Оризон

Глава 10 У меня никогда не было свадьбы. Действительно глупо - хотеть свадьбу. И как банально - после всего, что я видела и делала. После всего, что я выдержала, после всего, что испытала, После всей той боли, которую я перенесла, чувствовать грусть по поводу отсутствия церемонии кажется смешным. Детская фантазия – сыграть свадьбу осенью под золотисто-малиновым навесом. Быть увенчанной нежностью осыпающихся листьев. Быть одетой в пышный наряд – трепещущий цвет, горячие чувства. С течением лет я смирилась, что у меня никогда не будет этой осенней свадьбы. Теперь, когда его нет, эти мысли снова преследуют меня. И вместе с этой Свадьбой-Которой-Никогда-Не-Было меня преследует он. Наш шестой год был последним. Я никогда не нарушала своего обещания. Он просто решил больше не приезжать. Часами я блуждала по берегу, собирая ракушки. Смотрела, как прилив уносит их, а потом выносит обратно на берег. Смотрела, как солнце взбирается на вершину неба только для того, чтобы снова упасть в лазурное море. Босиком, подавленная, я бродила по берегу. И с каждым моментом, в который он не появлялся, во мне крепла уверенность, что я никогда больше его не увижу. Я собрала все воспоминания, которые у меня были о нем, накопила их внутри себя – и воскресила его лицо с такой нежностью, что я никогда не забуду его. Мягкая линия его брови, ее изогнутость и легкость. Глубоко посаженные глаза с густыми ресницами. Вечно изменчивый цвет его глаз. Роскошная пухлость его нижней губы, которую он выпячивал, когда был огорчен, или покусывал, когда был возбужден. Темные волосы, которые летом выгорали на солнце. В нашу последнюю встречу тайных любовников они были смесью какао и золота. Его медно-золотая кожа. Длинные, великолепные мускулы его спины. Нежная ловкость его рук. Его прикосновение. Его вкус. Его сущность. Я увековечила его в памяти. А потом, одна на берегу, смотрела, как восходит луна. И только когда полная луна скрылась за прозрачным покрывалом облаков и морского тумана, я позволила себе осознать то, что произошло. А когда я это сделала, появилась боль, которую я добавила к каждой черточке его лица. Боль потери. Боль скорби. Боль от невозможности узнать, что стало с ним. И боль знания, что я никогда и не узнаю. Многие годы я хранила молчание. Многие годы я продолжала жить, не упоминая о Малдере, не произнося с тоской его имени, не имея фотографии, чтобы его образ оставался для меня неизменным. Я никогда не искала его, зная, что любая попытка подвергнет опасности его жизнь, если он все еще был жив. В начале я верила, что он был жив. Верила, что где-то все еще существовала возможность жизни для нас обоих и что, может быть, однажды я увижу, как волосы ласкают его бровь на скалах и утесах острова Сиброк на берегу Атлантического океана. Через 15 лет я перестала верить, что он все еще жив, а еще через пять перестала верить совершенно. Выйдя на пенсию, я уехала из Питтсбурга. Я была стара и продолжала стареть. Этот отрезок моей жизни был закончен. Мне хотелось найти место, чтобы осесть. Мне хотелось чувствовать себя живой, когда я умру. Прожить оставшиеся годы живой, ощущая его рядом. И я решила, наверное, наивно, что переезд туда, где я была вместе с ним, даст мне покой. Продала дом, продала сад. И жизнь, которой никогда по-настоящему не жила. Я вернулась в Чарлстон. На те деньги, что у меня были, я купила дом на берегу – и теперь могла изо дня в день смотреть на воду. Там был сад. Я даже посадила в нем магнолии и глицинии, от которых на моей северной делянке мне всегда приходилось отказываться ради роз и тигровых лилий. Я ждала этого последнего уединения, в котором могла начать жизнь сначала – с воспоминаниями о нем. Не замечая последних лет. В день переезда я обнаружила светло-желтую папку, невинно лежавшую на моей постели. Я с любопытством ее открыла. Помню, на мгновение я подумала, что, наконец, выяснила, где был Малдер. Но вместо этого шесть фотографий выскользнули из папки и упали на покрывало. Я