Часть 1
19 апреля 2022 г., 12:45
Наутро, проснувшись после странного знакомства с пианистом, Вильгельму стало невыносимо совестно от того, что он спит в чистой тёплой постели, а его прислуга, уже накрыла завтрак и протопила печь. От этого тепла в груди отчего-то болело. Год назад он с трудом справился с потерей, влюбившись в Генриха, как ему казалось по настоящему. Их роман был бурным, и спустя столько времени сердце больно тянуло от воспоминаний. Юный адъютант и любовник остался в чужой земле в безымянной могиле. Всё, что он смог для него сделать, это столкнуть тело в канаву и наспех присыпать землёй. На большее не было ни сил ни времени. Его самого задело осколком снаряда, левая рука висела плетью. Он помнил его тёмные волосы, лицо с задорными веснушками и яркими серо-голубыми глазами, которые лично закрывал трясущейся рукой. С того дня в его душе что-то сломалось. Вера в фюрера пошатнулась, совсем по-другому он смотрел на происходящее, но все свои мысли держал на дне раненой души, рядом с поцелуями и жаркими объятиями любимого парнишки. В одинокой постели просыпаться без него было тоскливо и безрадостно.
Изумительно приготовленное мясо с тушеными овощами не лезло в горло. Мысли о человеке с железной банкой, сжимающим её как драгоценность не давали покоя. Не съев и половины завтрака, Вильгельм получил депешу о том, что штаб будет проводить очередное совещание в десять утра, всем офицерам нужно было явиться в срочном порядке. Поблагодарив адъютанта, он с чистой совестью оставил замученный завтрак. Позвав Кэтрин и отдав ей тарелку, он поспешил собраться и распорядился подать ему машину. Безупречно одетый и пахнущий терпкой туалетной водой он степенно сел в автомобиль. Его мысли витали опять далеко. Зачем он оставил этого еврея в живых? Ответ был один, такой талант нельзя убивать. Красоту, что творили его руки, не оценить никакими деньгами. Убив его, он убил бы божественную искру. Мать говорила маленькому Вильгельму, что искусство не имеет цены. Человек, способный творить, должен жить, и его стоит спасать. В памяти всплыли трясущиеся от холода руки с покрасневшими пальцами и удивительно красивые черты лица, даже при том запущенном состоянии в котором находился тот человек. На сердце играла музыка. Наверное, так играют приговорённые к смерти. Мужчина чувствовал свой конец и играл, вложив всю душу в каждую ноту. Музыка лилась под его пальцами. Сколько же он не мог сыграть любимые мелодии? Ведь сыграй он хоть звук и всё, его бы убили. Но было что-то ещё в его тёмных как безлунная ночь глазах. Была страсть, и унтер-офицеру казалось, что с последней нотой этот еврей испустит дух. Но, к счастью, когда музыка отзвучала, он просто сидел и ждал, наверное устал бояться. Сколько его родных и близких унесла война, об этом можно было только догадаться. Этот несчастный прятался в надежде, что его не найдут. Возможно стоит вернуться в этот дом и попытаться ему помочь.
Машина остановилась у старинного здания мэрии, где теперь расположился их командный пункт. Во дворе стояли машины уже прибывших заранее командующих. Пройдя по коридору в зал для заседаний, он вошёл и занял привычное место у окна. Его негласно оставили за ним. Командование дало распоряжение о массовом расстреле почти шестиста евреев, собранных в гетто. Отступление не должно быть напрасно, нужно показать русским свою силу, а этого можно добиться только массовой расправой. Также отдали приказ заминировать все заводы и фабрики. Русским свиньям ничего не должно достаться. Этого требовали фюрер и главы командования. Окончание Вильгельм уже не слушал. Мысли о том, что еврея можно спасти, завладели им. Окрылённый идеей оказать помощь, он едва выдержал этот фарс. В победу Германии он уже не верил. Благие намерения перекрыли новости о позорном отступлении.
— Вильгельм, что с вами? — спросил командующий и озабоченно посмотрел в его сторону. — Вы сегодня молчаливы, не хотите что-то сказать?
— Нет, я плохо сплю последнее время, старое ранение ещё беспокоит.
