Горячее сердце в замёрзшей Варшаве

      За ним пришли утром. Он ждал их, знал о последствиях встречи с евреем. Доносчики в каждом углу любого дома. Все знают всех и каждого. На первый взгляд, невинная встреча не осталась незамеченной. Кто заметил его посетителя он не знал. Сегодня ноги и спина болели, как назло, более обычного. Сказались вчерашние «подвиги» выхода в город. Вильм ощущал себя совсем больным, но кого это волновало. На громкий стук в двери он отреагировал сразу, с трудом встал и опираясь на палку добрел до двери. Правая нога совсем плохо слушалась. Открыв дверь, он увидел в свете тусклой подъездной лампы двоих мужчин в форме. Одного из них он узнал, это был комендант из последнего места его содержания. По новым документам его звали Йозеф Границ, имя к которому он так и не привык.       — Ëзеф Гранц?       — Да, это я.       — Собирайтесь, у нас возникли вопросы к вам. Не тяните, у нас мало времени.       Голос коменданта был холодным и грубым. Внутри у Вильма всё похолодело. Как он устал за эти годы. Ему дали эту передышку между адом и забвением. Только тёплые мысли о пианисте не давали сойти с ума. Он жил только ради того, чтобы можно было обнять желанное некогда тело, поцеловать этого мужчину, талант которого сводил с ума.       — Дайте пару минут, болезнь даёт о себе знать.       — Это не мешало вам принимать гостей, — язвительно добавил второй представитель тайной полиции.       — О чем вы? Какие гости? — он медленно сел на стул и начал переодевать домашнюю одежду.       — Как это какие? Нам доложили о том, что в этой квартире находился высокий темноволосый мужчина. Он пробыл здесь пару часов.       «Я больше ничего им не скажу. Только под протокол», — подумал Вильгельм. В этот момент по радио заиграла запись вчерашнего концерта в филармонии. Но прослушать немец её уже не сможет ни сегодня, ни в ближайшее время.       Опять обшарпанные стены допросной. Как же он устал! Устал от этих людей вокруг. Вера в то, что однажды всё закончится и его отпустят, уже померкла. Его спрашивали и спрашивали, требовали назвать имя приходившего к нему. Он упорно молчал, говорил что этот человек ошибся и принял его за давнего друга родителей. Увидев его плачевное состояние, просто помог из сострадания. Следователь понимающе кивал, что-то записывал, но по выражению его надменного лица было заметно, что он не поверил ни единому слову немца. По крайней мере его не били, и это было уже хорошо.       Устав от бессмысленного допроса, следователь Пшеховски решил, что на сегодня с задержанного хватит, и приказал отвести его в каземат под зданием тайной полиции. Ему не нравилось, что какой-то человек из прошлого возник в жизни старого немца. Хоть этот человек и выглядел, как волк, которому вырвали зубы, но это не значило, что он не может напасть. Если бы этот молодой выскочка в погонах, что даже не был в боях, мог только представить, что пережил Вильгельм за эти страшные годы. Как хоронил любимого Дитриха в грязной яме, как разуверился однажды в действиях фюрера и как спас от неминуемой голодной смерти одного еврея. Тогда бы, возможно, он переменил свои взгляды на жизнь, в которой нет ни чёрного ни белого, есть одни серые полутона, и их слишком много.        Влад собирался на встречу с новым импресарио в филармонию. Утром ему позвонили и сказали, что есть очень выгодный контракт. Как назло туфли, в которых он был вчера, пришли в негодность. Из-за того, что он их не переодел, они напитались водой, и подошва отклеилась. Пришлось надеть старые и тёмно-коричневый пиджак с серыми брюками, которые носил на работу. В жизни Владэк был не самым франтоватым человеком. Особенно после войны ему хотелось спрятаться в самый дальний угол, но положение обязывало быть на виду.       Предложение и вправду было уникальным, ему предложили сыграть в Американском Гранд-Опера. За эти годы Влад уже бывал во многих странах с концертами, но это место пока осталось недосягаемым, только избранные удостаивались подобной чести. Конечно, в это утро больше всего ему хотелось пойти в тот самый двор и ещё раз увидеть Вильма. Его сердце так отчаялось встретить хоть кого-то, кто был бы ему настолько дорог.       Двор был тот же, как и дом, но в квартире никого не оказалось. Отчаяние начало накатывать. Холодные лапы страха за немца сдавили грудь. Владу стало страшно от мысли, что это из-за него. Вильма схватили по доносу. Ах! Если бы не его чертова беспечность. Сейчас время такое. Кто-то их видел. Но кому он нужен? И тут на лестнице послышались шаги. Трое в форме поднимались по ступенькам. Форма и холодные глаза — вот и все, что можно сказать об этих людях, похожих как близнецы. Даже ростом их наверное подбирали. Они смотрели на Влада и готовы были уже его брать, но веских причин не было. У них было постановление на обыск и только.       