тупо подняла одну за уголок - и почувствовала боль, которой не ощущала с того момента, как он в первый раз не появился на берегу. На фотографии я, голая, сидела на нашем балконе и наблюдала за приближающимся штормом. Он стоял сзади с выражением полнейшего обожания на лице, и его волосы были темными и густыми. Это был наш первый год. Это было наше первое утро. Первое, о чем я подумала: какой же я была тогда красивой. На каждой фотографии был другой год, другая встреча. И другое время, когда мы думали, что победили в игре. С этими фотографиями в руке, глядя на молодость, которую медленно отнимали у нас год за годом, я почувствовала себя уничтоженной. Они всегда все знали, всегда все видели – и не сказали ни слова до тех пор, пока не стало слишком поздно. Пока он не исчез… пока я не осталась одна и пока не покорилась своему будущему… Пока я не осознала, что у меня нет будущего. Только прошлое, которое было вручено мне на цветном целлулоиде. Мы так и не победили их. Просто играли им на руку с невольным простодушием истинных пешек. Ведя жизнь, которую они позволили нам вести. Это было окончательное поражение. Самая болезненная нитка, за которую они могли дернуть, просто показав мне, что они всегда сохраняли контроль и что мы так и не победили. И они ждали до тех пор, пока я стану слишком старой и опустошенной, чтобы что-нибудь предпринять. Все, что у меня осталось, были эти фотографии, и я смотрела на них часами. На каждой была его любовь. Он не просто любил меня. Он боготворил меня. Я видела эту любовь в его глазах – и это медленно убивало меня. А осознания того, как много я значила для Малдера, было достаточно, чтобы уничтожить меня окончательно. Любовь Малдера всегда помогала мне раскрыться. Я снова поцеловала его лицо и сохранила фотографии. Это было все, что у меня осталось от него. Они были моими морскими раковинами - подтверждением, что я любила его и что он любил меня. Те ракушки, которые я собирала много лет назад на закате, вдруг вернулись ко мне на этих фотографиях. Они вернули мне мою истинную любовь. Теперь я могла доказать, что было шесть лет и шесть недель, когда я любила Фокса Малдера. И хотя эти недели были украдены у меня, они когда-то существовали. В тот год я перестала верить. На следующий год я начала ждать. Ждать неизбежного. Ждать, когда время заявит на меня свои права. Ждать, когда прилив придет и заберет меня. Ждать последнего маленького удара шторма. Мы были всего лишь песчинками, неспособными бороться с громадной жестокостью урагана. Наша жизнь, как замок на песке, была прекрасно построена, но ее стены не могли никого защитить. Я – последняя башенка, наблюдающая в молчании, как прилив уносит песчинки замка, и они исчезают в море, чтобы никогда больше не вернуться. Я – свидетель разрушения. Мое предназначение - наблюдать этот процесс, а потом ждать своего собственного ухода. Судьба решила, что я должна остаться. Мы – ничто по сравнению с местью волн, и ураган не пощадил нас. Вот то, что произошло со мной за последние 35 лет. И вот что я собой представляю - женщина 95-ти лет. Я умудрилась пережить слишком многих. Мои братья мертвы, моя мать умерла через два года. Уверена, что теперь и матери Малдера нет в живых. Я прочитала в газете, что совсем недавно умер Скиннер. И хотя у меня нет возможности выяснить это, я не сомневаюсь, что наш курящий враг тоже мертв. Хотела бы я узнать, как он умер. Надеюсь, его смерть не была легкой. Надеюсь, что его последняя мысль была о нас. Знаю, мы не предоставили бы ему отсрочки. Знаю, что Саманта тоже умерла. Снова у меня нет никаких данных, чтобы подтвердить это предположение, но оно пришло откуда-то их глубины моего существа. Знание, что как-то, где-то Саманта Малдер ушла из жизни. А ее брат так никогда ее и не нашел и не увидел снова. Значит, мне следует оплакивать и Саманту, так как она была одной из тех, кто имел отношение к Малдеру, которого я любила и потеряла. Так что я единственная, кто уцелел. И все, что