— Уж если у нашего лучшего офицера закончились слова, тогда всё, считай проиграли.
— Простите, мне и правда нездоровится.
— Что ж, все свободны, Вильгельм, не забывайте сегодня облава в пять. Присутствие обязательно.
— Я буду. Прошу меня простить, схожу к доктору. — Все присутствующие устремили на него любопытные взгляды. Его считали очень выносливым человеком.
Никогда ещё он не покидал собрание с такой радостью. Дом, в котором он нашёл еврея, стоял перед глазами. Заехав на продовольственный склад он получил паек, которым часто пренебрегал, считая, что простым солдатам он нужнее. Волей судьбы лишения и голод мало коснулись Хозенфельда. Ужасы о том как пристреливали и ели последнюю лошадь были для него всего лишь информацией. Отпустив водителя, он взял свёрток с пайком и решил пройтись до того самого места, где вчера насладился музыкой. Холодный ветер пробирался за воротник его тёплой, добротно сшитой шинели, от чего ещё больше стало неуютно. Переступая через мусор и остатки выбитых окон, он вошёл в дом. Тишина напрягала и вызывала чувство, что дом полностью необитаем. Закралось подозрение, что еврей не пережил эту ночь. Вдруг он не смог открыть банку или еда была совсем непригодна. Ведь он мог и просто потерять сознание от голода и замёрзнуть. Неуверенный, что ему ответят, он всё же позвал его.
— Еврей, ты ещё здесь?!
На его вопрос долго не было ответа, Вильгельм стоял, вслушиваясь в тишину старинной постройки. Спустя несколько долгих и томительных минут, в глубине раздался слабый шорох. Наконец-то спустилась лестница и едва живой человек собрав все свои силы начал спускаться вниз. Мужчина казался ещё слабее, чем накануне. Его шатало при каждом движении. Грязные отросшие и спутанные волосы прикрывали лицо. Было видно, что еврей ещё жив только из какого - то упрямства, как будто поставил себе цель выжить любой ценой. Бледные пальцы слабых рук привлекли внимание. Отчего-то захотелось взять их в свои тёплые большие ладони и согреть. Мучительно вспомнился Генрих. У него тоже были длинные изящные пальцы, он любил целовать их, а ещё вечером слушать незатейливую игру на рояле, что стоял в их штабе. Нет, он и в половину не был так талантлив как этот человек, но в нём тоже была искра творчества. А какие он писал отчёты. После прочтения хотелось не выпускать его из тёплой, нагретой за ночь их любовными утехами постели. Как же тяжело было скрыть от окружающих свои наклонности, прекрасно понимая, что у этих отношений нет будущего. Теперь его уже не было совсем.
Сейчас было тяжело смотреть на этого человека, отчаявшегося, всеми забытого, практически умирающего. Он протянул ему свёрток с хлебом и тушенкой, а главное отдал ему свой швейцарский нож, вспоминая злополучную банку, решил что ему пригодится. Ещё захотелось посмотреть, как он устроился. Забравшись с ним по лестнице в укрытие, осмотрел, маленькое помещение между перекрытиями этажей. Еврей стащил туда всё что могло его согреть, тряпки, газеты, картонные упаковки. Не имея представления как ему ещё помочь справиться с холодом Вильгельм снял с себя тёплую, нагретую своим телом шинель, пахнущую морозной свежестью и его туалетной водой. Еврей с изумлением и неверием посмотрел на немца. В этот момент его начала бить крупная дрожь. Из красивых карих глаз, что смотрели с бледного худого лица, закапали слезы.
Вильгельм не выдержал и приобнял за плечи этого несчастного мужчину, потерявшегося в страшной войне. В этот момент не было ни брезгливости, ни ненависти к его происхождению, было только простое человеческое сострадание и что-то ещё. Это «что-то ещё» пугало и вызывало противоречие. Он накинул на исхудалые, почти иссушенные лишениями и голодом плечи свою шинель и ощутил обжигающий холод, оставшись в военной форме. Как же он выдержал эти испытания, такой хрупкий и такой по-детски невинный? Да пропади пропадом эта война, если на ней надо убить что-то прекрасное и великое! Как сберечь этого человека, талант которого переворачивал душу и заставлял мысленно подняться к небесам. Только на одну минуту представив его на сцене во фраке за роялем, немецкий офицер решил, что стоит попытаться и возможно получится спасти.
