autumn, home

– Иди сюда! – Нет! – Прекрати бегать! – А ты не беги за мной! – Шиён! – Я не пойду мыться! Между ними несколько метров, стол, разбросанные по полу вещи, снятые минутой ранее с невыносимой волчицы. И теперь она, полуголая, яростно смотрит янтарными глазами, не прикрывается и машет раздражённо пушистым чёрным хвостом. Бора тягостно вздыхает. Восстанавливает дыхание после выматывающей по дому погони. У Шиён извалявшиеся в осенней листве густые тёмные волосы и грязь на худых угловатых коленках, вздёрнутый нос, красный, с содранной кожей, в пыли, как и щёки, лоб, подбородок, даже ключицы – острые, грязные, цвета мёда. Бора судорожно сглатывает и хмурится, встречая упрямый, чем-то детский недовольный взгляд. – От тебя воняет грязью! – И что! – Я не пущу тебя в кровать! Шиён фыркает и горделиво отворачивает голову, с её волос сыплются кусочки кленовых листьев, а торчащие вверх ушки забавно дрожат. – Ну и пожалуйста… Бора устало трёт глаза. Стоило на час отлучиться в деревню, как засидевшаяся дома волчица выбежала наружу, в лес, много падала, лежала на застеленной опавшими листьями земле, пачкая только недавно купленную ей одежду, и, конечно, отказывалась идти смывать с себя всё: после воды ей холодно и тяжело, когда пушистый хвост впитывает влагу. – У меня из-за тебя мигрень, – сдавленно шепчет Бора, поднимая на Шиён измученный взгляд. Она кажется обиженной и расстроенной одновременно, дует щёки, прижимает к голове ушки, сложив на груди руки, отчего немножко прикрывает своё голое тело. Бора настолько привыкла видеть её голой, что уже не испытывает волнение, только лёгкую тяжесть внизу живота. – Раз ты выгоняешь меня, буду спать на улице! – громко заявляет Шиён, и Бора хочет рассмеяться. Нелепая и милая. Выглядит взрослой, но настоящий ребёнок. – Нетушки. Бора резко подхватывает возле ног деревянный таз и выплёскивает тёплую воду на ничего не ожидавшую Шиён. Вода большими лужами затапливает кухню. Шерсть на хвосте Шиён встаёт дыбом. Она шипит, рычит, глядя на Бору округлёнными, заплаканными глазами, начиная крупно дрожать. – Зачем?! – плаксиво тянет Шиён. По её телу стекает грязная вода. Бора залипает на влажную талию, на мокрые ушки, на рванную слипшуюся чёлку, на то, как длинные когти Шиён царапают плечи, когда она старается согреться, и нехотя ласково улыбается, прикусив губу. – Ты уже мокрая. Так что пошли в ванную. Шиён сжимается оскорблённой волчицей, её в раздражении двигающийся хвост расплёскивает воду повсюду. – Как выйдешь из ванной, я тебя очень хорошо согрею, – говорит Бора и подходит поближе. Шиён запрокидывает на неё голову, вся робкая и крошечная, и не отскакивает назад, как делала месяцами ранее. Бора кладёт на её прохладную щёку свою горячую ладонь. Взгляд Шиён смягчается. Ушки медленно встают кверху. – Будешь меня обнимать?.. – неуверенно предполагает Шиён. – Очень-очень крепко.        \        Ванная тесная, чугунная, вода в ней пышет паром и запахом масел. Шиён сидит, прижав покрасневшие коленки к груди, выпирающие позвонки прикрывают мокрые густые как ночь волосы, прилипая к нежной, искалеченной ранами-шрамами коже, на которую смотреть невыносимо больно. Волчица, размякшая, но по-прежнему недовольная, безмолвно глядит куда-то в воду, лишь изредка вздрагивая, когда короткие, но ловкие пальцы Боры нечаянно проходят по основанию ушек. Бора с наслаждением запускает ладони в её густую шевелюру, спутанную, пахнущую осенью и дождём, взъерошивает, пенит пахнущий какао шампунь и так нежно, так, чтобы не спугнуть, не напугать, моет её непослушные волосы, стараясь как можно невесомее трогать чувствительные да взволнованно вставшие звериные уши. – Тепло ведь? – тихонько спрашивает Бора, поглаживая в руках длинные пряди. Шиён угрюмо фыркает, ниже опускаясь в воду, от неё – по глади расходятся тоненькие полосы светло-коричневого цвета и капли крови, от содранных после беготни