Шатаясь, Влад спустился по ступеням, растерянно думая о том, как помочь немцу. Нужно понять куда его отправили и дать показания в его пользу. Это всё, что он сможет сделать. От природы Владислав был не самым смелым и решительным человеком. Слишком тонкая душевная организация у творческих личностей. Если бы не это, возможно, он избежал бы тех страшных лет заточения в одиночестве. Но он не был ни смелым, ни решительным, скорее мягким и наивным. Есть люди, слишком чистые для этого мира, и они остаются детьми, даже пройдя сквозь ад. Большими детьми в злобном мире. Мысли бежали в голове пианиста галопом, а как ещё иначе? Влад хотел только одного — освободить Вильма. Его не страшили ни возраст ни статус военного преступника. По его мнению, немец выплатил все долги этому миру. Пора двигаться дальше. Глупые предсказания старой соседки Влад воспринимал с улыбкой. Он не верил давно ни в какого Бога, считая удачу — хозяйкой этой жизни. «Что ж, Госпожа Удача, попробовать я обязан!» Слишком близко они оказались. Шпильман решился: сейчас или никогда. Он не знал, что Вильм по документам Ëзеф, он не знал о немце практически ничего, но решил пойти навстречу своей и его судьбе. Идя по летним улицам Варшавы, мужчина создавал в голове план. Контракт с Гранд-Опера был как нельзя кстати. Одна возможность из миллиона спасти немца и навсегда увезти его из Варшавы. Дело в том, что американцы пойдут на любые уступки, только бы Влад Шпильман играл в их зале. С этими мыслями еврей уже бежал к ближайшей телефонной будке. Пальцы от волнения едва всунули маленький кружок монетки в прорезь и также нервно набрали номер, что был на визитке американца. Он уже знал какое условие выдвинет им. Вместе со знаменитым музыкантом в Америку полетит его… РОЯЛЬ.       Сложно было описать словами замешательство иностранного импресарио по поводу этой просьбы, но отказать лучшему пианисту, и лучшему выжившему пианисту, он не посмел. Влад Шпильман выступит на Дне Независимости в Гранд-Опера, и это не обсуждалось, даже если придётся перевезти в Америку всё его имущество.       Следующие дни потекли для Шпильмана как в агонии перед смертью. Он нанял себе лучшего судебного адвоката, только с одной целью добиться встречи с комендантом тайной полиции и дать показания в защиту Вильгельма. Там его выслушали и с огромной неохотой позволили им увидеть друг друга. Та как все показания совпали, у начальника не было никакого права да и желания держать поднадзорного немца в застенках. Легенда их осведомителя была разрушена, но ценные показания музыканта и предъявление самого ценного, настоящей шинели Хозенфельда, стали весомым аргументом. Влад отдал её им, потому что иметь рядом живого и тёплого Вильма было выше памяти о тенях прошлого.       За невыносимые дни заключения немцу стало хуже. Боли охватили уже не только ноги, но и позвоночник. Он едва шёл по улице, и Влад заботливо помог ему, наняв такси, что довезло их к дому, в котором была злополучная квартира на последнем этаже без лифта. Вильгельм старался держаться, не выдавая своих мучений ни единым лишним вздохом. И лишь переступив порог ненавистной ему обители он просто упал в заботливые объятия еврея. Боль скрутила его так, что слезы просто покатились по щеке. Влад аккуратно с уважением и невесомо подхватил их пальцем правой руки. Он практически донёс немца до кровати, хоть тот и был весьма лёгок после недели в тюрьме, но всё равно достаточно тяжёлый для хрупкого пианиста.       — Вильм, я хочу тебя увезти отсюда! У меня есть план, но только тебе нужно будет переодеться грузчиком и поучаствовать в погрузке рояля.       — Рояля? Какого ещё… Подожди, серьёзно?!       — Серьёзнее некуда, меня пригласили в Штаты выступать, и я поставил им условие, мой рояль поедет со мной, или они будут выступать там вместо меня.       — Но, как видишь я не в самой лучшей форме, мой друг, — немец немного пришёл в себя и слабая улыбка промелькнула на бледных губах.       — Это ничего, всё пройдёт, я договорился с хорошим врачом, моим другом. Он посмотрит тебя завтра. А теперь отдохни, я посижу рядом. — узкая рука с аккуратными длинными пальцами накрыла руку Вильгельма, он ответил Владу лёгким рукопожатием. Опять он устал, а кровать как кусок дерева, но всё же лучше чем тюремные нары. Немец и не заметил, как провалился в сон.       