Оризон

Глава 9 Конечно, она сдержала обещание. Каждый день Скалли видела в своей памяти его лицо. Едва заметные морщинки вокруг глаз. Темные тени на веках. Великоватый и странно привлекательный нос. Прядь темных волос, падающая на изрезанный думами лоб. Родинка на щеке. Шелковая сочность рта. Густые ресницы. Глубокие, полные мольбы глаза. Его лицо было самым прекрасным и самым нежеланным воспоминанием. «Обещай мне, Скалли,» - попросил он. И она обещала. Если бы она обещала просто для того, чтобы успокоить его… Но ведь она верила в эти слова, когда произносила их. Скалли по-прежнему верила, что, может быть, ей удастся начать жизнь сначала, если она сделает выбор и решит не продолжать их ежегодное приключение. Но она не могла этого сделать. Предать Малдера означало лишиться самой радостной части ее жизни. Отказаться от того немногого в ней самой, что ей все еще нравилось. А ей очень не нравилось, кем она стала. Не нравилось то, что сейчас имело для нее значение. Не нравилось, что она забыла, что было для нее самым важным. Она едва понимала эту новую женщину – расчетливую, недоступную, замкнутую, равнодушную особу. Скалли любила только ту часть себя, которая появлялась, когда она ощущала прикосновение пальцев Малдера к своей щеке. Или когда видела его лицо. Неяркий солнечный свет играл в ее волосах, и порыв ветра резко взметнул их. Росчерк ярких медных прядей вспыхнул вокруг ее лица. Начинался прилив. Волны разбивались в дикой симфонии морских брызг. Ракушки покрывали берег изысканной разноцветной радугой. Может быть, подумала она вдруг, какая-нибудь раковина принесет ей песню - просто мелодию океана. Но это глупо. Поющие раковины нельзя найти в Южной Каролине. Но где-то в глубине сознания она все еще мечтала о ней. Маленькая раковина - запись, которая сохранит для нее музыку океана, чтобы она могла помнить Южную Каролину и ежегодный отпуск на берегу. У Скалли не было ни фотографий этих поездок, ни открыток. Ничего, даже дешевой футболки. Да их и не могло быть – свидетельств ее тайных поездок. И это начинало тяготить ее. Она никому не могла довериться. Никому не могла рассказать о том, что это значит – идти на рассвете по колено в Атлантике. Или увидеть дельфинов, разбивающих гребешки волн в розовых сумерках. Она не могла преклонить колени перед исповедальней, не могла довериться ни одному священнику, открыться ни в одной молитве. Из-за страха случайно потерять дневник Скалли перестала записывать свои сокровенные мысли на чем-либо столь безмолвном и доступном, как бумага. Предполагалось, что это будет просто. И хотя она знала, что роман с Малдером не может быть легким, молчание разрывало ее на части. Молчание стало ее языком, и она в совершенстве овладела немногословностью. Казалось, не было ничего более невероятного, чем описать вкус губ Малдера другому человеческому существу. Через много лет, став очень-очень старой женщиной, будет ли она помнить свои ежегодные паломничества на берег в Южной Каролине, или они станут просто моментами безумия, - иллюзиями, которые она не сможет отличить от реальности? Все их партнерство было нацелено на поиск истины. И в их работе она всегда искала неопровержимые доказательства. Она спокойно поднялась на ноги и пошла вдоль берега, подбирая ракушки. Коралловые раковины моллюсков. Многогранные раковины устриц. Маленькие, идеальной формой напоминающие улиток, названия которых она не знала. Когда в ее руках набралось довольно много влажных, испачканных в песке ракушек, нечто вроде спокойствия снизошло на нее. В прежние времена это было именно так: словно собирать ракушки. Находить наглядные свидетельства его идей и гипотез. Даже в сердечных делах ей требовались твердые доказательства. Каждый мокрый, покрытый морским налетом артефакт был свидетельством ее романа. И Скалли с любовью касалась их пальцами перед тем, как положить на скалу, которую она и Малдер разделяли во время первой встречи. С вершины скалы Малдер наблюдал за ней. Как внимательно она выбирала ракушки… как аккуратно очищала находку… как осторожно открывала, любуясь