autumn, home

Лес осенью свеж, поздней осенью – холоден, потому волчицу пришлось кутать насильно в куртку, прежде чем разрешить побегать по пожухлой, выкрашенной опавшими листами жёлтой траве. Она не падает на колени – Бора запретила, – только босиком носится, улыбается, крутится под холодным солнцем, подставляя золотое лицо небу. Восторженно машет хвостом, навострив крупные пушистые чёрные ушки. Не убегает далеко, чтобы не встретить деревенских. Вытворяет глупости, смешит Бору своей дурачливостью и каждые десять минут подбегает поближе, чтобы её погладили по голове. – Не проголодалась? – Бора, сидя под тенью почти лысого клёна, медленно гладит волчицу, так, чтобы не затронуть чувствительные ушки. Шиён примостилась рядышком, довольно, хитро улыбаясь. – М. Нет. – Не устала? – Не-а. – Хорошо. Хочешь, палку тебе покидаю? – Бора! Шиён вскакивает на ноги и обиженно надувает губы. Бора глядит на неё снизу вверх, щурясь от солнца. На коленках лежит вручную сшитый альбом с зарисовками. – Прекращай меня дразнить… – от негодования Шиён готова топнуть ногой. – Не-е-е. Это слишком забавно, – смеётся Бора, опуская взгляд в альбом. – Вредина. Фыркнув, Шиён убегает обратно на опушку и в какой-то момент плюхается, скрестив ноги, чтобы запрокинуть голову, надолго засматриваясь в небо. Бора ищет то, что так заинтересовало волчицу. Находит. В чистом от серых туч небе видна белёсая луна. Точно. Скоро полнолуние. Бора как-то беспокойно прокашливается, сухо, громко, нервно чиркая по бумаге углём. – Ты нарисуешь меня? Бесшумно она подбирается близко. Наклоняется, прислонив лицо к лицу Боры, поражая красотой полуулыбки. Бора вновь задирает голову, забывает про дыхание, и тень от Шиён падает на неё, полностью прикрывая от солнца. По плечам у Шиён спадают привычно взлохмаченные пряди волос, глаза – янтарные, болотные, к полнолунию чуть рубиновые – блестят, хищно, странно, и зрачок из нежности круга становится острым, звериным. На ней пушистая то ли куртка, то ли вязаный старый свитер, обнажающий шею, с такого ракурса – ключицы, вид которых более не заставляет испытывать сожаление. У Шиён совсем не торчат кости, грозя прорезать кожу. Шиён выглядит сгустком взъерошенного тепла, как если бы раннюю осень засунули в человека да встряхнули, да опрыскали запахом океана, да набросали на всё тело красных полос-шрамов, подарили широкую, неловкую улыбку с теми самыми морщинками, к которым Бора давно-давно тянется с несбыточным поцелуем. – Нарисовать?.. – Бора с трудом выдавливает слова. Хочется попросить: «Ляг ко мне на колени», хочется сказать ещё раз: «Я тебя люблю», хочется закинуть на высокую волчицу руки, ноги, оплестись вокруг, никогда не отпуская. Но с волчицей напористо нельзя: реакцию её никогда не угадать, не разглядеть, когда та желает касаний, когда желает держаться подальше, когда поговорить, а когда правильнее спросить про прошлое. – Нарисовать! Нарисуешь? – Конечно. Шиён довольно улыбается и усаживается напротив, забавно качаясь из стороны в сторону, заодно точно так же двигая хвостом. Перевернув страницу альбома, Бора, глубоко вздохнув, проходит по заученным чертам лица, чтобы тут же уткнуться в рисование, пачкая пальцы в чёрном угле. Она редко вскидывает голову. Шиён – она выучила настолько, что вслепую нащупает каждый шрам, вслепую нарисует на песке её лицо, вслух опишет всю. Но вслепую Бора не находит губами её губ, потому что волчица сама, она сама, пользуясь тишиной, пользуясь опущенным взглядом подлетает вихрем, упёршись ладонями об сухую землю, и мимолётно тычется влажными губами в губы Боры, робко и сладко, чтобы отскочить точно так же резво, не давая времени понять, обдумать, осознать. Волчица, сдавленно хихикая, возвращается на место, опять скрестив ноги и спрятав там руки, а Бора… – Ты сведёшь меня с ума… – кряхтит она, несмело поднимая взгляд. Губы не печёт. Щекочет. От