по лесу ног. – Собаки, вроде, не боятся воды. – Эй! – возмущённый крик. Бора смеётся. – Я не собака, – бурчит Шиён. Пушистые ушки прижимаются к голове. Бора обожает наблюдать за её эмоциями. Она гладит едва-едва кончик ушка, от Шиён – раздаётся сдавленный полустон. – Ты обещала так больше не делать. – Тебе приятно, когда я так касаюсь? – будто не слыша, Бора ощутимей проводит вдоль контура, на свои движения получая восхитительную реакцию. Шиён дёргается, снова сладко стонет, глухо, нехотя, сильнее обхватывая руками колени. – …Немного, – вздыхает она. – Но не касайся. Пожалуйста. Бора убирает ладонь. Некоторые границы с Шиён – она до сих проверяет. – Закрой глаза, – просит Бора. Шиён слушается, жмурится, очаровательно и удивительно послушно, даже зажимает пальцами нос, зная, что последует за словами. Бора выливает ей на голову воду из таза, смывая шампунь. Кусочки клёна плавают на поверхности ванны. Шиён завороженно туда пялится, а Бора точно так – завороженно – пялится уже на Шиён, на тонкие изгибы её худого, измученного голодом тела, на глубокие раны по рукам-ногам, на острый профиль красивого лица и спутанные обрамляющие волосы, на ощупь мягкие и шёлковые. Шиён опускает в воду ладонь, растопыривает длинные пальцы – её когти кажутся опасными, звериными, со скопившейся под грязью, и Бора на самом деле давно мечтает переплести эти её кажущиеся смертельной угрозой пальцы со своими, пропахшими травами, да мылом, да какими-то резкими зельями из чертополоха. Когда Бора присаживается рядом с ванной, берёт скомканное полотенце, чтобы протереть тело волчицы, она тянется, трогает, с опаской, с вопросом, заглядывая в янтарные – смешанные едва с болотным цветом – глаза, ища разрешение и доверие. Шиён глядит из-под чёлки. Суетливо облизывает губы. Сухие, обгрызенные, пухлые и алые, и Боре отчего-то становится тяжело дышать, когда между их лицами жалкие, душные сантиметры. – Твои раны никак не заживают, – между делом говорит Бора, осторожно прикладывая полотенце к протянутой тонкой руке, проводя от запястья к плечу очень нежно, силясь не зацепить порезы, синяки, застарелые уродливые шрамы. Шиён пристально вглядывается в неё, словно до сих пор не до конца доверяет, но доверяет настолько, чтобы больше не царапать длинными ногтями чужое, Боры, лицо, когда та приближается на недозволенный метр. Между ними прямо сейчас около восьми сантиметров, и Шиён неосознанно льнёт поближе к краю ванны, только бы ухватить, почуять, ощутить дыхание Боры на себе. – Не заживают, – голос Шиён в затянувшейся тишине хрипит и режет. – Болят? – По ночам. Бора прекращает намывать её руку, поднимается к плечу, шее, терпя, какой приятной к прикосновениям чувствуется её кожа и как манят её робкие реакции. Бора кидает скорый взгляд на трепещущую под её руками волчицу, усматривая лёгкий румянец на скулах, и улыбается, чиркнув мимолётно большим пальцем по той же красноте, заставляя волчицу едва не дрожать: – Я придумаю что-нибудь. Обещание. Не бездумное и слепое, а намеренное и правдивое, чтобы зашуганная волчица, как теперь, продолжала быть покладистой, ручной, доверчивой, кивающей на каждое слово и шепчущей: – Ты мне напоминаешь солнце.        \        Бора находит Шиён на деревенской площади после дождя, выйдя на гам и шум разбушевавшейся толпы. И там, посреди толпы гневных, громких, напуганных жителей, на грязной земле лежит она – без одежд, дрожащая, в глазах блестят слёзы, злость, попытка оттолкнуть одним звериным взглядом. Бора находит Шиён незадолго до начала осени и приводит домой, замотав в длинный собственный плащ, игнорируя недовольства деревенских. Ведьму они боятся сильнее какой-то хрупкой девчонки-оборотня. Ведьму они ценят сильнее, чем возможность скомкать в мешок напуганную волчицу, закутать плотнее, сбросить в реку или с обрыва, избавляясь то ли от скверны, то ли от страха после множества старых-старых легенд. Уже