— Скоро в город придут русские. Здесь хватит еды на пару дней продержаться. Только умоляю, не ешьте всё сразу.
— Я знаю, — опустив голову грустно и тихо сказал еврей. И опять дорожка слез побежала по грязной щеке. Не удержавшись Вильгельм смахнул её сняв перчатку с холеной не знавшей физического труда руки.
— Ну, не падайте духом, прошу вас. Осталось немного.
— Не уходите, прошу, побудьте ещё хоть несколько минут. Вчера мне казалось, что вы мне приснились.
— Как вас зовут? Кто знает, может судьба и смилуется над нами и однажды мы встретимся в мирное время.
Карие глаза загорелись надеждой.
— Я хочу в это поверить. Меня зовут Шпильман. Владислав Шпильман. В мирное время я работал на польском радио.
— Как интересно, — взгляд офицера потеплел и улыбка скользнула по жёстким губам. — Возможно, я даже слышал что-то в вашем исполнении до войны.
— А как ваше имя? — совсем застенчиво и робко спросил еврей. — Никто не знает как повернёт жизнь.
— Вильгельм Хозенфельд. Вы правы, у меня плохое предчувствие. Этой ночью будет большая облава, постарайтесь спрятаться, как можно лучше, а утром мы оставим город.
Повинуясь неясному порыву Владислав прижался к нему. Чувствовалось, что он немного согрелся и уже не дрожит. — А как же вы, ведь могут спросить куда вы дели шинель.
— О, не волнуйтесь об этом, у меня есть ещё одна, никто не узнает. Я бы хотел ещё побыть с вами, но увы мне пора. Ещё много дел, правда они не самые приятные. Берегите себя, я буду надеяться, что вас не убьют.
Спустившись вниз из укрытия он в последний раз кинул взгляд на ставшего дорогим ему человека. Захотелось забрать его с собой в тёплую квартиру, отмыть в белоснежной ванне, а потом уснуть с ним рядом на накрахмаленной простыне под тёплым одеялом. К сожалению всё это было невозможно. Да и сам он не представлял где окажется в следующие дни. Он быстро дошёл до своего дома, порядком успев продрогнуть в форменной лёгкой куртке. В расстрелах он принципиально не захотел участвовать. Ему было тошно от того, что его народ массово убивал ни в чем неповинных людей.
***
Он все-таки выжил. Русская армия заняв Варшаву помогла людям убрать трупы с улиц, осколки стекла и обломки от разоренных домов. Немцы позорно ушли, но расстреляли всех кого нашли без разбора. Кровавая ночь прошла собрав жатву. Владислав долго лежал в госпитале, организм был ослаблен до предела. Старый доктор разводил руками, при таком истощении выживали немногие, но Богу было угодно, чтобы однажды он снова сел за инструмент и сыграл прекрасную мелодию. Увы, весёлые у него выходили отчего-то хуже грустных. Постепенно он приходил в себя. Вспоминал, как его чуть не расстреляли из-за шинели Вильгельма, но к счастью вовремя опомнились. А по ночам приходили сны, они пугали и вызывали странные чувства. Он чуть не разрыдался, когда ему не отдали шинель при выписке. Какой-то санитар чуть не присвоил её себе и только его мольбы отдать, заставили начальство потребовать её обратно. Над ним смеялись и издевательски подшучивали. Их дом остался на удивление целым. С болью в сердце он ходил по пустым комнатам хранивших голоса и образы родных. Трясущимися от напряжения пальцами Влад открыл крышку пианино. Слезы, жгучие и злые, подступили к горлу. Он не был воином, не умел воевать; всё, что знали его руки, это ряд чёрно-белых клавиш. С дрожью он вспомнил ту тяжёлую работу, от которой часто падал и медленно умирал от боли в каждой клеточке организма. Но больнее всего было вспоминать маму и сестру, их светлые образы он хранил в памяти, с ними разговаривал в самые страшные дни полного одиночества и отчаяния. Недоуменно смотрел на себя в зеркало и пытался понять, что ещё осталось от того человека, каким он был. Часто ловил себя на мысли, что избегает общества. Его ещё в госпитале пригласили на радио. Как заслуженного деятеля культуры хотели видеть на