Последняя надежда

Две фигуры: мужчины и едва ли подступившего к юности мальчишки пришли к винокурне под вечер. Дорога была неблизкой, мальчик еле переставлял ноги от усталости. Сегодня он был одет в лучшую одежду, не свою, разумеется, ему даже тёмная рубашка, удобные, по размеру, а не настолько большие, что только верёвкой затягивать, штаны и обувь с твёрдой подошвой вместо босых ног могли только сниться до этого дня. Он и идущий рядом с ним высокий, немного хромой мужчина со смуглой кожей и коротко стриженными волосами неясного, из-за того, что они были очень грязными, цвета шли практически порознь, на расстоянии метров трёх-четырёх, по разным краям дороги. Мальчик часто оглядывался, хоть он и очень устал, интерес к чужому миру был силен так же, как и в начале дороги. На одной стороне горизонта раскинулось алое покрывало для солнца, откуда оно лениво выглядывало на землю, прежде чем укатиться и погрузить мир в родную глазам тьму, окутать ею поля, где пестрили разные необычные цветы и прогуливались животные. Мужчина остановился. Мальчик посмотрел на него и подошёл, предчувствуя нечто тревожное. Его готовили к этому долго, но разве можно быть готовым к следующим словам, будучи ребёнком, лет одиннадцати? — Это твой шанс. Ты наша последняя надежда, — мужчина сжал его худые плечи, но даже не смотрел в глаза. Порой он не был даже уверен, что перед ним его отец, но глядя на цвет их кожи и необычный оттенок волос он невольно убеждался в этом. Мальчик даже не знал его имени. Он вообще не знал ничьих имён, даже своего собственного когда-то. Поэтому ему дали имя уже в сознательном возрасте, тогда он стал иногда повторять его в своей голове, как сейчас, полностью игнорируя слова отца: «Кэйа. Я Кэйа.» Сразу становилось легче. Лгать сложно, нужно быть просчетливым и сообразительным, а тут одной ложью меньше — если спросят, то уже есть настоящее имя, по которому можно звать. Взгляд отца смотрел вдаль, на другую сторону горизонта, откуда на мир наползала тень и густой мрак. Там Кэйа жил всю жизнь, пережил одну смерть и возродился, чтобы покинуть это место. Каэнри’ах. То, что на местном языке, на котором говорили жители Мондштата, Кэйа и его отец могли бы назвать «Родиной», но в языках, на которых говорят на Родине такого слова и не было, максимум «дом» или, может, «жилище». Поэтому Кэйа тоже часто повторял в голове название Дома, тем более, что оно было созвучно с его именем. — Ты помнишь свою цель? — отец наконец посмотрел в глаза. Кэйа кивнул, чтобы мужчина перестал так вглядываться в него. Такое забудешь. Грязная работа, а главное страшная. Кэйю с самого момента его возрождения, если он правильно определял то, что с ним случилось, называли «последней надеждой», «спасением» и подобными громкими словами. Это не могло не вызвать тревогу. Ведь что он будет делать, если он не справится? Куда он пойдёт если план, придуманный отцом и правящами верхушками Каэнри’ах, будет провален? Кэйа отчаянно смотрел в будущее с самыми мрачными и болезненными сюжетами. Самый страшный пришёл к нему тогда, когда отец встал и собирался уходить. Два шага. Пять. Десять. Уже далеко. Что будет, если кто-то узнает, кто Кэйа на самом деле такой, и его, чтоб не отравлял больше чужие жизни, просто вздернут на виселице, четвертуют, утопят или отправят на пытки? Как долго он смог бы выдержать, если бы ему выдирали щипцами ногти, прикладывали раскаленный металл к коже или… Мужчина вернулся, держа что-то в руках. Он присел на одно колено перед Кэйей и, почти не касаясь его, принялся завязывать ему половину лица. Один глаз погрузился во тьму, но в нём ещё долго прыгали цветные пятна после яркого света солнца. Кэйа захотел убрать повязку, но отец сухо остановил его руку: — Нельзя. Никому не показывай, — мужчина поднялся и, даже не помахав рукой напоследок, уходил всё дальше и дальше прочь. Кэйа стоял на месте, осматриваясь. Весна, в груди сладко и немного душно от массы новых и странных запахов. С виднеющейся в нескольких сотнях шагов отсюда винокурни доносился непривычный особый аромат. Вокруг