дома – Шиён не двигается, замирает, держит крепко плащ, накинутый на голое, ужасающе худое тело, где кости горазды вот-вот прорезать медовую, посеревшую кожу, и глядит на Бору из-под рваной, грязной в крови и земле чёлки, трясётся и угрожает, совершенно не понимая, что происходит. Бора спрашивает: – Ты голодна? Волчица суетливо дёргается, качает головой, вжимает шею в плечи, едва держась на тонких босых ступнях. У неё опасные, острые звериные когти. Бора уверена, один невольный замах – и они прорежут насквозь глотку. Но волчица не нападает. Дрожит, ждёт, замирает, краснеет, бледнеет, жалобно скулит, кидая на Бору такие беспомощные и вопросительные взгляды, что ноет сердце. – Я тебя не обижу. Бора не приближается, но её тон – мягкий и ласковый – способен пробить даже самую крепкую броню. Приближаться к дикому зверю без доверия и разрешения нельзя. Потому Бора на расстоянии, замирает, задерживает дыхание, с трепетом оглядывая высокую фигуру, заглядываясь на беспокойно колышущийся выпачканный всем-всем пушистый чёрный хвост. Она сдерживает своё кошмарное любопытство, сдерживает заодно себя, чтобы не приблизиться и не схватить острое, какое-то опасливое круглое лицо в ладони, да приблизить уже к своему лицу, рассмотреть, тот цвет янтарных глаз, увидеть тонкие продолговатые зрачки, а не обычные и человеческие. Хочет зарыть ладонь в грязные, скомканные, ужасно пушистые, какие-то почти завитые и всклокоченные волосы, чтобы нащупать контур тех самых прижатых к макушке волчьих ушек, которые Бора за всю жизнь видала только в книжках. И провести по позвоночнику, нащупать грань, когда гладкая кожа переходит в шерсть. Её кропотливое изучение замечает зашуганная волчица. Глаза её красные, заплаканные, такие суматошные. – Правда не обижу, – снова повторяет Бора. – Давай. Хочешь покушать? Я приготовила с утра замечательную похлёбку. У волчицы прерывистый и низкий голос. Скорее от непривычки разговаривать, а не рычать. – Ты со мной добрая, – шепчет волчица и опускает взгляд в ноги, когтистые ладони крепче сжимаются на предплечьях, и она сама плотнее кутается в плащ. – Почему ты добрая? – Для этого нужна причина? – Бора легонько усмехается, уже уходя разогревать на огне похлебку. – Тебя как зовут? Меня Бора. Деревенские кличут ведьмой. – Шиён, – также тихо говорит волчица и делает крошечный шажок вперёд, принюхиваясь. – Меня называют отродьем. Горечь в её голосе тяжела, болезненна. – Мне кажется, ты прекрасна, – Бора оборачивается, улыбается так внезапно, что подошедшая волчица оказывается сбитой с толку, застывшей, засмотревшейся. Виснет молчание. Бора предлагает Шиён переодеться, поесть, после поспать – она укладывает вымытую силком волчицу в собственную кровать, кутает в одеяло, ощущая на своём лице пристальный, осторожный, горячий взгляд и дыхание, домашнее и пахнущее едой. Бора не гладит её по макушке и не трогает хвоста. Она ловит почти беззвучное: «Спасибо», на грани какого-то сдавленного плача, и уходит обратно в гостиную, где горит лампа и очень холодно от ветра снаружи, и думает о том, во что выльется бездумное решение притащить из-под деревенских вил непонятную девушку, оборотня, да ко всему красивую и непривычно стеснительную, которая почему-то быстро спокойно уснула в постели, жмурясь от боли в ранах по всему дрожащему телу.        \        В каждом шаге Шиён читается осторожность, робость, не подобающая хищнице, она вся – зашуганная лань. Бора ощущает её приближение за несколько секунд до того, как волчица решится сократить расстояние и подойти очень близко, так, что в нос ударяет лесной запах, и запах такой давний и знакомый, позабытый, с которым Бора жила многие годы назад, который по глупости кликала «домом». – Что такое? – в голосе улыбка, и вопрос совсем не вопрос, скорее пожелание завязать беседу. Бора не оборачивается на Шиён, она нарезает овощи к обеду, но терпит кошмарное желание встретиться с мягкими глазами, спрятанными под вихрем спутанных чёрных волос. – Я… да так… – тихонько отвечает волчица и приближается по миллиметру. Бора чувствует её взгляд по своим рукам, ладоням, пристальный и любопытный. Когда расстояние не остаётся вовсе, только пара клочков домашних одежд, Бора чувствует не взгляд, чувствует тепло, не жар, тепло, парное, согревающее, будто её обхватили солнечными объятиями поперёк талии. От Шиён исходит невероятное тепло – она вся будто состоит из тепла, пусть худа, не так, как раньше, но худа, пусть бледная, но кожа постепенно золотеет, медовая, похожая на сладость, и её пушистый, очень пушистый беспокойный хвост, которым она запросто может обхватит бёдра Боры и укутать в себя. И с этим теплом Шиён прижимается. Бора едва вздрагивает, но сдерживает удивлённый вздох, убрав подальше остро заточенный нож. Шиён тычется горячими губами в позвонки, нализывая, накусывая, тихонько фырча в затылок. – Ты что делаешь… – только на это хватает Бору. Она вцепляется пальцами в стол, только бы устоять на ногах. Язык Шиён гладкий и безумно горячий, широко проходит по затылку, ниже, будто она взаправду лижет её кости, собираясь съесть. Бора знает, что так волчица выражает благодарность. Но это ни капли не отрезвляет мысли и не убирает возбуждённую дрожь между ног. – Бора, – мурчит, негромко, шёпотом, бархатно волчица, прижавшись теми самыми уже влажными, но пухлыми и кипятком ощущаемыми губами у линии роста волос, доставая густым дыханием заднюю часть раковины. – Бо-ра. У Боры безумно клокочет сердце, а щёки горят краской. Волчица вытворяет подобное редко – но каждый раз её поведение всё настырнее, бесстыднее, и каждый раз хочется больше. – Спасибо, Бора, – говорит Шиён, кончиком языка лизнув у сгиба плеча. Бора старается не застонать. – Пожалуйста, – выдавливает она. – Еда скоро будет готова? – Тебе не хватило моей шеи? Шиён оглушительно громко фыркает, опаляя дыханием: – Вредина. Волчица просовывает руки между рук Боры, укладывая длинные ладони на стол. Бора чувствует, как она привстаёт, как наваливается плотнее, впечатываясь тонким, высоким телом, и как кладёт подбородок на плечо, высматривая разрезанные продукты. – Что готовишь? Мясо? Бора мягко смеётся; голос чуть хриплый, потому что возбуждение никуда не делось. Это дико, что её так кошмарно возбуждает нелепая и странная волчица, вечно измазанная сухой грязью, но у этой волчицы невероятно красивое всё: потому Боре ничуть не чуждо собственное влечение. Она засматривается на когтистые ладони и не успевает ничего Шиён ответить, как кладёт поверх её больших рук – свои небольшие, за сегодня очень уставшие, мозолистые, слабо сжимая. Шиён крупно вздрагивает. И Бора ощущает, как забилось в дрожи её тело, как пушистый хвост вновь начал метаться из стороны в сторону. – Тебе неприятно? – негромко спрашивает Бора, рассматривая их скрепленные руки. Бора хочет провести по всей длинне пальцев, покрутить тонкую кисть в своей ладони, сильно сжать, поцарапать, переплести пальцы, но она – просто держит поверх её руки свою, поражаясь, что кожа её едва прохладная и безбожно мягкая. Шиён не сразу находится в словах, то громко дышит, то тихонько скулит, вновь уткнувшись губами в позвонки. Но рук не выдирает. – П-приятно, – хнычет волчица. Ей непривычны чужие касания. Бора понимает. Так же, что Шиён намного проще прикоснуться самой, но, когда касаются её – это другое и сложнее воспринимать. Но Боре хочется касаться её самой. Коснуться везде. А не ждать, пока гордая волчица захочет, как сейчас, прижаться, да поцеловать – больше лизать – шею, очаровательно шепча на ухо милости. Когти Шиён вполовину пальцев Боры. Это ужасает и чарует в равной степени. Бора хочет ощутить, каково – когда эти когти под одеждой и близко к чувствительному. – Тогда я могу взять тебя за руку получше? Шиён не отвечает, но кивает. Прячет лицо на плече, рассыпая