недостаточного. Губы волчицы безбожно мягкие. – Хе-хе, – Шиён широко улыбается, облизнувшись. Бора несдержанно, тихонько стонет, приложив ко лбу ладонь и пачкая лицо в угле. Жестокая, жестокая волчица, хитрая, милая, бесстыдная. – Ты на вкус, как одуванчики, – вдруг заявляет Шиён, продолжая облизывать губы, не стесняясь широко проводить по ним языком. – З-замолчи, дурная. – И как клубника… Странное сочетание. – Мы на обед ели фрукты. – А-а-а. Точно. – Дурная. – И солнце! Ты не только так выглядишь, но и пахнешь, и на вкус! Бора-а. Ты прекрасная. Я люблю тебя. Краснея, задыхаясь, Бора сгибается в спине, падает на землю, на ноги и не справляется с эмоциями. Альбом соскальзывает, шмякается на траву. Шиён, довольная собой, медленно подползает, всё-таки пачкая голые коленки в сухой земле, и робко, очаровательно, тычет когтём указательного пальца Боре в локоть, прося поднять глаза. – Чего? Что такое? – Я слишком молода, чтобы умирать от остановки сердца. – Молода?.. Разве?.. Тебе же вроде- – Шиён, ради всего святого! Бора, не распрямляясь, бьёт волчицу в плечо и слышит в ответ звонкий смех. – Так ты нарисуешь меня? Или уже нет? – Руки дрожать перестанут, нарисую. Шиён вновь хихикает. Подбирает альбом, крадёт кусочек угля и, пока Бора тщетно пытается восстановить хладнокровие или хотя бы остудить кошмарно пылающие щёки, начинает шустро что-то чиркать на бумаге, часто кидая на скрученную в комочек Бору взгляды. – Мне нравится твой нос. – Ты замолчишь когда-нибудь? – И руки. Бора. Можно я возьму тебя за руку? Когда Шиён сама просится на касания – Бора не может, не хочет ей отказывать. Она тотчас протягивает ладонь, суетливо, смешливо неуклюже, и, когда ощущает, как прохладные, мягкие, длинные да когтистые пальцы сомкнулись вокруг её ладони, её с ног до головы окутывает знакомое, одурманивающее чувство. Несносной волчице нравится её смущать. Но ко всему она слишком нежная и трепетная, потому злиться на неё не получается. – Бора? – Что?.. – А… А твои руки… они… Эм… – Ч-что? И вот теперь они, обе сидящие под тенью клёна, безумно смущены, но держатся за руки, не желая отпускать. Свою мысль волчица не заканчивает. Бора не просит продолжить – ей кажется, что ещё чуть – и сердце и впрямь не выдержит. Потом, посидев в тишине томительные минуты, Бора уводит Шиён – уводит за руку, млея от ощущения её когтей, царапающих тыльную сторону ладони – обратно домой, причитая, что та вновь испачкалась, испачкала одежду, испачкала руки в угле. Испачкала своим сладким привкусом губы.        \        Пена, пар, душистые масла, вихрь густых волос под ладонями. Закатанные рукава вымочены в горячей воде. Бора не раздевается, ничего не снимает – возвышается над оголённой хрупкой волчицей, ничуть не угрожающе, не так, если бы владела и могла нанести вред; она возвышается, гладит волосы, проводит по плечам кончиками пальцев, в каждом касании, где обещание, где нелепые сказания про защиту. Поднимая влажные волосы, намыливая, Бора углядывает от верхних позвонков до нижних те самые некрасивые, почти уродливые розовые шрамы, белёсые, бледные, тонкие, широкие. И Шиён, будто учуяв пристальный взгляд, ёжится, крепче обхватывает руками колени. – Зажили, – облегчённо говорит Бора, улыбаясь. – Угу. Голос её приглушённый, булькающий, волчица ниже погружается в воду, по нос, подбородок, и от неё привычно прозрачный цвет и в красном, и коричневом, и замусорен листьями, травой, лепестками да ещё чем-то лесным. Стойкий запах её, волчицы, такой мокрый, щекотный, немножко горьковатый, забивается в нос, оказывается везде. Бора осторожно водит пальцами по её волосам. На макушке. Между прижатых влажных волчьих ушей. Проводит указательным, и Шиён – задушено втягивает ртом воздух, едва не наглотавшись воды. – Шиён? – у Боры нечаянно голос срывается на хрип. – Что? – Я могу… – дрожа, сомневаясь, краснея, Бора заносит