летали большие бабочки, от которых Кэйа, хоть и немного их побаивался, даже не отмахивался. Такой яркости света, зелени травы, такой жизни во всем вокруг он никогда не видел. На каждый крутой холм, а их было вокруг очень много, хотелось залезть и взглянуть на красоту чужого мира глазами богоподобного великого существа. В дороге они с отцом не раз спускались с высоты в низенькие долины. Тогда пестрые цвета били в мозг особенно сильно, без ряби в глазах смотреть на красные, оранжевые и желтые оттенки было трудно. Но как бы неприятно ни было, Кэйа смотрел. Смотрел, и рот его порой, невольно, непрошено и даже как-то дерзко с его положением непрошеного гостя, сам собой улыбался. Рябь в глазах не делать до сих пор, особенно правый глаз любил протестовать ярким цветам, но стоило его закрыть, как стало полегче. Державшийся всю дорогу шум в голове отпустил. Кэйа присел на корточки и посмотрел себе прямо под ноги. Тут и там муравьи, жуки. Где-то была слышна особая, ни с чем несравнимая для Кэйи трель. Только спустя долгое время он увидел зелёного кузнечика в траве. Его вид, почему-то жутко напугал: неприятные, будто вывернутые кверху лапки, торчали усы, как рога. Интересно, но Кэйа не будет его ловить и искать приключений с насекомыми, не успев выполнить и начального этапа плана. А местность вокруг была уже изучена, и он, заскучав, запрокинул голову к небу. Облака были редкими там, они казались немягкими, наоборот даже, жёсткими, взвихренными. Небо переливалось густым молоком из розового в фиолетовый, подходила ночь. Кэйа всё ждал, думал уже, что ничего и не произойдёт, что нужно устроиться где-то — хоть он и понятия не имел, как — для ночлега, когда в небе зашумело нечто. Громкий гул нарастал. Ветер, по началу бывший приятным спасением от жары, стал бить в лицо. Тучи появились словно из ниоткуда, затянув всё небо, превратив его и землю под ним в закрытое душное пространство. Кажется, даже степные травы насторожились в предчувствии опасности. Стихли все звуки и пропали запахи, всё вновь погибло, так подобно Каэнри’ах. Ветер гребнем с лезвиями вместо зубцов прочесал волосы Кэйи, тот сжался, затравленно оглядываясь по сторонам. Со стороны, где шум и гул были сильнее всего, стремительно приближалась точка, её трудно было не заметить на степной местности без лишнего дерева вокруг. Через время в точке стала угадываться лошадь, выдавшая себя ржанием, а за ней, верно, следовала карета. Кэйа всматривался, как кучер гнал лошадь во всю скорость, но топот копыт тонул в всеокружном шелесте ветра. Экипаж остановился аккурат рядом с Кэйей, ещё бы, ведь мальчишка стоял прямо посреди дороги, и кучер очень громко и звучно (чтобы его точно было слышно) спросил: — Эй, кто там?! Кэйа замешкался и попытался выдавить что-то из себя: — Я… мой отец… — он будто забыл язык, которому его обучали с момента его пробуждения, не мог и двух слов связать, когда на него смотрели, как на врага. Слишком внезапно появились люди, хотя до этого вокруг была, пожалуй, только природа. Это был провал. Дверь кареты открылась и изнутри донёсся усталый, но беззлобный голос: — Что там такое? — Какой-то мальчишка! — рявкнул, да чтоб погромче, кучер. Немного погодя, из экипажа показалась фигура. Мужчина средних лет с огненно-красными волосами. Его волосы — первое, что бросилось Кэйе в глаза из-за своей удивительной яркости. Даже голова закружилась, и в глазах всё немного пошло пятнами. Мужчина осмотрел его и подошёл ближе. — Что здесь делает ребёнок? — спросил он мягко. Кучер, явно плохо расслышавший его, не решился сказать что-либо и просто закрыл рот, уже открытый до этого для поспешного ответа. У Кэйи были примерные наработки для подобных вопросов (не так уж и бросили его на произвол судьбы, правда?), но всё же заговорить он смог, только когда мужчина попросил его не молчать, ведь речь о его безопасности и что-то про надвигающийся ураган. — Мой отец привёл меня сюда, — Кэйа украдкой взглянул в ту сторону, откуда они с отцом пришли. — Сказал, что скоро вернётся, но его уже давно не видно. — Хм, — мужчина