Мотылёк на ладони

— Мне Юнхо мопед пообещал, когда вырасту. Жалко, что не сейчас, он бы мне сейчас пригодился. Но Юнхо сказал, что мне для этого надо будет экзамены сдать и документы получить. Это очень долго, — вздох, — но я подожду. На столе — бумажная флотилия в лучах весны, десяток жвачек и стаканчики с лимонадом. Дополнением — распахнутое окно, уличный гомон и суть ленивого кота в подкорке. — У тебя же роликовые коньки были, разве нет? Потягивается, сцепляя пальцы, а после кладёт голову на столешницу, зевая. Юнхо затерялся по пути в туалет, а потому они тут вдвоём. Чонхо смотрит снисходительно. — Я на коньках никого покатать не могу, хён. — Ааа! Ёсана распирает счастливое понимание, и пальцы тянутся ущипнуть пухлую щёчку. — Девчонок будешь катать? Мелкий фырчит. Такой забавный, на медвежонка похож, и душу затапливает теплотой. Был бы младший братишка — непременно такой, деловой и как будто всё-всё понимающий, пусть и только восемь исполнилось. — И девчонок, и тебя буду, а то Юнхо говорит, что ты вечно опаздываешь, — деловито отвечает тот. Ёсан смеётся, очарованный детской открытостью, шебуршит пятернёй чужие волосы. — Значит, буду ждать, когда ты подрастёшь.

***

Позднее лето затапливает солнечным морем. Ёсан распахивает окно, жмурится, высовывая голову. — Пойдём гулять! — объявляет он — ставит перед фактом. — В парк хочу, ещё по набережной прогуляться и мороженого поесть. На работе взял выходные, а иначе извёлся бы весь, опасаясь, что этот неугомонный сорвётся и отправится навёрстывать пропущенное. Ёсан уверен, что тот может, и даже Юнхо не остановит. Упёртый, напролом прущий к собственной цели. Ничего, и с этим справится. Набраться терпения — и в путь. — Ты красивый, — со стороны. — Что? В груди — восторг бездоннее неба, и страшно в нём утонуть: риск захлебнуться осознанием, что твой парень выглядит на четырнадцать при своих двадцати трёх, а сам отмечаешь каждый намёк на морщинку. Закрашиваешь волосы, ухаживаешь со всей тщательностью за кожей и боишься выглядеть старше — с каждым годом усиливающееся чувство. Но когда в глазах Чонхо — обожание, триггер оставляет, пусть и временно, даря относительный покой. — Красивый, говорю. Он подпирает голову рукой, наверняка сетуя на то, что его любимый человек, как обычно, непонятлив. На столе — бумажные салфетки в подставке, похожей на кораблик, цветные конфеты и стаканы с лимонадом. Желание остаться в сейчас, никуда не убегать за временем — непозволительно стремительным. Взрослеть так болезненно и неприятно. — Ага, а ты ради моей красоты пал тут смертью безумца. Воспоминания недельной давности слишком яркие, отзываются ноющей болью в подреберье. Чонхо вздыхает, трёт пальцем над переносицей. — Я больше не буду, — а перед глазами тот самый ребёнок лет пятнадцать назад. Ёсан присаживается напротив, протягивает руку, чтобы схватить за щёку. — Я тебе и не позволю, мелочь! Будешь старших слушаться и головой думать. — А чем я думаю? — Мне вот тоже было бы интересно, знаешь ли! — и, не удержавшись, щёлкает засранца по носу, пока в крови раскалённым металлом — лето.

***

Опаздывает. Опять, и за столько лет редко собирался вовремя. Что поделать, если внутренний кот против ранних подъёмов? Ему бы поваляться, погреться и помурчать, а не сидеть в университете, умирая под лавиной знаний. — Эй, хён! Ёсан резко тормозит: Чонхо машет, сидя за рулём мопеда. В руке — шлем, потому что пренебрегать безопасностью — нонсенс. — Садись! — кивает на свободное место позади. Может, это порыв, или весна в лёгких подснежники пустила, и Ёсан, перекидывая ногу через сиденье, чмокает спасителя в щёку. Чонхо замирает: наверное, пытается осознать произошедшее. — На, — спустя несколько секунд, хрипло, протягивая сумку и не оборачиваясь, — там шлем, надень. Через пару поездок на ремешке теперь уже его шлема — белым маркером сердечко. А через месяц — дополненное «Ё + Чон». — Банально, — фырчит Чонхо. Который и написал.