завитые после сна волосы, и покорно стоит да ждёт, да трепещет, протянув, как на казнь, исцарапанные бледные ладони, мягкость которых показалась Боре опиатом. Её прижатые ушки щекочут скулы. Бора медленно поворачивает её ладонь, чтобы так же медленно – протолкнуть свои пальцы между её, больно кусая губы. Так хорошо. Ладонь Шиён в её – или наоборот, потому что ладонь волчицы в два раза больше собственной – приятна, мягка, по-нужному прохладная и настолько правильная, что Бора никогда не хочет отпускать эту руку. Волчица на плече реагирует громче. Приглушённо полустонет, прикусив клыками кожу. Её чувствительность сводит с ума. – Тебе не мешают эти когти? – вдруг спрашивает Бора, когда невесомо оглаживает указательным чуть желтоватого оттенка коготь, поражаясь, насколько они острые и твёрдые. – М-меша-ают? – Да. Ну. Наверняка неудобно делать всякое, когда у тебя когти почти как вся ладонь. – Я н-не думала. – Могу помочь постричь. От волчицы раздаётся скулёж. – Не сейчас… Прошу. Кружит голову, насколько волчица, дикая, опасный зверь, пугающая, смертельная, дрожит за Борой, прижимаясь к ней, как к последнему спасению да отвечая покорно на любую просьбу-приказ, прекратив показывать несносный характер. И то, как послушно подаёт свои руки, вздрагивая от каждого неуловимого касания, будто вся кожа – воспалённый нерв. Как она будет реагировать, если поцеловать, задышать громко в огромное, пушистое волчье ухо? Как начнёт стонать, если схватить беспокойный хвост, наматывая на пальцы? У Боры меркнет в глазах от подобных мыслей. Как же хочется. Её.        \        – Тебе обязательно уходить? – круглые и жалобные глаза умоляюще смотрят на Бору сверху вниз. Очень трепетно Шиён цепляется большим и указательным за ткань бежевой рубахи. Просится. Не отпускает. Против, чтобы отпускать. Ушки прижаты. Хвост понуро поник. – Я ненадолго, – Бора едва удерживает на лице обычную улыбку, когда готова чересчур широко, глупо улыбаться, потому что её одомашненная волчица грустит, потому что она, Бора, не может находиться с ней, Шиён, рядом. Шиён выпячивает губы. Глаза её влажно блестят. – Ладно… Только возвращайся поскорее, хорошо? Бора почти тянется, чтоб поцеловать её в висок, но вовремя себя останавливает. Шиён без того последние недели очень тактильная, много разрешает, дозволяя ежечасно трогать свои руки, и во время ванны – позволяет касаться шеи, плеч и очень близко к ушкам. Во время сна, когда они спят на одной небольшой кровати и когда Шиён становится холодно, – она по-детски жмётся лицом вперёд, к ключицам, сворачивается в калачик и просит, именно просит, медовым шёпотом «обними меня». И чтобы её не спугнуть, Бора не полезет с поцелуями. Бора только погладит её по щеке, улыбнётся и выпорхнет за порог, чувствуя на затылке жалобный взгляд янтарно-болотных глаз. В деревню Бора уходит часто и каждый раз встречает сопротивление Шиён. Уходит, чтобы выручить денег, чтобы сохранить авторитет, чтобы узнать последние новости да прикупить новых цветастых, блескучих безделушек, которые почему-то очень полюбила волчица. Кольца, ожерелья, сережки (их она не носит), брошки, тиары, деревянный бабочки, чтобы вплетать в волосы, браслеты; Бора приносит украшения волчице – она их носит пару дней, после аккуратно складирует в специально отведённый ей ящик и светится, как звёзды. В деревне Бора проходит выверенный маршрут, надолго засев в продуктовой лавке, где пахнет цитрусом, немного рыбой. Раскладывает карты, делает предсказания, привороты да зелья всякие: на удачу, на богатство, на любовь, и очень редко: читает настоящие заклинания, когда деревенский ребёнок тяжело слёг с никак не человеческой заразой. В такие моменты деревенские винят за давно найденную на площади волчицу, плюются, исподтишка гневно смотрят, прямо не говорят, но думают и клянутся в расправе. Бора уверена, близко к дому не подойдут. Боятся. Но когда пухлые, розовощёкие