так задумчиво почесал красную бороду, что Кэйа даже подумал, что ему не поверили, но тот лишь задумчиво и медленно констатировал. — Звучит очень печально. Они помолчали немного, глядя друг другу в глаза. Кэйа думал, что будет страшно смотреть чужакам в глаза, но глаза мужчины показались ему, хоть и строгим, но очень понимающими. Эти особенные глаза блекло-алого цвета с тёмными зрачками, в которых Кэйа видел отражение мальчишки с закрытым наспех сделанной из мягкой тряпицы повязкой глазом, тогда как второй глаз смотрел безразлично, но безысходно и, это Кэйа отчётливо видел, но не хотел признавать в себе это чувство, испуганно. — Мастер Крепус, — недовольно фыркнул взволнованный кучер. — Вы так и будете там с ним стоять? Задерживаться на улице не следует! — Сейчас, — спокойно отвечал тот, чьё имя было Крепус. — Обожди немного. Кучер без лишних пререканий, разве что закатил глаза, вновь замолк, тревожно оглядываясь туда, откуда они приехали. Там небо было чернее чёрного. Кэйа понял, что перед ним, видимо, владелец винокурни, как ему и говорил отец за несколько дней до. Очередной порыв ветра заставил Кэйю вздрогнуть и дёрнуться. — Как тебя зовут? — спросил Крепус, присаживаясь перед мальчиком на корточки, так же, как до этого отец. — Кэйа, — почти без запинки, не дрожа, отвечал он, не разрывая зрительного контакта. — А Вы… Мастер Крепус? — Можешь звать меня так, — кивнул мужчина. Повисла пауза, которая из-за постоянного спора ветров не была неловкой, не казалась такой затяжной и тревожной. Сгущался мрак, ветер дул порывистее, спутаны были мысли Кэйи, его часто дёргало от холода, он недовольно вёл плечами, поджимающимися к щекам, и такую же спутанность мыслей он видел в лице Крепуса. Кэйа чувствовал, как Крепус смотрел на закрытый глаз мальчика и думал, наверное, стоит ли спрашивать об этом, а у Кэйи на такой вопрос не было готового ответа, он мог легко выдать себя. Но фортуна явно была на его стороне. — Ладно, всему своё время, — рационально подытожил самому себе Крепус. — Оставлять тебя здесь нельзя, буря близится опасная. Пойдём, переночуешь в тепле. Быть может, твой отец ещё объявится. Крепус плавно, но достаточно торопливо, поднялся и подошёл к карете, выжидая Кэйю. Тот приблизился, Крепус жестом пригласил его, и Кэйа залез, испуганно оглядываясь назад. Крепус не был так нерасторопен. Кучер еле дождался фразы «Поехали, Ханк!», так он торопился погнать лошадь. — Сколько ты ждал своего отца? — Крепус снова и снова будто оценивал его взглядом. Кэйе показалось, что эти проницательные глаза видят его насквозь, и выдерживать тяжесть взгляда, сулящего правосудие и непримиримость со злом, теперь показалось пыткой. — Мы пришли к винокурне до заката, — тихо пробубнил Кэйа. — А сейчас солнце уже зашло. — Повтори, если тебя не затруднит, и погромче. — Он ушёл ещё до заката! — чуть громче повторился мальчик. Крепус в раздумьях положил пальцы на подбородок, но больше ничего не сказал, повернулся к окну лицом и замолк, не убирая пальцев с подбородка. Кэйа тоже взглянул в окно, но насладиться видом тьмы, идущей с бурей, не успел, карета резко остановилась. Крепус открыл дверь и вышел. Кэйа с кошачьей осторожностью спустился по сходу. Бросил последний настороженный взгляд на Ханка, занятого лошадью. Тип пугающий, на кузнечика похож, усы тоже торчком, при том, что отнюдь не старый. Бурчал себе что-то под нос, но Кэйа постарался не слушать, просто повернулся в ту сторону, куда ушёл Крепус. Перед ним был дом. Огромный для обычного людского жилища. В пути Кэйа ни разу таких не видел. Или, по крайнеймере, не обратил внимания. У входной двери, вглядываясь в темноту, стояла девушка, по всей видимости, служанка. Ждала ли она так преданно здешнего хозяина сама по себе, или она почувствовала, что сегодня что-то будет иначе — Кэйа ответа не знал. Ветер за его спиной завыл ещё сильнее, он с ужасом ощутил, что его пальцы морозит от порывов ветра, и это чувство напугало его даже сильнее, чем возможность пыток, если его как-нибудь раскусят. Ведь ему всё ещё не верилось, что