ладонь, выше, над, не укладывая, но желая, – я могу их коснуться? Пушистый чёрный хвост вдруг зашевелился под водой. Шиён сжимает вокруг коленок руки, нагибается вперёд, сворачиваясь почти в комочек, и вся её голая спина – перед взором Боры, каждой частичкой. Медовая кожа. Не бархатная. Во многом шероховатая из-за множества шрамов. Но тонкая, узкая, красивая, и Бора – видит переход от позвоночника в хвост, отчего во рту становится непомерно сухо. Ушки Шиён дёргаются. Вверх, замерли, вниз. Она издаёт сдавленный скулёж, чтобы прошептать: – Можешь. Рука Боры, висящая в миллиметре от пушистых ушей, не опускается. Бора пялится, горло душит стуком бешеного сердца. Шиён разрешила. Позволила. Пропустила через защиту, доверяя. Напуганная, встревоженная дикая волчица, сжимается, подрагивает, дышит с придыханием, хватаясь ладонью за воду, получая в ответ сплошную пустоту. Бора хочет сжать её ладонь в своей – чтобы быть опорой. Но Бора. Бора сжимает между кончиков двух пальцев одно ушко. И… Шиён бесстыдно громко стонет, нечаянно дёрнув головой, опуская лицо в воду. – Мягкие, – само собой вырывается у Боры. – Б-Бора… – она почти скулит. – Неприятно? – Наоборот. Бора сглатывает. Указательный и большой щекочет пушистая шерсть, наощупь, как сплошная вата. У Шиён взаправду пушистые, широкие, какие-то неестественно красивые ушки: торчат под углом, всегда острые, ровные, и мех на них растёт правильно, как нужно, поэтому Бора испытывает почти физические муки, когда останавливает себя от того, чтобы сжать всей ладонью, пропустить меж пальцев тёмный мех, зарываясь в волосы, поглаживая, разглаживая. – Коснись меня, пожалуйста, – вдруг шепчет Шиён. Приподнимает голову. Толкается макушкой в руку. У Боры от чувств и духоты кружится картинка. Дыхание спирает. Ладони очень влажные и суетливые. Бора не видит лица Шиён, но знает, насколько та румяная, блестящая от пота, и видит её ту самую, несколько робкую, но хитрую усмешку на губах. Глубоко вдохнув, Бора прижимает большие пальцы обеих рук к основанию ушка, там, где раковина и мягкие хрящи. Шиён вновь сладенько полустонет. Бора ощущает, каким влажным стало бельё. Она ползёт пальцами выше, мучительно медленно, исследуя, даже не надавливая так, как хотелось бы. Пушисто, мягко, мокро, и мокрая её чёрная шерсть подминается под ладонями Боры, когда она накрывает оба крупных ушка, несильно сжимая в ладони. С губ Шиён слетает стон и её, Боры, имя. – Почему ты… ты такое испытываешь? – зачем-то интересуется Бора, продолжая легонько сдавливать ушки в ладонях. – То есть… Я не слышала, чтобы… У вервольфов уши были настолько чувствительные. Ответом сдавленный скулёж. Под ладонями ушки дрожат. Бора так отчаянно хочет повернуть Шиён лицом к себе и впиться в её покусанные мягкие губы, вместе с тем играясь с шерстью на её ушках, заползая пальцами в раковину, около, проводить, царапать кончиком ногтя. Но Шиён уже достаточно, чтобы не суметь ответить на вопрос. Потому она не лезет дальше, только нежно, очень трепетно, сдерживаясь, поглаживает пальцами почти у верха, намерено против шерсти, только бы вызывать побольше приятных на слух звуков. – Ах… П-прошу, хва-атит. Бо- Ах- Внизу живота скрутило настолько болезненно, что Бора была готова завыть. Как же хочется обласкать её волчьи уши не пальцами, а горячим языком. Бора убирает руки и в спешке смывает намыленный шампунь, в точно такой же спешке вымывая с медовой кожи грязь, стараясь меньше дотрагиваться её тела, потому что каждое касание стреляет дрожью, молнией, волнением, которые выносить ужасающе тяжело. Желание вот-вот готово застелить глаза пеленой, отключая разум. Бора не поддаётся, Бора обтирает ломкое, хрупкое тело полотенцем, и, когда волчица, пряча взгляд, протягивает руку – на её окровавленном запястье виднеется чёткий след от зубов. Бора постоянно забывает, что у Шиён есть клыки. – Теперь смущаешься? – на