I'll Play God

Он видел сон. Долгий, яркий сон. Он видел тысячу таких же снов. Он видел сны, в которых был водой и видел сны, в которых был огнем. Он плавал в бесчисленном потоке рыб от опасного хищника - это был их общий разум, и в нем было до глупого легко потерять себя и свои мысли. Он был пожаром, поглощающим вселенные. И маленькой искрой, растаявшей в холодном воздухе. Он видел сны, в которых был един с ветром, и ветер забирался ему под кожу, заменяя кровь и необходимость дышать. Он был ветром. И он летал. Он видел сны в которых летал и видел сны, в которых падал. Но, рано или поздно, приходится проснуться.

…

Кто он?

***

Всё было как обычно — он открывал глаза слепым котенком, чувствуя лишь тяжесть собственных ног. И это придавало ему стимул жить. И именно поэтому он чувствовал себя живым. Он поднимался на ноги в горячем бреду и с ужасной головной болью, вымещавшей из его головы все мысли. Он не помнил ничего — ни собственного имени, ни своего прошлого. Но почему-то ощущал это обыденностью. Ведь это ей и было. Он шел вперед, потому что это было смыслом всех его прошлых тысячей жизней, и только твердая поверхность под ногами была его вечным спутником. Он шел вперед, не разбирая цветов и запахов, пока впервые не почувствовал голод. Это была его первая мысль — охота. И позже он чувствовал под своими пальцами короткую шерсть, когда обвивал пальцами шею серого животного перед собой. Почему-то он чувствовал скорбь. Но еще больше он хотел есть. Он забирал жизни, не понимая этого. А потом он почувствовал на своих пальцах влагу. Это напомнило его туманному сознанию, что такое вода. Он вспомнил ее холод на своих губах и теле. Он принял это как должное и пошел дальше, впервые напившись. Когда его взгляд впервые прояснился, он шел сквозь густой лес, пока не увидел выглядывавший из-за резких очертаний гор дым. Он вспомнил что это такое. Он вспомнил тепло костра и ожоги на пальцах, расцарапанные запястья и манящее движение лавовых рек. И что-то на задворках сознания прошептало ему, что-то подтолкнуло в спину:

“Иди”, — сказало оно.

