Горячее сердце в замёрзшей Варшаве

            Шпильман не хотел уходить, его жизнь перевернулась всего за каких-то пару часов. Сердце сжималось от осознания того, что его немец жив. Та любовь, что не умерла в нём, ещё тогда, в мае, когда стоял на месте стоянки пленных, сейчас вспыхнула с новой силой. Как быть? Вильгельм — заложник обстоятельств, его никто не выпустит из Варшавы. Более того, он серьёзно болен и нуждается в элементарной заботе. Старый одинокий волк сейчас лежал на кровати и, казалось, дремал. Захотелось обнять его крепко-крепко и больше не отпускать. Через два часа у него концерт, а голова так пуста, и впервые за много лет легко, как будто с сердца сняли огромный камень, который Тантал всё пытается затащить на гору.       — Я так тяжело пережил те страшные дни, когда мысленно похоронил тебя. Мне казалось, что моя жизнь оборвалась в том месте. Хотел даже потом раскопать яму с телами пленных немцев, но мой друг убедил меня в абсурдности моей затеи. Когда я приехал в тот злополучный день домой, то долго сидел на стуле и обнимал твою шинель. Я сохранил её. — Вильгельм едва его слышал, подействовало лекарство, которое имело снотворный расслабляющий эффект. Сознание ускользало, и слова доносились как через толщу воды. Его пальцы сжимали ладонь Влада, как будто он мог исчезнуть в любую минуту.       Пианисту нужно было уйти, но как оставить человека, который один в пустой квартире и так отчаянно вцепился в него? Ну жил же он как-то всё это время. Да, жил, но разве это жизнь? Влад боялся пошевелиться, но надо уходить. На него могут донести, сейчас времена тяжёлые. Он погладил совершенно седые волосы своего немца. Тот спал, как ему казалось глубоким сном, но это только казалось. Вильм не спал, потому что спать в данной ситуации было кощунством. Ему конечно очень хотелось заснуть, но какая-то его часть сознания удерживала его ещё здесь с Владом. Как он ждал этой встречи, только ради этого стоило ещё сто раз вынести пытки и лишения. Страшно, как страшно, вот его еврей сейчас выйдет за порог, и всё: одиночество, забытье и тишина.       — Вильм, мне надо идти. Я совсем не хочу уходить, но у меня много дел и этот концерт, будь он неладен.       Немец тихо ответил, и этот голос был спокойным и твёрдым:       — Конечно, ты иди, я тут полежу, что-то совсем расклеился. Твой концерт важен, ты важен, прекрасная музыка требует прекрасного человека. Мне уже лучше, не беспокойся обо мне.       Влад улыбнулся ему краешком губ, но эта улыбка была самой искренней и только для его немца.       — А я буду, буду волноваться о тебе, слишком долго я жил один в пустых стенах квартиры, что хранят голоса покойных, любимых мной людей. В глубине шкафа всё ещё лежит твоя шинель, чтобы помнить о тебе и о том, что не всё в этом мире поддается логике. Особенно то, что немец в принципе способен спасти умирающего от голода и холода еврея, которого он обязан был убить выстрелом в голову.       — Но не выстрелил же.       — Да, не выстрелил, и я не знаю почему ты этого не сделал.       — Потому что ты покорил меня в тот вечер своим талантом. Пальцы что плавно ударяли о клавиши, до сих пор перед глазами, и отчаяние умирающего, но непокоренного и не сломленного человека, способного творить великое.       — Ты, наверное, хочешь побывать в филармонии? — немец вздернул бровь, — глупый вопрос, конечно же хочешь.       — Я не могу далеко уходить отсюда. За мной наблюдают. Они не отстанут так просто.       — Как бы я хотел, чтобы ты сидел в зале, в одном из рядов, а я играл на сцене, играл для тебя, как в тот памятный вечер. Тогда я вспомнил, что живой, что ещё могу играть, и играл для тебя, моего единственного слушателя. В тот момент мне казалось, что и пули не надо, я бы умер так, от счастья.       — Влад, — как же приятно сказать это имя, не в пустоту, — теперь ты знаешь, что я жив, — улыбка промелькнула на довольно суровом лице. — Представь, что я сижу в первом ряду. Запись концерта завтра передадут по радио, и я обязательно услышу и представлю, как присутствую в зале.       Владу не хотелось, совсем не хотелось бросать немца, не сейчас, когда нашёл через столько лет.       — Хорошо, мне действительно пора. Завтра у меня выходной, студия дает мне два дня отдыха после больших концертов. Я приду завтра, только если не…       Договорить ему не дали. Немец, потеряв контроль, потянулся к Владу и ещё раз поцеловал его. Он едва держался в сознании из-за лекарства, хорошо понимая, что как только еврей уйдёт, то сразу провалится в сон.       — Захлопни дверь, там замок такой, — губы уже немели и не слушались. Владислав кивнул немцу, понимал, время не ждёт, он придёт к нему завтра, обязательно придёт. Быстрым шагом Шпильман пересёк комнату и, не оглядываясь более, вышел и захлопнул дверь. Спустившись по лестнице вниз, он растерянно посмотрел на обитателей двора и зашагал к трамвайной остановке. Солнце клонилось к закату, скоро его выступление, нужно подготовиться.       Любимая филармония встретила Влада предконцертной суетой, молодые музыканты толпились возле дирижера, повторяли программу. Уже собирались люди, занимали места в зале. Пани в шёлковых платьях и шляпках, с высокими причёсками, мужчины в костюмах и начищенных туфлях. Или военные в скрипучих сапогах и парадных мундирах. На концерты всегда собирались как на праздник, вытаскивали всё самое лучшее из чуланов и сундуков. Влад привычно прошёл в свою гримёрку, там в чехле висит его любимый фрак, он сшил его на заказ в Вене, когда ездил туда выступать год назад. Пианист с нежностью провёл изящными пальцами по приятной на ощупь ткани и начал переодеваться. Вдруг перед глазами встало лицо Вильма. Так хочется сыграть для него, пусть весь зал исчезнет сегодня. Через пятнадцать минут начало, мужчина готов, он готов, как и много лет назад, но сегодня что-то особенное происходит с ним. Его замёрзшая, застывшая как во льду рыбка, душа, оттаяла. Безумно хотелось вырваться из смертных оков бренного тела и парить, как облако высоко над землёй. Ещё больше Влад рвался из этого душного города. В мечтах он уже забирал из той мрачной квартиры немца и увозил его к тёплому морю. Действительность давила. Как уберечь Вильма от одинокой жизни, почти заключённого, он не знал. Найти его на улице Варшавы было сродни волшебству. Его мысли прервали стуком в дверь. Это зашёл дирижёр оркестра, Марочек Малогин. Занёс ему ноты, забытые вчера в репетиционном зале. Шпильману они были уже давно не нужны, но этот молодой человек, обожал его и разве что в рот не заглядывал. Дирижёр был новый, его предшественник умер недавно от сердечного приступа. Штольский пережил весь ад концлагеря, чтобы просто умереть от больного сердца в собственной постели. Шпильман очень тосковал по старику, но жизнь неумолимо идёт вперёд. Этот юный дирижёр подавал большие надежды. Ученик уже сейчас прекрасно справлялся с вверенным ему поприщем мастера своего дела. Было в Марочке что-то лисье, что-то хитрое и непростое. Одних жадных взглядов хватало, чтобы понять его намерения. Влад старался как мог игнорировать все двусмысленные намёки и сальные взгляды. Не для этого юнца его сердце.       Прозвенел звонок, приглашающий всех на сцену, и Шпильман прошёл к любимому им инструменту. Рояль или пианино, всё не важно; когда его пальцы касаются клавиш, мир вокруг исчезает. В нём открываются потайные душевные переживания, боль и вдохновение. Сегодня всё по особому, он сыграет для одного единственного слушателя, которого нет в зале, но до боли хочется его видеть. Почему нельзя остановить время? Почему, чтобы стать счастливым, ему пришлось прожить так долго в полном одиночестве, пережить войну, холод и голод, потом опять жить одному. Но с ним жили воспоминания и музыка.       