перламутровым сиянием… Удивленный и завороженный, он думал об ученом, которым она была раньше. Каждое выверенное движение ее ладоней и кончиков пальцев несло ему отдохновение. Скалли методично работала, а он вспоминал о ее способностях как врача и целителя. С каким совершенством ее руки умели каталогизировать каждый дюйм и излом человеческого тела… Ненасытная тяга к ней начинала расти, и он медленно спустился со скалы, подходя ближе и жадно впитывая открывшееся зрелище: портрет в пламени, словно часть ее в середине водоворота океанской красоты. Она подняла глаза от гладкой перламутровой внутренности раковины и увидела, как он спускается с покрытых дюнами скал. Мгновенно ее профессиональный мозг врача начал отмечать все маленькие перемены в нем. Его волосы, все еще великолепные, густые и темные, начали щемяще откровенно седеть на висках. Он был еще слишком далеко, но она могла поклясться, что различила некоторую сутулость его фигуры, тяжесть походки, говорившую о долгой трудной жизни и тяжелых временах. <Конечно, Скалли, у него были тяжелые времена,> - напомнила она себе. <И ты прошла через большинство из них вместе с ним.> Потрясенная, она вдруг подумала - неужели и ее походка была так же уныла. Но все мысли исчезли, когда он приблизился. И все, что имело для нее значение, отразилось в его глазах. Цвета оливок, с янтарными пятнышками, разбивающие сердце глаза. Утонув в их карамельной глубине, Скалли шагнула вперед и прижалась к его груди. И вздохнула, ощутив его знакомый мускусный запах. Закрыла глаза и снова глубоко вдохнула, впитывая присущую ему силу своей кровью, спинным мозгом, позволяя ей пройти сквозь ее вены, пронизать все ее тело. С каждым маленьким вздохом она осознавала его присутствие – и словно пробуждалась, с трудом вырываясь из мрака своей повседневной жизни, оставляя ее далеко позади. Его дыхание шевелило ее волосы. Ее щека была прижата к груди. И она чувствовала, что снова стала цельным человеком. Настоящая Скалли вернулась. Кулак, почти судорожно сжимавший ракушку, разжался, и моллюск беззвучно упал на песок. Скалли отказалась от страдания и снова стала самой собой. У нее задрожал подбородок, начала трепетать нижняя губа. Скалли чувствовала слезы, подступающие к глазам. Неужели она когда-то думала о предательстве? Неужели серьезно предполагала оставить его? И когда осознание его присутствия – его сила, его сущность - пронизало ее, пустота, опустошенность, ничто начали наполняться. И ей показалось, что она наконец-то обрела нечто, похожее на успокоение. Вакуум заполнился. Он положил руку на ее волосы (его ладонь осторожна, словно кошачья лапка) - и погладил ее затылок. Ее слезы текли, а его собственные молчаливо падали ей на лоб, словно крещение. Духовное очищение с помощью соленой влаги. Обещание, много лет назад скрепленное печатью чести и взаимного уважения, было исполнено, и они вернулись друг к другу - израненные, истекающие кровью и во многих смыслах слишком изнуренные. И все-таки они выжили. Не испытывали восторга от своей выносливости, не демонстрировали ни мужества, ни героизма. Он стал старше, она стала тверже. Но казалось, все это исчезло, как песчинки в набегающем прибое, унося раковины, которыми они защищали себя, так что они оказались, как всегда, в равном, но разном положении. Ничто не могло разрушить их единение. Время не могло ослабить эту связь, обстоятельства не могли уничтожить ее. Ничто и никогда не было таким ясным для нее, как этот факт сейчас, и на мгновение ее охватил стыд. Стыд за самую мысль о возможности предательства. Жадный прилив позарился на ее ракушки. Но Скалли тонула, падала, погружалась в восторг духовного воссоединения. На горизонте собирались тучи, обозначавшиеся плотной, темной тенью над грохочущим морем. Губы Малдера медленно коснулись ее губ. Нежность его поцелуя была выразительней, чем неистовость или жадность. Именно это он скрывал от нее. Именно это делало страсть такой поразительной. Именно это таилось под плотными слоями его защиты. И именно это открылось ей в дрожании его нижней