лице улыбка. Настоящая и лёгкая. Шиён не отвечает. Уводит голову, упираясь щекой об коленку. – А шерсть на твоём хвосте такая же мягкая? Шиён вздрагивает. – Ты меня мучаешь… – беззвучно хрипит волчица. – Мне показалось… Твои звуки были совсем не от боли. Уже остывшая в ванне вода всколыхнулась. Волчица очень резко отворачивается, повернувшись спиной, и всем видом показывает недовольство. Бора нечаянно смеётся и льнёт ближе, как-то неосторожно и бездумно оставив поцелуй на лопатке, нечаянно прямиком на белёсом шраме. По носу едва не ударяет взметнувшийся вверх хвост. Будь шерсть сухой – наверняка бы запушилась, встала дыбом, а так, Бора пялится на стекающие по хвосту капельки воды и внутренне смеётся. – Шиён-а-а. – Если ты меня целуешь, то целуй в губы. – Для этого тебе нужно повернуться. – Ха… Немного помедлив, Шиён неуклюже оборачивается и выглядит настолько забавной и милой, вместе с тем настороженной и влекущей, что Бора тот час хватает её мокрое, да такое припухлое от горячей воды, да покрасневшее от касаний лицо, крепко, вдавливая короткие пальцы, и притягивает к себе. Шиён цепляется когтистыми ладонями за край ванной, когда Бора её целует, несмело дотронувшись губами её губ. – Солнце, – горячий, пряный шёпот опаляет в поцелуе. Бора открывает глаза, чтобы увидеть, как волчица свои глаза прикрыла, дрожаще улыбаясь. – Я люблю тебя, Шиён, – выпаливает Бора, суетливо забегав взглядом по её влажному золотому лицу, по каплям влаги на таких же золотых ключицах и очень надолго, голодно, отчаянно всмотревшись в зазывно приоткрытые алые губы, по которым дразняще скользит язык. Улыбка на лице волчицы становится шире и смущённей. До тех самых морщинок возле носа. Бору затапливает нежность, и она жмётся губами туда, к морщинкам, чувствуя, как когтистые пальцы зарываются в волосы на затылке. Ещё чуть позже – чувствует, как кончик твёрдого когтя коснулся мочки. – Ты чего? – говорит Бора, по-прежнему не отстраняясь от губ. И не целует. Хочет, но не целует. Точнее… Она бы поцеловала глубоко и влажно, но пока дозволяет одни сухие, робкие, невинные касания, вместо того чтобы искусать чужие сладкие привкусом мёда губы. – Ты меня потрогала. Я тоже хочу. – Шиён-а, ты меня можешь трогать везде, где захочешь. Волчица забавно фыркает и смущённо тычется носом в щёку, уже переваливаясь через бортик ванны. – Пора уже выходить. – Угу. Мы… Мы потом пойдём, пообнимаемся? Можно? Бора никогда не отказывает, когда Шиён просит. Просит, чтобы Бора была рядом.        \        В один из дней Бора засыпает раньше: после ужина уходит в спальню, где часто полутьма, глухо завешанные плотной тканью окна, пахнет древесинной, раньше ярко пахло кровью, а теперь по всей постели длинные чёрные волосы, оставшиеся на подушке, и запах того самого, пряного, сладкого, дома. Бора заворачивается в тёплое одеяло, отвернувшись к стене, а Шиён – почему-то захотела остаться в гостиной, почитать книжку, посидеть у света керосиновой лампы, подолгу засматриваясь в окно, на небо, звезды. Полную луну. Каждое полнолуние Шиён становится… другой. И Бора неразумно об этом забывает, потому что никаких странностей несносная волчица не делала, вела себя, как обычно, как обычно вообще бывает для неё. Вчера вовсе нечаянно укусила за палец. До крови. Потом – слизывала кровь, жалобно хныкая, пока Бора от ощущения её влажного языка сгорала и горела. Этот день был спокойным. Пока не… – Бора?.. – тихий голос Шиён раздаётся в темноте. Хрупкий сон рушится, Бора сонно бормочет: – М? Медленными, бесшумными шагами волчица подходит к кровати, под её весом проминается матрас, и Бора ощущает, как она укладывается, мнётся, громко сглатывая в звенящей тишине. – Шиён, что такое? – она не поворачивается, почти в полудрёме, голос хриплый, глухой. Конечно, волчица молчит. Двигается ближе, шумно шуршит постелью, когда укладывается, придвигается, и её