Крепус решил приютить его по доброте душевной, ещё и в таком роскошном, большом доме. Большие дома в Каэнри’ах почти всегда сулили Кэйе опасность. Сейчас он не помнил, почему конкретно, но это отчётливое, инстинктивное чувство, как приступ животного страха, не могли его подводить. Кэйа был так задумчив, что разворачивающийся перед ним диалог даже не улавливал, а звучал он так: — Кто это, Мастер Крепус? — горничная, хоть и старалась держать себя в руках, как требовала того профессиональная этика, но она, глядя на Кэйю, бегала по нему глазами, в которых был немой вопрос, и, переведя наконец взгляд на Крепуса, ждала ответов. — Он стоял у винокурни один, назвался Кэйей. Завтра я отправлюсь в штаб Ордо Фавониус, если его отец не вернётся к винокурне за ним, — спокойно отвечал он. — Нужно выделить ему спальню и накормить. — Говоря о еде, — понимая, что сейчас не самое лучшее время, продолжала горничная. — Дилюк ждёт Вас за столом, Вы опоздали на ужин в очередной раз. — Да, я должен буду извиниться. Аделинда, — призывая к повышенному вниманию интонацией, назвал имя горничной Крепус. — Я скажу поставить ещё одну порцию на стол для Кэйи, а ты отведи его в умывальню, а потом займись спальным местом и одеждой для него. — Вы как всегда очень благородны, как и подобает служащему народу аристократу, раз решили дать мальчику приют, — Аделинда кратко кивнула головой. — Хорошо. Поспешите к Вашему сыну, ему не терпится Вас увидеть. Крепус быстро прошёл в дом, Кэйа уже хотел рвануть за ним, но его мягко взяла за плечо горничная и провела за порог, закрыв дверь, но не на засов, Ханк всё ещё был снаружи. — Я — Аделинда. А тебя зовут Кэйа, так? — она пригнулась и заглянула ему прямо в лицо, мягко улыбаясь. Мальчик кивнул. Он обернулся на входную дверь, за которой выл ветер, носился так, что даже дом немного скрипел. — Не бойся, — она взяла его за руку. — Дом крепкий и ветер ему ни по чём. Будем надеяться, что и виноградники не пострадают, но тут как повезёт. Она отвела его в дальнюю комнату на нижнем этаже, Кэйа с интересом заглядывал на уходящую в темноту лестницу на второй этаж, рассматривал стены, украшенные картинами, в большинстве своём портретами, и охотничьими трофеями. Под потолком висела огромная многоярусная, круглая люстра, похожая со стороны на колыбель. Проходя под ней, Кэйа подумал, что было бы, если бы эта люстра упала, насколько прочно она висит на своём месте, но эти мысли не вызвали тревоги — явились и исчезли, как что-то отвлеченное, и из-за этого приятное. Кэйа вымыл руки, путь был неблизкий и избежать попадания на них дорожной пыли было невозможно, Аделинда предложила ему вымыть и лицо, сняв повязку, но Кэйа отказался. Горничная помогла ему вытереть руки и показала путь к столовой — при выходе из умывальни дойти до центра комнаты и свернуть направо. Сама она очень быстро куда-то ушла, судя по звуку шагов наверх. Кэйа внимательно следовал указаниям, прокручивая их в голове. Казалось, что каждое его действие фиксируют тысячи глаз, и за каждый неловкий шаг доверие к нему падает и скоро его схватят как шпиона. Поэтому старался как можно меньше оглядываться на стены, двери, окна, считая свой интерес к новой обстановке преступным. Дойдя до центра холла, он стал оглядываться. Забыл, в какую сторону. Кажется, направо. Кэйа сделал пару отрывистых шагов в ту сторону, услышав голос. Память и чутьё не подвели — в той стороне он отчётливо слышал голос мастера Крепуса и двигался к нему, как за спасением. Но остановился на полпути, когда голос резко затих, говоря: — Веди себя прилично, Дилюк. Мы обязаны оказать юному гостю достойный приём. — Да, отец, — глухо отозвался ещё детский, но именно мальчишечий голос, неокрашенный особыми интонациями. Кэйа вздрогнул отчего-то, подступила паника от чувства, что там, за дверью есть кто-то второй. Кто-то, называющий Крепуса «отцом». Лишние глаза и уши способны были свести его в могилу сейчас — на пике его тревоги за свою безопасность в чужом краю. В порыве он лишь подался вперёд, налег на мощную дверь и открыл её.