мероприятиях. Он шёл всё с той же болью, внутренне желая только одного — спрятаться от всех. В тишине комнаты он часто сидел и, повесив шинель Вильгельма на спинку стула, вёл мысленную беседу. Опять приходили сны, в них немец целовал его и прижимал к себе. В этих объятиях хотелось раствориться. Порой ему казалось, что он совсем сошел с ума и в своём безумии опасен для общества. Наваждение не исчезало, а становилось только ярче. До войны у него был опыт таких отношений с одним из звукорежиссёров, Якобом Кашински. Это было короткое увлечение на восходе его карьеры. Он был очень приятным, но ветренным мужчиной, без сожаления променяв его на совсем молодого скрипача. Мужские поцелуи и объятия совсем другие, не похожие на сладость женщины. Они были какими-то правильными и терпкими. В тишине комнаты Влад думал о том, какой мог быть вкус губ Вильма, именно так он мысленно называл своё помутнение рассудка. Много раз он пытался узнать что-то о нём, но ни разу ничего не удалось. Однажды в мае, когда яркая зелёная трава радовала глаз и наконец-то в сердце вернулась призрачная радость и появился вкус жизни, его друг Ледницкий, принёс радостное известие. Он видел немца, который назвал имя Шпильмана и попросил передать, что он жив. Выглядел немец не очень. Владислав ухватился за это известие, как утопающий за соломинку. Он упросил друга показать то место. К сожалению пленных давно увезли оттуда, многих, как рассказали очевидцы, расстреляли. Сердце оборвалось от тревожных болезненных мыслей. Всё напрасно. Его немца скорей всего пустили в расход. В отчаянии Владислав вернулся домой и впервые за эти месяцы в которые пытался отъесться, не смог запихнуть в себя ничего. Под утро поднялась температура и в бреду опять пришёл Вильм. Он присел к нему на край кровати и взял за руку, потом поднёс её к своим бледным жёстким губам и нежно поцеловал. Таким его и нашёл друг, когда он вовремя не пришёл на радио, хорошо, что запасной ключ, был у соседки. Вызвав врача, который определил нервное истощение и выписал рецепт, Зигмунд пробыл с Владом до вечера. Поил его отваром трав и успокоительным, за которым смог сходить в недавно открывшуюся аптеку. Он недоумевал, почему немецкая шинель «сидит» на стуле. Это многое объясняло и тревожило. Дорогой друг стонал и бредил, звал Вильма и плакал не приходя в себя. К позднему вечеру Влад очнулся. Ослабевшими руками взял чашку с бульоном из куриной ножки и выпив половину, с благодарностью посмотрел на друга. Тот сидел очень мрачный и в глазах читался вопрос, который всё же задал. — Как? Прости, но каким образом ты умудрился влюбиться в немецкую крысу? — Я не знаю, — Влад смущённо отвёл взгляд. — Быть может это был единственный человек за долгое время, который протянул руку помощи и кто успокоил меня, когда мне казалось, что я уже умер и попал в ад. Я не знаю как тебе рассказать даже, что такое оказаться в полном одиночестве в холодном доме, не имея возможности выйти и вот я нашёл консервную банку. Но я не мог никак её открыть. Руки были замерзшими, а голова кружилась от голода. Мне было совсем плохо и банка выскользнула и покатилась. Я испугался содеянного, но было поздно: в дверях стоял он. Мне казалось, что вот она, смерть. В тот вечер я впервые за долгое время играл на рояле. Мне казалось, что как только я закончу, пуля войдёт в моё тело и всё, я встречусь с моими родными. Особенно хотелось увидеть маму. Но я ошибся, он отпустил меня и ушёл. А потом вернулся и дал мне еды, кроме этого он снял свою шинель и лично одел на меня. Если бы ты видел его в тот день.Только благодаря этому я жив. — Закончив рассказ, Шпильман обессилив упал на подушку, силы покинули его. — Отдыхай, ты много вынес. Я посплю у тебя на диване, если что зови. На душе стало легче, но почему-то где-то глубоко закралась мысль, а ведь расстреляли не всех. Значит есть маленькая надежда, все-таки Вильгельм был непростым смертным. Может его пощадили и каким-то чудом он выжил.***