Влад не знал, что ему делать, вернее знал, но очень боялся. Сейчас желание помочь немцу стало главным приоритетом. Маленькая комнатка, слой пыли на столе и тумбочке, больной Вильм на узкой постели, всё представлялось каким-то иллюзорным, нереальным. Даже шум большого города за окном казался теперь лишь его фантазией. В голове всплывал только тот день, когда этот человек спас его. Свои чувства пианист всегда прятал за завесу из дел и конечно же музыки. Она и только она вела его вперёд, но сегодня в его жизни настал момент, после которого невозможно будет вернуться домой. Придётся оставить дом, пропитанный прошлым, оставить Польшу, Варшаву и Польское радио. Стоил ли этого больной и совсем немолодой немец? Определённо стоил. Влад чувствовал, что выпросил у Бога отсрочку и теперь должен вернуть долг. Нет, не так, он просто не мог по-другому. Военная полиция никогда не позволит Вильгельму жить свободно и спокойно, без оглядки на прошлое. Робко погладив седую макушку, Владэк почувствовал, как дорогой сердцу человек спокойно спит. Он вспомнил, что продукты, купленные немцем, уже скорее всего испортились, о чем говорил характерный запах, доносившийся со стороны кухни. Двигаясь очень тихо, как когда-то в прошлом, мужчина выбросил всё пропавшее, сходил в булочную и купил свежую выпечку, в продуктовом молока, сыра и яиц. На обратном пути зашёл в аптеку за лекарством по рецепту, что выписали для Вильма. Главное было достать сильнодействующие обезболивающие. Знакомый доктор обещал прийти к вечеру, осмотреть немца. По его мнению, артрит можно было купировать и снять большую часть симптомов. Он работал в медицинской лаборатории и имел доступ к экспериментальным средствам, ещё не поступившим в массовое производство.       Немец спал, даже не меняя позы. Как же он устал и болел, скорбные складки губ и гневная между бровей, они уже не разгладятся никогда. Владу это всё равно, он рад, что Вильм жив, что он дышит летним воздухом и сможет увидеть океан. Шпильман вспомнил о драгоценностях спрятанных родителями в столешницу, долгие годы он не трогал тайник. Не было нужды, а теперь есть смысл. Купить дом в солнечном штате и жить долго или сколько Бог даст, с дорогим ему человеком.       Перелёт а Америку совсем близко, всего-то пять дней, и долгожданная свобода. Для Влада всё это было слишком. Робкий и пугливый от природы, он чувствовал себя хорошо только за роялем, там, наедине с музыкой он забывал обо всём и полностью отдавал себя чёрно-белым клавишам. Только они были перед глазами. Теперь в его жизни появился иной смысл, а именно дать возможность человеку пожить спокойно до старости на берегу океана.

***

      Следующие несколько дней прошли в непрерывной подготовке. Пианист работал над созданием своей программы, он и только он может решить, что сыграет перед сытыми американскими толстосумами не знавшими ни войны в их родных городах, ни голода, ни усыпляющего, поющего колыбельную умирающему, холода. Он сыграет им так, как играл в тот самый день, когда думал, что умирает, когда рука не касалась клавиш годами, но мозг играл и играл всё, что помнил и всё, что ему было дорого. Друзья и коллеги волновались о нём, слишком много Влад вкладывал в каждую мелодию. Так умел играть только он.       Дела Вильма обстояли немного лучше. Лекарства действовали, и немец уже нормально мог идти по лестнице и даже прошёл один до конца улицы. Врач был доволен таким положением дел. Если остановить болезнь, то возможно найти лечение. В одном научном журнале была статья о новом методе лечения, но лекарство пока доступно только в Америке, что означало только одно, туда стоило попытаться сбежать в любом случае.       День отлёта приближался, и план был неплохо продуман. Всё в этом мире покупается и продаётся, люди жадные создания и никто не упустит своего. Подкупить грузчиков в аэропорту не составило никакого труда. Вместо двоих рабочих из смены, выйдут друг Шпильмана и неприметный в форме грузчика немец. Они войдут в грузовой отсек самолета и Вильгельм останется внутри за коробками с грузом. Никого не волнует сколько мужчин в синих комбинезонах останется после погрузки.       Два вечера подряд они не виделись, а завтра был решающий день. Влад не мог уснуть, измяв своим ерзаньем постельное бельё. До дрожи в коленях хотелось быть с Вильмом, но Ледницкий настойчиво отговорил его от лишних ненужных встреч. Завтра они с немцем встретятся на торговой площади в десять утра, оттуда поедут на машине в аэропорт и, переодевшись грузчиками, войдут на территорию погрузки багажа. Там их будет ждать американский представитель с уже упакованным ещё на студии роялем. С первым составом грузчиков они закатят ценный груз в самолёт и тут немец незаметно останется на борту. Затем самое сложное вытерпеть долгий и мучительный для больного человека перелёт в столь неудобных условиях. Выбора у Вильгельма не было и оставалось только долететь.