И он пошел. Он шел долго и упорно, пробираясь сквозь колючие кусты ежевики и оставляя клочки одежды на липких, пахучих лозах хмеля, пока не нашел это. Это был дом. Это был дом, понял он. И именно тогда он почувствовал ветер в своих волосах. И именно тогда он почувствовал холод на кончиках пальцев. Он неуверенно моргнул, будто попытался впервые взвесить что-то в своей уставшей и полупустой голове, но дождевые тучи, сгущавшиеся над его головой, были больше склонны к тому, чтобы он постучал в дверь. Это была мышечная память, которой он почему-то придал значение. Он робкими и неуверенными шагами подобрался к двери, игнорируя напряженный в тот момент силуэт у окна. Его худая — он впервые подумал о том, как же много дней он не ел — рука вытянулась, едва касаясь костяшками пальцев досок, приколоченных к массивной двери, прежде чем она с шумом открылась и впустила в себя поток холодного воздуха. Он почти испуганно, но всё еще заторможено одёрнул руку, и только потом его лицо опалило жаркое тепло от громадного каменного камина, расположенного в другом конце комнаты. Прежде чем он успел подумать, перед его лицом вырос силуэт человека. Это был высокий мужчина с высоко поднятой головой, горбатым носом и бледной кожей неприятного грязно-розового цвета. Он почему-то подумал, что это некромант. Он не знал, что такое некромант. И человек перед ним не дал ему шансов на раздумья, громким и властным голосом требовательно спросив: — Кто такой? Он не знал, кто он. Но кто-то в его голове зашептался тысячами разных голосов и каждый из них не был похож на то, что он слышал в своей жизни. Они были хором. Они были вселенной. Они были смыслом, и он верил этому смыслу, так что зашептал вместе с ними, став на одно мгновение частью этого хора. Он верил им и они затихли, когда его губы произнесли слова, как истинно святую молитву. — Лололошка. – Реакцией человека перед ним стала приподнятая густая бровь. Он знал, что должен говорить и заговорил как раскаявшийся грешник. — Я не местный… Я заблудился, сир, прошу вас… (И от полноты его речи у него начала кружиться голова. А может в этом был замешан преследовавший его голод последние сутки.) — Возьмете на ночлег? Он неуверенно улыбнулся и покачался на пятках, пока человек перед ним пронзительно и ужасно затянуто молчал. А потом его губы дрогнули и с них посыпались басистые слова человека, приговорившего преступника к смертной казни. И, наверняка, не в первый раз. — Проходи, Ло-ло… парень. Лололошка одним быстрым движением прошмыгивает в дом, огибая человека под самым боком. Его усталые азуритовые глаза скользят по пространству помещения рвано и неловко, пока боковым зрением он не замечает, как человек идет вдоль стены с неопределенным выражением лица. Парень замирает, когда серые глаза впиваются в его фигуру и неловко отворачивается, неожиданно для себя осознав, каким увлекательным может оказаться облизывающий стенки камина огонь. — Располагайся наверху, приятель, - бесстрастно ведет плечом человек, присаживаясь за деревянный стул. Ножки стула скрипят под его весом, и он закидывает ногу на ногу. Лололошка кивает, едва наклонив голову. — Спасибо Вам. На втором этаже действительно можно уснуть — он не знает что такое кровать, но сеновал, впивающийся в спину, с какой бы стороны он ни лег, воспринимается как нечто родное и обычное. Он устраивается максимально удобно для себя, чтобы потом провалиться в бесстрастный черный сон. (Он слышит, как глубоко в прошлой жизни его зовут по имени и этот звук вибрирует в его голове, когда ее пронзает острая боль. Она резонирует в черепной коробке и опускается по позвоночнику к ребрам, рассыпаясь колючим эхом в легких. Он беззвучно выдыхает своё имя в пустоту, прежде чем снова начать падать.) Просыпается Лололошка от резкой головной боли. Он вскрикивает, когда падает с сеновала на деревянный пол. И доски скрипят под его весом. Боль намеренно усиливается. Он слезает с лестницы с недовольным хрипом, где его застает всё тот же человек, кажется, прилипший к стене. Когда Лололошка видит его, он думает о том, что старик прирос к креслу и провел там всю ночь, а потом глупо улыбается этой мысли. — Я не удивлен, что ты так рано проснулся, – поднимает голову человек и улыбается. – Всю ночь был ужасный ливень, приятель, и так неожиданно появилось солнце. Болит голова? — Болит, мистер… – Лололошка щурится, честно признаваясь в боли и потирая голову. Он не думал, то голова у него болела по причине погоды, но вряд ли стал бы об этом говорить. — Альстрёмер. Меня зовут Альстрёмер. — Оу, да… Спасибо вам. — Не за что, парень. Ты уже собрался уходить? – он поднимается с кресла и легким броском руки отпирает дверь. Лололошка удивленно моргает, но старается выглядеть естественно, когда, кажется, волшебник смотрит на него с ничего не выражающим лицом. На секунду он задумывается, не жаль ли ему человека-отшельника, живущего в полном одиночестве. Но он не позволяет этой мысли загореться в голове глупой скорбью и улыбается слишком виновато для кого-то, кто заблудился буквально прошлой ночью: — Да, ухожу уже. Спасибо за ночлег, сир. Мне еще… искать дорогу домой. — А точно дорогу? – Вопрос человека застает его врасплох и он замирает, удивленно покосившись на старика. И его ничего не выражающие серые глаза, направленные на книгу в руках, беззвучно говорят Лололошке, что ему послышалось. (Но он всё равно задается вопросом, что он тут ищет.)