В застенках военной разведки преступников содержали вполне неплохо. Кормили и при содействии даже не избивали. По документам Вильгельм Хозенфельд был уже давно мёртв. Ему показали выписку из дела. Когда тебя нет, жизнь становится проще. За полное содействие ему пообещали свободу и новые документы. Советам он был нужен живым. Его много раз перевозили и по началу били. Пытать спецслужбы умели. Смысла в этом садизме не было, но к его сожалению за эти несколько лет начальники менялись, как перчатки. В апреле пятьдесят второго года было принято решение выпустить. Многие не понимали почему. К тому времени некогда блистательный мужчина превратился в жалкую тень самого себя. Только голубые глаза все ещё светились жизнью на изрядно потерявшем краски лице. Коротко остриженные волосы совсем поседели, а во рту не хватало зубов. Ему поставили неутешительный диагноз — ревматоидный артрит. Он напоминал старого больного волка, который промахивается на охоте. Убивать его было неинтересно. По иронии судьбы в последний раз его опять вернули в Варшаву. Впервые за много лет он вышел на улицу, тело предательски болело. Вильгельм не узнавал город. Ему выделили квартиру, явки каждую неделю в штаб разведки были обязательны. Город преобразился, расцвёл и пришёл в себя. С неподдельным интересом Хозенфельд рассматривал витрины магазинов, аптеки, школы, отремонтированные и вновь отстроенные здания. Вдруг он услышал музыку. О, как же он давно не слышал её. Часто вспоминался еврей. Сидя в сыром подвале и смотря в маленькое оконце, Вильгельм разговаривал с ним бесчисленное количество раз. С первых нот понял, это он, он. «Милый, ты жив и опять творишь свою музыку» — мелькнуло в голове. Как во сне он шёл по широкому, залитому весенним солнцем бульвару, тяжело опираясь на палку, как старик, а ему ведь всего лишь за пятьдесят . Добравшись до остановки, сел в трамвай и через час добрался до своего скромного пристанища. Квартирка была маленькой, простой, но после застенок, самой лучшей. Ему оставили даже приёмник на стене. Вещей у него почти не было, кроме казённых. Милостиво оставили. Начальник тайной полиции разрешил ему свободное передвижение по городу. Первым делом Вильм принял ванну и долго отмывал с себя этот страшный запах подвалов. Нужно было сходить в продуктовый, ему поставили жалование и выплатили при выходе на свободу. За эти годы он выдал всё командование, и всех кто принимал участие в массовых расстрелах. На одной из очных ставок, его обозвали трусом, подтвердив тем самым, что он ни разу не участвовал в казни. Возможно из-за этого его и не расстреляли. Живя с надеждой, что однажды выйдет и увидит Шпильмана, послушает его игру, бывший офицер, был готов на многое. Как оказалось, жена получив известие о его смерти недолго погоревала и вышла замуж во второй раз. Его сына усыновил новый муж. Она продала дом, принадлежавший его семье, и уехала в Данию. Было больно осознавать, что лишился всего. Мёртвым не положено иметь дом и семью. Утешали мысли, что Владислав жив. Вечером, засыпая в нормальной, пускай и узкой кровати, Вильм улыбался от мысли, что возможно ещё встретит того, ради кого стоило выжить. Из радиоприёмника лилась музыка, от неё на сердце становилось тепло и даже терзающая боль в ноге немного отпустила.***