мне остается, это ждать. Ждать потока, который так долго нес меня, чтобы наконец победить. Он все отнял у меня. Моя красота померкла много лет назад. Мои волосы стали снежно-белыми. Мои глаза затуманены катарактой и тонут в сети морщин. Нет больше ни рыжего, ни ярко голубого. Мне трудно ходить, поэтому я большей частью сижу в инвалидном кресле. Есть только одна неделя в году, когда я поднимаюсь с кресла и заставляю себя ходить на своих изъеденных артритом ногах - просто потому, что хочу почувствовать, как вода лижет мои ступни. Все, что осталось от меня, это моя память, и все, что осталось в моей памяти, это Малдер. Солнце начинает снова садиться, превращаясь из сферы чистого золота в шар, созданной из огня и пламени. Целуя воду пурпурными губами, оно опускается в кристальные воды, зажигая их своим сиянием. Прилив приближается. Ночь затемняет небо. Вот и еще один год минул, а он так и не пришел на этот берег… Я не удивлена. И не огорчена. Я привыкла скучать по нему. Скучать по Малдеру – почти то же, что любить Малдера. Это просто часть того, чтобы быть Даной Скалли. Оглянувшись, я вижу, что детская крепость из песка почти разрушена. Последняя башенка начала исчезать, осыпаться под тяжестью и силой прилива. Интересно, есть ли у башенки какие-нибудь последние слова? У меня нет. Молчание было присуще мне последние годы, и я перестала говорить, потому что не осталось никого, с кем мне хотелось бы перемолвиться словом. Все они умерли до того, как у меня появилась возможность им все рассказать. И я больше не произнесу ни слова. Морская пена пытается увенчать башенку короной из кружева. Интересно, если у башенки какие-нибудь сожаления? У меня их много. Я жалею, что никогда не говорила своим братьям, что они стали хорошими людьми. Жалею, что не позволила своей матери узнать, что я любила мужчину так же сильно, как она любила моего отца. Жалею, что никогда по-настоящему не улыбнулась Скиннеру. Жалею, что так и не увидела Рим. Со вздохом я осознаю, что все эти вещи были такими простыми, что я воспринимала их как должное. И теперь мне больно думать о них. Я могла сделать все это с такой легкостью. Но страх быть отвергнутой или мысль о запрете не дали мне выразить себя. Теперь, когда мое достоинство и моя гордость отняты приливом, эти поступки и слова сохранятся в моей памяти. И я сожалению о них. Детская крепость из песка размыта приливом. Я отворачиваюсь от нее. Внезапно появляется невероятная ясность, которой я не ощущала много лет. Цель, десятилетиями ускользавшая от меня, снова наполняет мое существо и заставляет меня двигаться вперед. Словно все мое ожидание вело меня к этой точке. Я помню, как ждала его на берегу много лет назад. В этот момент мое ожидание конца снова стало ожиданием Малдера. Ожиданием, которое воскресит во мне все то, что я считала умершим. Солнце садится. Прилив лижет мои щиколотки. Темная, непостижимая тень появляется из-за выступа скалы. Может быть, это смерть. Может быть, ничто. Может быть, иллюзия. Но может быть, это он. Все годы ожидания вели меня к этой единственной точке, этой вершине, и я чувствую приступ страха. Что мне делать? Пойти навстречу или оставаться на месте? Попытаться выяснить природу того, чего я так долго ждала, или обратиться в бегство? Но вся моя жизнь была посвящена этому - находить доказательства, искать истину. Постигать истину. Стать истиной. Я всегда поступала так с Малдером. И это правильно, что я продолжаю так поступать и сейчас. Плыть вперед, прислушиваясь к импульсам Малдера, действовать вместе с ним по воле прихоти или вдохновения. Выбраться из шторма вместе с ним. <Это похоже на ловлю креветок,> - говорит мне моя память, и я улыбаюсь. Да, это похоже на ловлю креветок. Выбраться из шторма на утлой лодчонке. Собрать урожай радости. Выстоять и против времени, и против печали. Отдаться неистовости прилива, ведущего тебя к вознесению. С этой мыслью я делаю шаг вперед, огибаю скалу и… Ах, Малдер… Ты всегда был так похож на прилив.