Он играет Шопена, играет так, словно сам написал эти ноты, сегодня инструмент звучит по-особенному, с надрывом. Зал замечает всю красоту происходящего, оркестр звучит слаженно, но даже он с трудом успевает попасть в эту живую лаву из чистой музыки. За игрой проходит уже более сорока минут. Эти сорок минут очаровательных мелодий завораживают и приводят в восторг, концерт из двух частей, вторая состоит из более свежих мелодий, популярных в последние годы. Шпильман знает, что все любят красивые мелодии, и даёт им то, что публика хочет. Люди, уставшие от тягот повседневности, с удовольствием уносятся в музыкальном вихре. Когда всё стихает, наступает шквал оваций. Владислав выходит на поклон и забирает два не самых дорогих букета, а что ещё купишь на жалкие гроши? Сейчас люди только начали приходить в себя от пережитого, но они ему дороги, это приятно, когда тебя ценят и любят. Музыкант никогда не был тщеславным, но публичность требовала от него быть на виду. Сейчас он особенно хотел скрыться от всех в пустой квартире своего немца. Мысли о нём не покидали Влада. После необходимых оваций и благодарностей, он попросту незаметно сбежал через чёрный ход, даже не переодевшись. Как ни странно, для очень ясного дня на улице собиралась невесть откуда гроза. Стихия налетела неожиданно, Влад бежал домой почти под сплошной стеной из воды. Его концертные туфли жутко намокли, а мокрая рубашка липла к спине. Волосы сосульками свисали на уши. Он уже в сердцах проклинал своё малодушие и недальновидность и ещё то, что его пиджак с портмоне и ключами от квартиры остался в его гримёрке. Там же на крючке висел старый зонт-трость, подарок отца, казалось сделанный ему в другой жизни, а не пятнадцать лет назад. Шпильман вспомнил, что когда он впервые поцеловал мужчину, тоже шёл ужасный проливной дождь и они забежав в какой-то подъезд мокрые и ненормально счастливые, целовались с его сокурсником. К сожалению, всё осталось в далёком прошлом. Юношеская запретная влюблённость, жаркие поцелуи под дождём и взрослый любовник, с которым ступил за порог, откуда нет возврата. Полученная им психологическая травма во время войны не давала завести отношения ни с кем. Привести кого-то в свою квартиру и обнажить душу со всеми своими страхами и сомнениями просто неправильно. Нельзя показать многое, к примеру кошмары, их становится меньше с каждым годом, но всё равно приходят, нельзя показать вещи родных, всё, что сохранилось на память, и нельзя никому показать шинель, что висит в глубине шкафа, красивую шинель немецкого офицера. Всё это никому не нужно, и любой нормальный сожитель, или жена, просто захочет выкинуть всё это однажды, украв его воспоминания и его часть души. Пианист идёт по мокрым улицам Варшавы, фонари озаряют проспект и глубокие лужи. До его квартиры совсем недалеко, но ноги отчего-то хотят идти не туда. Все мысли только о разваливающемся на части немце. Ему сейчас всё равно, что мужчина болен и живёт только благодаря новой сменой начальства в спецотделе. Влад хочет побыстрее вернуться в одинокую квартиру, но нельзя, это невозможно. Если кто-то расскажет о его посещении квартиры бывшего заключённого, то могут затягать по допросам. В грустных раздумьях, совершенно мокрый и уже порядком голодный, Шпильман доходит до своего дома. Двор практически пустой, все спрятались от разбушевавшейся стихии у себя в квартирах, в компании пузатых чайников: медных, алюминиевых, эмалированных в мелкий горошек или цветочек. Этот атрибут каждой кухни самый востребованный в ненастье. Он поднимается к себе в квартиру и тут опять вспоминает, про бумажник и ключи, хорошо, что запасной он всегда оставляет соседке, пани Граббе. У неё много кошек, наверное пять, но никогда нет характерного противного запаха, это радует, потому что Влад не переносит грязь и неприятные запахи. От них сразу вспоминается война и месяцами немытое собственное тело и жуткий холод в неотапливаемых домах, где ему приходилось прятаться недели, месяцы и даже годы. Отгоняя страшные, вызывающие душевную боль мысли, он звонит в двери к Граббе. На звонок выходит малюсенькая пожилая женщина, чью семью расстреляли у неё на глазах, когда она не смогла выбрать кого из детей нужно расстрелять, а кого оставить.       Тогда Шпильман увидел, пожалуй самое страшное лицо войны, когда матери предлагают убить собственную дочь, сына или внучку. Пока пани металась, немец с улыбкой смотрел на белый букет в витрине магазина и даже казалось не думал о том, что это чья-то жизнь сейчас будет отнята. Что ему до поляков, евреев и прочего человеческого мусора, который в последствии будет лежать на улицах Варшавы, как опавшие прошлогодние листья. Всё закончилось в одно мгновение, расстреляли всех, а старушку оставили одну, рыдать над окровавленными трупами её родных.       — Добрый вечер, пани Граббе. А я забыл ключи от квартиры, после выступления разболелась голова и я, к своему стыду, сбежал от поклонников. — Шпильман тепло улыбается соседке и старается не обращать внимание на лужу, что натекла на лестничную клетку с его одежды. Букеты до сих пор в его руках, он флегматично смотрит на них, не зная что с ними делать. Потом протягивает их соседке. Обычно он хранит их на работе, но не сегодня.       Сейчас, пожилая женщина смотрит на своего соседа с какой-то материнской жалостью и суетливо причитает:       — Ох, да как же это. Владэк, что же ты без зонта в такую-то погоду? Проходи, давай выпьем чаю, уважь старую, — из-за двери выглядывает её любимица, Адель, чёрная как ночь кошка с яркими зелено-желтыми огромными глазищами и пушистой шерсткой. Она протяжно мяукнула на весь подъезд и уставилась на Влада, — Брысь! Вот непутёвая ты! — она аккуратно берёт кошку на руки. — Ну что, зайдешь? С тебя вода капает.       Как не хотелось Владу побыть сейчас одному, наедине с мыслями, но обижать пани Граббе он не мог. Решив остаться на чай, в основном из мяты или ромашки, он неловко переступил порог уютной большой квартиры одинокой женщины и её любимых питомцев.       Он даже не успел возразить, когда с него сняли вымокший фрак и взамен хлюпающих от воды туфель выдали уютные, серые дежурные тапочки. Его соседка была в прошлом хорошей гадалкой, и даже сейчас к ней часто заходили посетители. Кошек нигде не было, они умело словно растворялись, когда кто-то появлялся здесь. Через пару мгновений он уже сжимал в руках горячий напиток в старинном чешском сервизе, каким-то чудом уцелевшем в жутких событиях прошлого. Цветы успешно заняли место в длинной голубой вазочке. Граббе ласково потрепала пианиста по руке и, заглянув в глаза, заговорчески предложила погадать. Влад никогда не верил в подобное, но после сегодняшнего сумбурного дня с чудесным воскрешением давно похороненной любви, он был готов поверить во что угодно. Не колеблясь, мужчина утвердительно кивнул.       Пани Граббе принесла засаленную колоду потемневших от времени, но вместе с тем и более ценных карт и начала раскладывать по полочкам прошлое, настоящее и будущее Влада. К огромному сожалению, гадание вызвало большой вопрос. Когда выпали король и валет пик, рядом, как будто созданные друг для друга, старушка недоуменно вскинула брови и прошептала:       — Береги его, этот король — самое ценное, что останется в жизни, но я вижу казённый дом и много припятствий для вас. Будет некая дама треф, которая повлияет на ваше будущее. И ещё кое-что… у тебя будут обстоятельства, на которые нельзя влиять, если ты вмешаешься, то останешься один.       — Что мне делать? — с волением вырвалось у Влада.       — Главное помнить, что бы ни случилось, нельзя вмешиваться, позволь случиться тому, что неизбежно.       — Очень бы хотелось узнать что это, но понимаю, что карты не лучший путеводитель по жизни.       Влад отодвигает старый стул с потертым красным бархатом и откланивается, его одежда всё ещё сырая и неприятно липнет к телу. Он покидает гостеприимный уют пожилой дамы и, взяв ключи, уходит к себе. Голова гудит от мыслей. Завтра у него выходной. Нужно сходить в заветный дворик. На душе тепло от мысли, что всё не так потеряно, как казалось ещё год назад. Тогда одиночество понемногу начало разъедать душу. Были годы, когда от душевных переживаний музыкант не мог нормально спать и пропадал аппетит. На плаву держала любимая работа и пара хороших друзей, они не давали скучать. Ему пришла в голову мысль, что он может дать показания в пользу немца, может это поможет смягчить его условие освобождения. Открыв шкаф, он переодел мокрые вещи, а потом воровато, словно совершая что-то ужасное, снял с вешалки шинель и сел с ней на полу возле кровати. Даже понимая, что ему она больше не нужна, что есть теперь живой Вильм, он не мог отказать себе в своей старой слабости. Через какое-то время Владислав переберется на свою узкую кровать и уснёт, прижимая к груди, этот осколок прошлого.