Гуляя по рынку Шпильман искал любимые сердцу черешни. Он любил их ещё в детстве. Сегодня у него выступление в филармонии. Все билеты были распроданы, ещё неделю назад. Музыка исцеляла его и давала цель в жизни. Вильм все ещё снился, но уже реже, его образ понемногу исчезал из памяти, шинель перебралась в шкаф. Боковым зрением он уловил одного человека. Что-то знакомое было в его фигуре и тут он понял, что видит Вильма. Решив, что уже потерял остатки рассудка, забыв о черешне и о выступлении вечером, Влад пошёл за седым мужчиной опирающимся на палку. Это был он и не он в одночасье. В отличии от Вильгельма, Шпильман выглядел свежо и молодо. Да и был он гораздо моложе, только пара седых прядок затерявшихся в чёрных волосах выдавали его прошлое. Человек похожий на Вильма спокойно шёл к трамваю. Сердце бешено забилось в груди. Уже так много времени прошло с того дня, как потерял надежду хоть что-то узнать о немце. Как мальчишка, он вскочил на подножку трамвая в который сел этот человек. Воображая себя героем некогда любимых детективных романов, которые очень любила его сестра, он внимательно наблюдал за человеком в простом светлом костюме без галстука и серой шляпе. Через три остановки он также спокойно вышел и тяжело припадая на правую ногу пошёл к серому четырёхэтажному, жилому зданию. Шпильман последовал за ним. Жизненно необходимо было проверить он это, или всего лишь фантазия. Немец давно мёртв и не может быть здесь. Подождав немного и успокоившись, пианист решил пойти за мужчиной с палочкой. Двор был самый заурядный, женщины вешали бельё на верёвки, детишки играли в войну, а старики читали газеты и играли в шахматы под деревьями. Все были очень увлечены своими делами. Владислав прошёл в гостеприимно открытый подъезд. Человек с трудом поднимался по лестнице, останавливаясь на пролётах. Он нагнал его на третьем. Мужчина сидел на ступеньке и массировал больное колено, палка и сетка с продуктами валялись рядом.***
Как всегда добравшись домой с рынка, купив там немного свежих овощей и молока, Вильм почувствовал себя совсем разбитым. Правда в последний месяц ему стало немного лучше. Рука опять слушалась и колено почти пришло в норму. Вот только подъёмы по лестницам тревожили и вызывали приступ ненависти. По иронии судьбы, его поселили на четвёртом этаже. Не болевшая три дня нога, пока он отсиживался дома, вдруг скрутила судорогой в середине подъёма по лестнице. Понимая, что идти просто невозможно в отчаянии сел на ступеньку. Ещё в трамвае ему что-то показалось, но он не предал этому особого значения. На лестнице послышались торопливые шаги. Показать кому-то свою слабость было неприемлемо. Он ненавидел жалость к себе, потому что считал это недостойным. Но вот шаги стихли и тень от высокого человека легла на ступеньки рядом. От нового приступа боли выступили слезы и всё вокруг стало размытым. Кто-то поднял его сумку с продуктами и палку, а потом нагнулся и осторожно дотронулся до взрывающийся болью ноги. Тихий мягкий голос, тот самый, что являлся ему, когда забывался тяжёлым сном позвал его. — Вильм! Это вы? — Как видите, скорее всё что от меня осталось. — он неопределённо махнул рукой. Узкая рука с длинными пальцами гладила его по ноге, и от этой простой ласки немного стало легче. В тоже время было больно где-то глубоко в груди. — Обопритесь на меня, вам в какую квартиру? — В тридцать шестую. — собственный голос звучал глухо, — Как вы меня узнали? Я сильно изменился. — Это не имеет значения. Разве можно не узнать того, кто приходит во сне. — Гм. Странно, вы мне снились тоже. Что ж, пойдёмте. — Вильм вцепился в протянутую руку, как утопающий в спасательный круг. Шаг за шагом они поднялись на его проклятый четвёртый этаж. Было приятно идти вот так, даже не обращая внимания на боль. К тому же, боль стала так привычна, что он мысленно назвал её подругой. Как давно он не чувствовал простого человеческого тепла. — Давайте ключи, — Шпильман открыл двери и помог Вильгельму зайти. В прихожей, почти возле самой двери, стоял стул. Влад догадался, что немец не в первый раз так вот возвращается домой. Сердце сжалось от осознания, что в такие моменты, он был совсем один. Не в силах стоять, Вильм как подкошенный начал заваливаться, но тут его подхватили и помогли сесть. — Обезболивающее, оно, оно