женщины щебечут, что, ох, ай, как так, проклятых всяких в дом тянешь, дорогуша, гнать бы метлой, подальше, а то беда, беда случится, – Бора так злится, так гневается, что гадает одни неприятности, да накладывает на тех женщин неприятные, но скоро проходящие болезни. Из-за таких – её дома ждущая волчица остерегается всего и невыносимо ненавидит одиночество. Когда Бора спустя пару часов, вымотанная, возвращается по заросшей тропинке в лес, где в чаще её спрятанный меж деревьях одноэтажный дом, её непривычно – но всё-таки привычно за последние месяцы, но кошмарно чуждо за предыдущие годы – волнует мысль, что. Что дома её кто-то ждёт. Что Бора вернётся не в пустой дом, давно прекративший быть домом. Она вернётся к той, кто очень ждёт её возвращения. Чувство распарывает грудную клетку. Трепещет. Раздражает. Остаётся щекоткой в лёгких. Бора хочет возвращаться домой, потому что там – её ждёт Шиён. Метры до порога Бора почти бежит, почему-то очень затосковав по волчице за долгие часы разлуки, и открывая тяжёлую деревянную дверь – застывает в проёме, нечаянно улыбнувшись, криво и искренне, ощутив болезненный укол у сердца. Волчица, свернувшись в клубок, спит на старом диване. Хвост свисает, спокойный, доставая кончиком до пола. Подложив под щёку ладони, Шиён сладко сопит, немножко подрагивает, вздрагивает, двигает аккуратным носом, причмокивает губами, рвано шевелит во сне пальцами рук, царапая когтями диван. Она выглядит кошмарно умиротворённой. Она выглядит домом. Она выглядит как та, кого Бора всю жизнь не искала, но в мечтах ждала. Бора тихо прикрывает дверь и подходит к дивану. Любуется. На пояснице задралась футболка. Недостаточно, чтобы Бора смогла углядеть тот самый прелестный переход от позвоночника в хвост. У Шиён совсем не серая больше кожа, совсем не впалые от голода щёки, и руки – не худые, обтянутые кожей кости. Она вся… живая. Покрасневшая, почти румяная, кончики пальцев такие же, красные, и грязи нигде на лице, вымытые начисто волосы, их так много, Бора поражается, насколько много, приоткрытые, ни капли не истерзанные в кровь губы. У неё они настолько мягкие, что Бора испытывает какую-то непонятную ломку да что-то похожее на безумие, когда смотрит на губы волчицы без шанса поцеловать. Боре до давки в горле желается стиснуть Шиён в объятиях, вдохнуть запах шерсти с её ушек и уснуть мирным сном, ощущая её ровное дыхание на коже. – Хэй, Шиён, – очень ласково зовёт Бора, приседая рядом с диваном. – Я пришла. Тут же слышится копошение. Шиён просыпается за секунду. Сначала глухо вздыхает, постанывает и неуклюже поворачивается на другой бок. Смотрит безразличным, пустым, сонным взглядом. И мгновенно – в глазах зажигается невыносимое тепло, а мягкие губы трогает точно такая же мягкая улыбка. Шиён начинает очень бодро и громко бить хвостом по дивану. – Здравствуй, – чуть осипши раздаётся от Шиён. – Я по тебе соскучилась. – Ты ведь спала. Бора прикусывает губу, только бы улыбка не расплылась по всему лицу. – И что! Мне снилось, как я по тебе скучаю. – Что, очень меня не хватало? Волчица шустро кивает и, секунду молча посмотрев на Бору снизу вверх, подрывается на диване, взмахивая ворохом чёрных волос, и безумно крепко вжимается лицом в живот, обдав кожу через одежду тёплым, заспанным дыханием. Бора охает, начиная краснеть. Её руки неосознанно поднимаются выше, желая накрыть спутанную макушку ладонями да мягко провести по кончику ушек, но она вовремя себя останавливает, просто застыв над Шиён, чувствуя её размеренное, глубокое дыхание. Когтистые руки больно схватились за одежду на спине. Шиён фырчит, трётся лицом, беззастенчиво, открыто, ранимо, доверчиво покрывая мимолётными сухими поцелуями живот поверх рубахи, и держится за спину Боры так, будто боится её потерять. Громкое сердце болезненно грохочет об грудную клетку. Бора выдыхает: – Боже, Шиён… Можно я тебя поцелую? – А?.. Волчица