губы, робко коснувшейся ее верхней губы, в прикосновении его пальцев, ласкавших ее волосы, жаждущих двигаться быстрее и смелее. <Немного усилий потребуется, чтобы выбить его из колеи,> - подумала она, проведя кончиком языка по соблазнительному изгибу его нижней губы и услышав его дрожащий вздох. И ответила таким же вздохом, когда он начал дразнить зубами ее верхнюю губу. <А еще меньше – меня…> - В дом, - пробормотал он. И словно для того, чтобы подчеркнуть его слова, ветер рванулся вокруг них, бросив волосы ей на лицо ярко-рыжей вспышкой. – Сейчас же. Каждое прикосновение было огненным. Каждый шепот воспламенял. Невесомых прикосновений его атласных губ, ласкающих персиковый пух на ее щеке, было достаточно, чтобы погрузить ее звенящие нервы в огонь. Но стоило ли торопиться? Их искушение было медленным. Их прелюдия звенела от напряжения. Ее дрожащие веки открылись и закрылись, когда Малдер с нежностью коснулся ее ключицы. Голова Скалли металась по подушке. Крики, стоны, вздохи, мольбы…Малдер, Малдер… Тыльной стороной руки он провел по длине ее шеи, плавно миновал ключицу и задержался во впадинке ее горла. Дрожь его пальцев начинала сводить ее с ума. Она жаждала вкусить его страсть, и в то же время ей хотелось этой игры, этих легких, как взмахи крыльев бабочки, ласк. Биение ее сердца стало сильнее, а стоны громче, когда медленные, восхитительные прикосновения направились на юг, словно перьями, задев ее груди, и вдруг кончики его пальцев окружили ее соски. Она видела… Ее тело отвечало ему. Ее груди встрепенулись, встречая его дразнящие ладони, и соски затвердели под его прикосновением. Она видела так много… Как он наклонился над ней… как прикрыл глаза, сосредоточив все внимание на ее грудях… как прижался кубами к ее шее… Она видела, как он оживляет ее. Закрыв глаза, она чувствовала всё. Малдер ласкал ее, широко открыв глаза, - наблюдал за ней и впитывал эту картину, весь год ускользавшую от него. Он видел… как она изгибается под ним… как тянется к его прикосновениям… как ее веки дрожат и волосы сплетаются, словно рыжие пряди тоже чувствовали ее возбуждение. Изогнув спину аркой лилейной плоти, Скалли была пылающим цветком, чьи лепестки раскрывались с изяществом и осторожностью. Из боязни слишком сильно раскрыть себя. Из боязни отпугнуть кого-то. Она спрятала эти опасения за холодной уверенностью. Малдер знал это всегда, с самого начала. Но эти опасения, казалось, основывались на разных причинах, были обусловлены разным течением времени. Облизнув губы, Малдер наклонился к ее рту, прижался к нежной коже в уголке ее губ. - Мне тебя не хватало. Вот здесь, - прошептал он. Он пытался сказать, что скучал по ее телу, по всему, что делало ее уязвимой, - месту под ее коленями (она боялась щекотки) или мягкому падению ее ресниц. Он скучал по нежной коже под ее грудями, розовой мягкости ее щек, когда она краснела. Малдер скучал по всем этим вещам, по всем этим маленьким особенностям Скалли, которые принадлежали только ему. Магия ее волос на нежной гладкости ее горла. Трепещущий алый и золотой, вившиеся вокруг ее лица, сплетавшиеся, как гобелен из шелка. Каждый цвет, каждая тень, каждая хрупкая кость в ее теле были достойны поклонения. На ее розовых губах появилась маленькая улыбка, приглашающая его продолжать, поощряющая его руки, в то же мгновение все с той же обманчивой осторожностью утонувшие в ее волосах. Под его нежностью таилась страсть, сдерживаемая не потому, что он боялся испугать ее, а потому, что сам он был побежден ее силой. - И мне тебя не хватало. Вот здесь, - пробормотала она, коснувшись пальцами уголка его рта. – И здесь. – Медленное искушение, неторопливая прелюдия, мерцающее стеснение начинали охватывать ее, брать верх над ее чувствами и переполнять ее мыслями о нем. И только о нем. О том, чтобы завершить то, что начали. Чтобы закончить это… Его пальцы продвигались по чувствительной коже ее живота, и она глубоко вздохнула, втянув живот, когда его пальцы спустились ниже. И застонала, потому что знала, что приближается. Знала, что последует. Знала, что