***

Когда утренняя бодрость проникает и в его разум вместе с холодным северным ветром, Лололошка вдохновлённо смотрит на огромный водопад, шумящий на вершине кремневой горы, заточенной острыми зубчатыми пиками, о которые взгляд, весьма вероятно, мог бы порезаться. Там наверняка есть много рыбы. И он идет туда. По дороге он собирает немного веток и камней, чтобы разжечь костер. И это приключение могло бы закончиться здесь и сейчас, но он упорно взбирается наверх, чтобы осмотреться. Впереди шумит река — большая и глубокая, тянущаяся с гор, но слишком быстрая, чтобы перебраться. Лололошка скользит по ней светлым, чистым взглядом тёмных глаз и моргает, когда наклоняется, разглядывая себя в рябом отражении, едва имея возможность сосредоточиться на размытом течением силуэте. И он впервые задумался о том, как он, оказывается, симпатичен. Не то, чтобы у него было, с кем сравнивать. Но от нежных, вьющихся тёмных волос, прядями падающих на лицо и обнимающих щеки, губы растянулась сами по себе в немного усталой, но такой до глубины души искренней улыбке. Он задумался о том, как блестит река в отражении его темно-синих глаз, под которыми наверняка скопились синяки, совершенно не портящие образ. А потом протянул руки к холодном потоку и тот принял их, поглотив и омывая в своём бурном течении. Пена осела на запястьях мальчика с синими глазами, и он снова моргнул. А потом что-то склизкое, больше с силой ударилось о его пальцы и он рефлекторно сжал их, одергивая себя. Он вскинул руки, вытаскивая это нечто на поверхность. Существо дернулось, когда его бросили на траву, затрепыхалось и, извиваясь всем телом, поскакала в известном только себе направлении. Тело этого существа покрывало вязкое, липкое вещество, блестящее под холодным горным солнцем так, чтобы блики на его красной чешуе царапали глаза. «Рыба», – неожиданно для себя вспомнил Лололошка название этого существа. А потом он вспомнил, что она съедобная. Так что поспешил снова поймать её и вернулся к реке. Вкус сырой рыбы осел на губах неприятной, тошнотворной сладостью, от которой его желудок перевернулся. Он скривился, надувая щеки, а потом выплюнул кусок сырой рыбы на жесткую зеленую траву и поднялся с места. Холодок пробежал по его телу, когда он впервые прислушался к собственным ощущениям. Ветер растрепал пушистые волосы, и Лололошка поежился от зябкого мороза, который преследовал его в этой местности всё время. Разложенные ветки выглядели достаточно привлекательно — парень поднял их с земли, неуверенно осматриваясь. И не то, чтобы он не понимал, что с ними делать — особенно сильный ветер, поднявшийся в тот момент, в любом случае помешал бы ему разжечь костер. Так что темные глаза скользили по равнине. И он бы разочарованно вздохнул, смирившись с ужасным вкусом мяса, если бы не заметил утес, разрезающий линию горизонта и солнечный диск на две части. Холодный золотой свет затопил равнину, словно мёд, проник Лололошке под кожу — но не грел. И он поспешил укрыться от пронизывающего ветра под этим острым, громадным утесом, который так давяще отбрасывал на равнину тень. Он уверенно разложил палки друг на друга, окружил их камнями и на всякий случай осмотрелся. Холодок все основательнее пробирался и оседал зудящей тяжестью на коже. Вздохнул и, в последний раз убедившись, что за его спиной не стоит никто — он смутно помнил, как его попытался укусить мертвец и как жутко воняло у него из пасти, заполненной кривыми, желтыми зубами — зажег огонь, по старой памяти щелкнув камнями друг о друга. Сначала ничего не происходило — маленькая искра закружилась в воздухе и ласково осела на ветках. Вспыхнул маленький огонек, который стремительно начал расти. Лололошка сел на траву возле него, прильнул к пламени руками, наслаждаясь запахом дыма и теплом, в котором так нуждалось его тело. Сначала ничего не происходило — но огонь начал волноваться, горячим пожаром вырастая над головой человека, и его жар стремительнее любого света проник человеку под кожу. Сначала ничего не происходило — но небо громыхнуло, и огонь устремился в него, будто возжелал стать птицей. Небо громыхнуло, принимая его в свои объятья, как любимое дитя. Лололошка поднял голову, и яркий свет золотого луча отразился в его глазах, а потом земля закружилась вокруг него. Этот яркий свет разреза тонкое полотно реальности и царапал стенки воображения, оглушая весь мир, лицезревший это с ним, стремительным рёвом, от которого дрожала земля и сыпались камни с гор. И ветер возжелал стать огнем, обжигая его запястья искрами, вспыхивающими в урагане, в центре которого он оказался. И земля под ногами пошатнулась, будто он разбудил могучего, древнего великана. Золотой свет осел яркой болью в висках, растопил землю под ногами, и такой же яркий, красный камень заменил ее. Вспышка и яркий свет, боль в коленях, следующая за ними, и всё застыло. И всё застыло, как в витраже на окнах церкви — неуместно угловато, будто этого никогда не должно было происходить. А потом воздух взорвался огнем, откидывая тело человека, выжигая ему глаза ярчайшим пламенем и убивая его. И на этом история, впрочем, должна закончиться. Пока человек не открывает глаза. Он снова чувствует тяжесть своей головы и твёрдую почву под ногами – и это заставляет его жить. И он снова чувствует, как болит его озябшее тело – и это заставляет его жить. Он с трудом поднимается, опираясь на руки, чтобы осмотреться в чистейшем страхе и обнаружить, что земля под его ногами рассыпается. Она холодная – и это приносит облегчение, хотя должно было только тревожить. Красный камень пропал. Он переворачивается, с глухим выдохом падая на спину. Наверное, он поспит сегодня без костра…