замирает. – З-зачем? – Ты сейчас очень милая. – Аэ… Ну… Эм… Я… Да. М-можно. Угу. – Подними тогда голову, пожалуйста. Бора едва не смеётся, когда видит, как взволнованно волчица замахала хвостом. Шиён не разрывает объятия сразу. Крепче сжимает в ладони ткань рубахи. Горячо, прерывисто выдыхает в район солнечного сплетения. Чтобы потом, как-то резко, боязливо, поднять наверх голову, утыкаясь острым подбородком в живот и жмурясь – то ли от смущения, то ли от упавших на глаза прядей чёлки, то ли от красоты Боры, которую правильно очерчивают лучи заходящего солнца. Глаза Шиён янтарные и большие. Немного дрожат губы. – Ну?.. – тихо спрашивает она. Бора ласково смеётся и наклоняется вниз, оставляя на лбу поцелуй, цепляя губами пряди рваной чёлки. Шиён поражённо вздыхает: – …Думала, поцелуешь уши… – Я могу. – Эм… У Шиён суетливо блестят глаза, и щёки кошмарно румяные. Она не может отказать Боре – но слишком уж чувствительна, чтобы позволить, словами, прямыми, смущаясь, коснуться их. И выглядит потому такой несчастной, что Бора, смеясь, говорит: – Не буду. Всё. Успокойся. Заскулив, волчица вновь утыкается лицом в живот, спрятавшись. Бора укладывает ладони на её худые, острые плечи, ощутив чужую дрожь. На душе так спокойно.        \        – Что ты делаешь? Бора вскидывает от книги взгляд, замечая встревоженно вставшие ушки и сцепленные на краю стола длинные когтистые пальцы. Шиён по-детски глядит то на Бору, то на стол, на котором разложено много-много разномастных трав да книг, да рукописных листов пожелтевшей бумаги, да каких-то сладко пахнущих зелий, и морщит аккуратный нос, принюхивается, глухо фырчит, опускаясь за стол пониже. Она кажется до одури очаровательной и странной, что Бора нехотя вовсю улыбается, посматривая за ней. – Выполняю заказ, – отвечает Бора, перелистывая громоздкую книгу. – Хм… А это очень срочно? Не может подождать? Просто… там погода за окном солнечная. Мне очень хочется погулять по лесу. Пойдём? Пошли? – Попозже. Мне нужно закончить. Шиён хмурится. Надувает влажные, наверняка облизанные губы и чуть высовывается из-за стола, чтобы поближе рассмотреть, чем занимается Бора. И Бора ощущает: как волчица воровато оглядывает закатанные её рукава, как смотрит на тонкие запястья, как рассматривает коротко стриженные ногти, как с интересом поднимается взглядом наверх, по груди, шее, линии челюсти, останавливаясь на губах – и смотрит, пристально, горячо, судорожно сглотнув. Бору мурашит. Кипятком. И потом волчица капризно заявляет, протянув вперед свои ладони, перекрывая Боре вид на книгу. Протягивает, растопыривает пальцы, показывая бесчисленные позвякивающие браслеты и крупные, изумрудные кольца. И заявляет, очень капризно, надрывно: – Ты меня последнюю ночь даже спать не позвала. – Ты ведь уснула на диване. Я не хотела тебя тревожить. Раскрытые руки манят, тянут, очень хочется подойти вплотную, обойти стол, прижать Шиён к себе, забрать в объятия, до того тесные и душные, чтобы не получалось ни вздохнуть, ни вырываться. Шиён похожа на что-то мягкое и очень пушистое. Вся взъерошенная, недовольная, красивая, и у Боры совершенно ни единого шанса, чтобы перестать ею любоваться. – Мне было холодно, – понуро говорит волчица и опускает руки на стол. Бора их перехватывает, без спросу тянет на себя, к себе, и прикладывает к губам, чтобы поцеловать пальцы. – Что ты!.. – Ах, ты такая требовательная, – спокойно бормочет Бора, прижав её руку к щеке. Чуть прикрыв глаза, она наблюдает за удивлением волчицы – и уже не такое, как месяцами ранее. Та смущается, но не дрожит, та кусает губы, но не скулит, даже немного улыбается или ухмыляется, позволяя целовать-обнимать свою прохладную ладонь. Когти упираются Боре в скулу. Приятное ощущение. – Бора… – на грани шёпота раздаётся от Шиён. В дневном свете она наиболее прекрасна: Бора может посчитать каждую родинку да шрам, да веснушку на её золотом