освобождение близко. - А здесь тебе меня тоже не хватало? – прошептала она, зная его ответ и все равно желая услышать его голос. С момента его приезда они не обменялись и парой слов. Его утонченное лицо привлекало и дразнило ее. За последние месяцы оно менялось и отдалялось в неуверенности ее памяти, но не исчезало. А вот слов Малдера, обволакивающего счастья слышать его голос она была лишена полностью. - Господи, Скалли, я скучал по тебе, - выдохнул он, чувствуя, как она касается губами мочки его уха, трогает кончиком языка маленький шрам – еще в колледже он проколол ухо. – Я скучал по тебе. – Его голос, пропитанный силой этих слов, поднял в ней волны желания, и она знала, что когда кончит, это будет похоже на цунами. Захватывающее. Всепоглощающее. Гигантское. Первая ласка, словно детское дыхание, - легкое прикосновение его пальца к ее клитору. Дыхание кожи около кожи. Как будто более сильное прикосновение разрушит ее. Она знала, что он давным-давно выучил ее ритмы и ее темп. Знала, что прямо сейчас он использовал это знание против нее. Она любила более сильное давление, более решительное воздействие. Любила возбуждение, угрожавшее поглотить ее. Давление усилилось. Малдер, наконец, решил, что достаточно подразнил ее. Он ведь поклялся поразить ее… Это восхитительно – смотреть, как она извивается под ним. Запах ее волос, разметавшихся по подушке… Прикосновения ее рук, сжимавших его зад… Тепло ее дыхания… Маленькие детали, характерные черточки Скалли. Которых не было в его жизни. А без Скалли не было ни удовлетворения, ни жизни. Он видел, что ее лицо порозовело от жара, вызванного его действиями. Она выгнула спину и выкрикнула его имя. Огонь, страсть. Почти оргазм, но еще не освобождение. - Малдер, Малдер, о Боже… - прошептала она, моля о большем. - Ну же, Скалли, - упрашивал он, - расслабься. Но она не могла расслабиться, забыть. Не могла освободиться от ОЩУЩЕНИЯ. Все эмоции, все чувства, все переживания пробудились, стряхнули с себя затянувшуюся зимнюю спячку. Она не хотела подчиняться этому, не хотела уступать. Она хотела, чтобы он вот так оживлял ее. Хотела вечно существовать в экстазе под возбуждающим прикосновением пальцев Малдера. Никогда снова. Она не хотела снова стать мертвой - такой, какой была раньше. То, что она чувствовала сейчас, и было ЖИЗНЬ. Никогда снова… никогда снова… - Я кончу вместе с тобой, - прошептал он. – Просто отпусти себя. И он присоединился к ней в этом пылающем пространстве. Где жизнь билась вокруг них. Где ОЩУЩЕНИЯ занимали место боли и тоски. Где возбуждение доминировало над всем остальным. Войдя в нее, он застонал. Наслаждение больше не было иллюзорным. Оно существовало в реальности – и повсюду вокруг нее. На грани освобождения, на грани оргазма, на грани блаженства было место, где царили ощущения. Прикосновение ее волос к его груди было похоже на молнию. Прикосновение его руки к ее животу было как огонь. Прикосновение ее губ к его плечу было подобно океану. Вся жизнь и все мироздание сосредоточились в этом магическом моменте. И они были живы снова. Воскресли. - Кончи вместе со мной, - прошептала она. И ее голос прозвучал, как симфония, внутри этой вселенной преувеличенных ощущений. – Если ты кончишь со мной, может быть, это продлится дольше. Она поцеловала его в губы - и мир раскололся. Ощущение было всем. Кричащие чувства и неистовое освобождение… А потом открылся путь обратно в мир. Время приобрело свой обычный ритм. Реальность замедлилась. Закрыв глаза, Скалли отказалась от нее. И Малдер обнял ее. Волны потемнели, как стекло. Неистовые, они были покрыты зыбью и увенчаны белым. Вдали от побережья начинался ураган, но его движение на север делало его фактически безопасным. Он гнал на берег грубые ветры, которых было достаточно, чтобы поднимать волны в океане, создавая опасность для каждого, кто осмеливается плавать или заниматься серфингом. Волны с поразительной силой бились о песчаную береговую линию. Нефритово-серая вода буйствовала около берега. Неистовость, но ни страсти, ни любви. Ничего похожего не то, что совсем