там, на столе, в комнате. Принесите, пожалуйста. Гримаса боли пронзила его всё ещё очень красивое лицо. Шпильман бросился в комнату и действительно на столе нашёл белый бумажный свёрток со штампом аптеки. Он взял его, сходил на кухню и налив воды в стакан, вернулся к немцу. Вильм пил, капельки воды струились по лицу. Справившись с приступом, всё-таки посмотрел на пианиста. Смотрел вглядываясь, ища что-то забытое в немного резких чертах выбритого и ухоженного ещё вполне молодого лица. Ему нравилось всё и удлинненно остриженные по моде волосы и тёплый взгляд карих глаз, пытливо смотрящих на него. В тишине комнаты, они неловко разглядывали друг друга. Только через пару минут решились что-то сказать. Первым заговорил Владислав: — А я верил, — нежная улыбка коснулась уголков губ и по-детски невинные глаза посмотрели очень ласково. — Вы пару дней назад приснились мне. В том сне мы гуляли вместе по солнечному старому парку. Вильм внимательно слушал его голос. Свой собственный он уже наслушался, часами разговаривая сам с собой в пустой квартире, лёжа на одинокой постели. Всё, что ему оставила война и плен, это боль и одиночество. Всё ещё боясь того, что Шпильман его наваждение и сейчас растворится он уверенно протянул к нему руку. — Простите, но мне нужно… нужно лечь. Это и вправду больно. — звучало почти жалобно, и от этого было противно на душе. Не так он представлял их первую встречу. Господи, встречу! Ему запрещено общаться с кем-либо, а тем более приводить в эту квартиру. Владислав подхватил ставшего каким-то хрупким немца и отвёл в комнату. Вильм тяжело опустился на старую деревянную кровать и привалился к стене. — Знаете, мне неловко об этом говорить, но я почти каждый день разговаривал с вами, — он грустно дёрнул уголком рта. Влад сел рядом и его длинная рука мягко обняла за плечи. — Когда мне сказали, что пленных расстреляли, я даже заболел. Мне рассказал о вас мой хороший друг Зигмунд. Он говорил что видел немца за решёткой, что выкрикнул моё имя. Я ездил в то место, но увы, вас там давно уже не было. Потом я пытался хоть что-то узнать о вас, но всё было засекречено. Даже боюсь представить, что вы вынесли. — Ингода смерть была очень желанна. Шпильман больше не мог ждать и так ждал слишком долго. Опустив страх и барьеры, что стояли на сердце, он наклонился и поцеловал Вильма, в надежде, что его не оттолкнут. Не оттолкнули, а наоборот прижали, крепко и с отчаянием. Чувствовалось как напряжение искрится в комнате. Поцелуй был именно таким, каким он себе его представлял много лет. Со стороны немца послышался приглушённый стон. Пианист отстранился и с испугом, что сделал что-то не так, сказал: — Я сделал тебе больно? — Ну что ты, мне хорошо, так хорошо, что даже не жаль потерянных лет. Ради этого стоило выжить. — А у меня сегодня концерт. Играю Шопена вечером, с оркестром. — Я очень хотел бы послушать, мне оставили этот приёмник и я по вечерам слушаю записи твоих выступлений. В этот момент рука Вильма взяла в свой плен такую желанную руку с самыми красивыми и загадочными пальцами. Он не выдержал и поднёс её к своим бледным губам и поцеловал со вздохом. Глаза Шпильмана округлились от удивления, он прошептал: — Это как сон на яву. Разве так бывает? — Оказывается бывает. Второй рукой Влад зарылся в короткий ёжик совсем седых волос и со всей нежностью, на которую был только способен погладил. В этом жесте было столько чувств, столько невысказанного, но выстраданного. Они даже не заметили как перешли на ты, два человека, прошедшие ад, оказавшиеся по разные стороны баррикад и выжившие чудом, сидели на одной узкой кровати в тесной квартирке Варшавы. Слова сейчас были лишними, они оба отпустили призраков прошлого и как никогда ощущали себя живыми.
Примечания:
На момент второй встречи, Владиславу Шпильману 41 год, а Вильгельму Хозенфельду 56 лет.