лице. Но Бора хочет отметить каждую родинку, шрам, луч дневного солнца на золоте её кожи, ощутить сладость на языке и потом, потом, сместиться вбок, найти её пухлые, алые губы, чтобы, чтобы… – Пойдём погуляем? – Я доделаю зелье и пойдём. – Ну, Бора!.. Это же ерунда! Нам как-то в деревню приезжала шайка бродячих ведьмаков, и они поколдовали, руками просто поводили, и всё! Сказали, на урожай заклинание сделали! А на следующий год у нас наступил голод! – Эй! Я тебе не шарлатанка. От обиды Бора выпускает ладонь Шиён из своей. Волчица шустро машет пушистым хвостом, сжав руки в кулаки и так надувшись, так показывая своё возмущение, что её поведение вызывает сплошной хохот. Она будто намеренно так говорит, делает такое лицо, несерьёзно и совсем безобидно, потому улыбаться рядом с ней и вести себя точно так же шутливо получается на удивление часто. – Не веришь мне, значит? Думаешь, я не настоящая ведьма? – А может быть! – Ах, вот как. Тогда. Тогда, – Бора переворачивает книгу, пододвигает к себе небольшой котелок, начиная выискивать на столе пучок нужной травы да заворожённого заранее зелья, да кровь полуночной синицы. – Не говорила бы такого той, кто имеет доступ к твоей еде. Сейчас. Накормлю тебя приворотным зельем, чтобы послушнее была. У Шиён в испуге округляются глаза. – Подожди! А оно имеет обратный эффект? Бора с вопроса немножко выпадает, поднимает голову, едва сдерживая звонкий смех от всей ситуации. Но волчица сказанное будто восприняла всерьёз, оттого губы широко-широко тянутся в улыбку. – Обратный? – Да… – Шиён кивает, – если… если я уже в тебя влюблена, я же не разлюблю из-за зелья? Бора просыпала в котёл вдвое больше сушеной мяты. – Ч-чего? – Не разлюблю же? – Разлюбишь?.. – Разлюблю?! – Боже… – Бора укрывает красное лицо в ладонях и пытается справиться с дыханием. – Бора, не нужно мне это зелье. Я буду послушной. Правда. – Господи Боже… – Обещаю! Я подожду. А потом погуляем в лесу? – Она меня любит… – Ну пока не выпила зелья, да… – Любит… – А ты меня?.. – А? Я?.. – голос Боры похож на сдавленный писк. – М. Угу. – Ну… – Нет?.. – волчица клонит голову к плечу, прижав к макушке уши. Бора горит от смущения, горит от чувств, ей плохо, ей кошмарно плохо, бьётся шумное сердце, клокочет в ушах, руки ватные, потные, и волчица перед глазами настолько своя, что не вырываются наружу никакие слова, кроме жалкого бормотания, которое складывается в совершенно нелепый вопрос: – Можешь подойти сюда? Иди сюда, пожалуйста. У Шиён неуверенный вид. Но она послушная, Боже, почему она вновь послушная, медленной поступью подходит ближе, робко, зашуганно, обеспокоенно, встаёт рядом, смотрит исподлобья, волосы спутанные, от солнца светятся будто звёздной пылью. Бора суетливо вытирает пропахшие травами руки об мятые брюки и тянет ладони к волчице – на что она шарахается, нечаянно оскалив клыки. – П-прости! Я… Она очень заволновалась от признания и молчания Боры, забоялась, что её вновь оставят одну. – Поди сюда, – почти мольбой выдыхает Бора, и, когда протягивает ладонь во второй раз, занося над макушкой, не укладывая, Шиён сама привстаёт, тычется ушками в руку, прикрывает глаза, сладко полустонет, дрожаще улыбаясь. Доверяет. Даёт разрешение. На всё. Бора смещает ладонь, хватает за затылок, горячий и жгучий, второй рукой за талию, за ткань, к себе, близко, очень близко, прижимается и сама и обнимает, крепко, тесно, как хотела до кошмарного душно, чтобы ни одного между сантиметра. Тело Шиён по обыкновенному очень горячее. Бора укрывает в её плече лицо, укутывается в её запах. И Шиён, пусть не сразу, отмирает, находит длинными ладонями путь к спине Боры, чтобы положить туда, поверх, на лопатки, отвечая на объятия да радостно махая хвостом. Бора целует Шиён в висок, очень близко к ушку, и шепчет: – И я тебя люблю. Когти волчицы больно впиваются в спину, а её жалобный, но радостный скулёж вынуждает сердце ныть.