***

Побережье Калифорнии, год спустя

      Высокий темноволосый мужчина откинулся на спинку плетёного кресла из ротанга. Лёгкий ветерок с океана колыхал занавеску невесомого белоснежного тюля на веранде уютного, небольшого одноэтажного дома. Шпильман наблюдал как по утреннему ещё не прогретому песку совершает свою обычную пробежку его любимый немец. Счастливая улыбка скользнула по выразительному лицу. Всё о чем они мечтали, сбылось. Ему вспомнилась ночь, полная любви и горячих, немного пошловато звучащих слов на грубом немецком. Еврею не верилось, что так может быть. Простая жизнь захлестнула его с головой. Денег от продажи драгоценностей Владу хватило на обустройство достойной жизни на двоих. Вильм был счастлив, наконец-то он жил свободно, без оглядки на прошлое. Позади остались годы боли и отчаянных надежд. Голубые глаза всё чаще светились от осознания близости огромного океана. Иногда он грустил, как и Влад, слишком много было прошлого и слишком большую и тяжёлую ношу пришлось оставить в Варшаве, но это стало достойной платой за возможность прожить остаток жизни не вздрагивая от каждого стука в дверь. А по вечерам, когда солнце клонилось к воде, из их дома звучит музыка. Она звучит только для одного единственного слушателя и тогда призраки прошлого отступают. Влад чувствует, что ради таких вот вечеров он и живет, его руки бегают от клавиши к клавише. Бах, Шопен, Шуберт, Моцарт — все они живут здесь, под крышей этого уютного дома, классического и строгого, но пропитанного настоящими чувствами. Потом Вильм угощает их вкусным ужином и они долго говорят и говорят обо всём на свете, сидя на крыльце дома и вглядываясь в мерцание бескрайнего звёздного неба над домом.       За этот год они не просто узнали друг друга, а изучили всё до последнего вздоха и до каждой морщинки на лице. Удивительно, когда два человека, две души, соединившись однажды в мёртвой, холодной Варшаве, смогли получить один единственный шанс быть вместе и воспользовались им.       Прикрыв глаза, пианист вспомнил, как прилетев в Штаты, едва выдержав перелёт, мучаясь от волнений долгие утомительные часы, ждал появления немца в условленном месте, за зданием аэропорта. Его облегчение граничило с чистым счастьем, когда они все-таки встретились. Сразу по прибытии Шпильмана отправили в отель, а его ценный багаж погрузили в машину и отправили в Гранд-Опера. Владу стоило больших усилий самому найти дорогу обратно, благо задаток за выступление ему выдали приличный и стеснений в средствах не было. Благодаря своим частым гастролям по Европе, он прекрасно владел тремя распространёнными языками: французским, немецким и английским, итальянский знал плохо, скорее понимал отдельные фразы. Всё это помогло добраться до условленного места, хоть и с небольшим опозданием.       Как ни странно, но синие комбинезоны и кепки грузчики носят в аэропортах по всему миру. Никто не понял, что грузчиков вышло на одного больше. Всем плевать на то, что происходит в радиусе дальше их носа. Бил, Джек, Сэм, Том — не имеет значение кто ты, если работа выполняется вовремя. Вильм следовал за грузчиками с роялем, делая вид, что он пришёл первым и уже приступил к своим обязанностям. Никто ему не сказал и пары слов за всё время. Скорее всего это было вызвано текучкой кадров, характерной для такой работы. Потом мужчина взялся катить какую-то тележку с багажом, и спокойно прошёл терминал, опять же на него вообще никто не обратил никакого внимания, только указали куда сгрузить вещи пассажиров. Дождавшись перерыва на обед, Вильгельм преспокойно покинул здание аэропорта и растворился в шумном городе. Пройдя вверх по улице, немец оказался перед дверями кафе, которое значилось в изученном им перед побегом путеводителе. Он сел на лавку напротив и стал ждать. Через пятнадцать минут рядом с ним присел Шпильман.