недавно происходила в спальне. Нет, это была жестокость, злобная и безжалостная. Порывы ветра подхватывали ее волосы, и они бились вокруг ее лица ароматным рыжим облаком. Он смотрел, как они трепещут. Смотрел, как они пытаются бороться с океанским ветром. Смотрел, как они сдаются и становятся каскадом спутанных прядей. Он видел, как ее бешеные, неукрощенные рыжие волосы позволяли ветру играть с ними. И недовольно хмыкнул. В этом крылось какое-то безразличие, а в Скалли никогда не было ничего апатичного. Она была борцом, воином, крестоносцем и победителем. Даже когда речь шла о ее волосах. Малдер запрокинул голову. И вдруг осознал, что в Скалли таилась грусть, которой прежде не было. Она всегда, даже до их расставания, несла в себе некую печать скорби. Но сейчас она стала существом, охваченным великим горем. И эта угнетенность сломала ее. Подавленный, Малдер знал, что все, через что она прошла, и все, что она видела, подействовало на нее и изменило ее. Он мог никогда не узнать всей глубины ее мук и поэтому не мог вылечить ее от этого тихого траура. Не было средства против страданий, выпавших на их долю. Не было ничего, способного стереть или искоренить их. Но на неделю страдания уходили прочь. На неделю воцарялся мир. Даже если это благополучие было временным. Морские раковины, сломанные гневным приливом урагана, устилали берег. Скалли взглянула на них с сочувствием. Она понимала их. - Раньше этот берег был длиннее, правда? – спросил Малдер у нее за спиной. Она отвернулась от разбитых раковин, чтобы взглянуть в лицо своего бывшего напарника и ежегодного любовника. Руки засунуты в карманы. Глаза темные и несколько более спокойные, словно страсть, штормившая там, пошла на убыль. <Его страсть уменьшилась.> Так же, как и ее. - Да, - подтвердила она, коснувшись его плеча и встав рядом с ним. Волнуемые тяжелыми ветрами урагана, ее волосы трепетали у ее лица, но она не сделала ни одного движения, чтобы отбросить свободные пряди. Это бессмысленно: через несколько секунд они снова упадут ей на лицо. – В прошлом году был ураган. Ураган Элиот. Большая волна вызвала серьезные разрушения на берегу, и они все еще не закончили починку. – Она указала на скалы и маленький участок песка. – Ветры носились и бились о берег, и отлив унес песок в море. - Он не может сражаться с прибоем, - пробормотал Малдер, и она склонила голову. - Нет, если прибой такой силы. Он положил руку ей на талию, притянул ее ближе к себе. Тепло его тела и его рост защищали ее от злобного дыхания шторма. На некоторое время это можно было назвать убежищем. Прижавшись щекой ее волосам, Малдер вздохнул. Его рука напряглась, словно желая удержать ее рядом с ним навсегда. - Я никогда не смогу сделать тебя счастливой, ведь так? – прошептал он печально. Почему он так быстро состарился? Она открыла рот, чтобы возразить, но он не дал ей заговорить. – Все в порядке. Я чувствую так же. Я просто хотел, чтобы ты знала, что я это принимаю. - Ничто не принесет мне такого счастья, как тебе хотелось бы, - отозвалась она, прижав руку к его груди. – Но эта единственная в году неделя заставляет меня чувствовать себя живой. И дело здесь не в песке. И не в воде. Дело в тебе. – Она сказала это, просто констатируя факты и дополняя их ее когда-то жгучей верой. - Тогда обещай мне, что ты вернешься, Скалли, и я буду здесь, - попросил он. Это обещание преследовало ее весь год. Обещание, которое причиняло ей боль, заставляло беспокоиться, мучиться вопросом, будет ли она в состоянии его сдержать. Обещание, почти разрушившее ее жизнь, которую она пыталась создать для себя в Питтбурге. Обещание, которое она - под зимними снегами и осенними листопадами - несчетное количество раз собиралась нарушить. Малдер снова просил ее дать слово. Если она это сделает - она пообещает ему еще один год своей жизни. Но она в любом случае даст это обещание. Потому что есть только одна неделя в году, когда она чувствует себя живой. А весь остаток года она мертва. - Обещаю, - прошептала она и поцеловала его в щеку. Она пообещала. Это было последнее лето.