За это стоит выпить.

Ничто здесь чистым быть не может — трава блеклая, листья гниют, рассыпанные по земле, проминаются под ногами. Небо затянуто тучами, серы они, словно сталь. Крупные, тяжелые хлопья снега валятся оттуда, тают, едва коснувшись земли — та даже не намокает и снежком не покрывается, еще больше тускнеет лишь. Ничто здесь чистым быть не может — и не является. Рдеют кончики ушей, щеки, кончики пальцев — и словно черным цветов распадаются — то мельчайшая иллюзия или явь колющая? Кэйа сжимает тело холодеющее, пытается согреть, кутает в меховую накидку. Недвижимо тело — кровотечение медленно обрывается, кажется, вытекло все, что могло, в землю впиталось. Снег идти перестал, только небо потемнело — свинцовое полотно раскатали словно, скрывшее сотни тысяч звезд от людских глаз. Розария в это небо смотрит пустыми глазами, мышцы лица расслаблены, недвижимы. Глаз бога на пояснице, наверное, уже угас, лишенный элемента, приобрел естественный белый цвет. Волосы сестры спутаны, разлохмачены сильнее обычного, в них куски льда, застывшая кровь — едва ль не сливается с цветом отдельных прядок. Подбородком она упирается в собственные ключицы, в отчаянных объятия сжатая. Клобук и серебряная диадема остались где-то неподалеку: бордовая ткань в клочья изорвана, диадема погнута. Дыра в спине огромная, едва ли не сквозная — растаял лед, оставив внутри лишнюю влагу. Рана хлюпает каждый раз, когда Кэйа чуть меняет свое — и Розарии — положение. Ткань перчаток насквозь влажная, кончики пальцев обагровели от застывшей на них крови — двигать пальцами неудобно и неприятно, но капитан все равно терпит когда несет безжизненное тело — несет сам не зная куда. Сознание так и кидает мысли о том, что выбор был сделан неверный. Но обернулось бы все иначе, сделай Кэйа выбор в пользу другой стороны?