь и поправляя куртку и рюкзак на плече. — Тебя же хрен переспоришь, — добавляет он с улыбкой.