горячее, какое-то спешное дыхание ложится на затылок. Бору пробирает мурашками. – Шиён?.. – Бора… – влажно, надрывно шепчет Шиён. Бора чувствует мягкие губы на шее. Её захватывает такое неописуемое волнение, что она не может даже шелохнуться, обернуться назад, на волчицу, увидеть, что происходит. Она прибитой лежит на постели, душно укрытая тёплым одеялом, и губы, те сладкие, цепляют кожу верхних позвонков и чуть погодя – кожу влажнит острый, юркий язык и царапают клыки, не больно, кошмарно приятно. – Ш-Шиё-ён, – на выдохе протягивает Бора, едва сдержав стон. Волчица приподнимается – Бора чувствует это по тому, как продавливается кровать, – и наклоняется к уху, чтобы, прижавшись, на удушливом вдохе выдать: – Я ощущаю себя очень странно. – Стра-анно? – М. Угу. Укладываясь обратно, она вновь прижимается губами к затылку и прижимается всем, всем телом к Боре, к спине, вжимаясь грудью в лопатки. Бора пропускает понимание, когда нужно дышать. Это одурманивающе приятно. Горячо, мягко. – Очень странно, – повторяя, волчица неспешно укладывает ладонь на талию, из-за чего Бора дёргается. – Что странно? – Ощущение, – голос её, какой-то заглушенный, глубокий, тёмный, заволакивающий. От одного его звучания – сводит сладостной дрожью бёдра. – Шиён, скажи уже нормально, – слабо чертыхается Бора. Когтистые пальцы ощутимо лежат на талии. Безотчётно Бора подаётся назад, чтобы чужие руки – скользнули по животу ниже, чтобы Шиён – оказалась ещё ближе. Шиён не скользит ладонью никуда. Замирает. Тяжело выдыхает через рот на шею. Каждый раз, когда она вот так обнимает со спины, жмётся, близко, ужасающе близко, всей собой, безбоязненно, открыто, отдавая собственное жгучее тепло – Бора ощущает себя крошечной, совершенно слабой. И каким-то чудным образом под защитой. Даже несмотря на острые, длинные когти, что лежат в кошмарной близости к мягкой коже живота. Несмотря на острые клыки, которыми Шиён игриво царапает затылок, когда в очередной раз влажно целует. – Я чувствую странное вот здесь, – шепчет она, и – игнорируя сорвавшийся с бориных губ стон – опускает широкую ладонь по животу вниз, давит, ногтями царапает одежду и показывает где. Пальцы ложатся на низ живота. Бора неосознанно сжимает бёдра, толкнувшись назад. – Будто горит, – продолжает волчица. Бора вовремя перехватывает её ладонь, накрывая своей. – Что ты делаешь? – Показываю. – Не нужно. – Почему? – бубнит она, по-детски, обижено, но её длинные пальцы по-прежнему лежат на животе, слишком низко, чем дозволено, и кончики когтей давят так, что Бора изнемогает от ощущений, готовая заскулить, запросить, умолять, только бы избавиться от невыносимого возбуждения. – Ты… же… – говорит Шиён, дыхание достаёт до раковины. Бора чувствует, насколько она красная и мокрая. – Ты же мне разрешила трогать себя везде. – Я… – начинает было она, но заканчивает стоном. Коготь давит именно туда, где сосредоточена вся влага. Несносная волчица. – Шиён!.. – Вот здесь… Вот здесь у меня очень… жарко. Раньше это ощущение тоже было. Но теперь. Я… Оно сводит с ума. Спешно, жгуче, она дышит на затылок, она давит ладонью, несильно, очень слабо, коготь поверх одежды ощущается едва. Но. Но Боре любого давления хватает, чтобы возбуждение загрохотало в ушах. – Шиён… – Ты так вкусно пахнешь, Бора, этот запах… – волчица трётся носом, Бора сдавленно стонет. – Я не замечала, что ты настолько… настолько вкусная. – Это всё полнолуние… – Наверное. Выдох. Шиён сильно надавливает когтем. Бору прорезает электричество, дрожь, и она запрокидывает голову, больно покусывая губы. Она не может, не хочет остановить чужие пальцы. Но кончик когтя с каждой секундой давит болезненно, недостаточно, только дразня. – Бора-а-а. Ты… Ты можешь повернуться?.. Я. Я хочу тебя. Поцеловать. И… Просто. Хочу. – Ты надо мной издеваешься… – Нет. Нет? Нет же. – У тебя… У тебя обострение из-за полнолуния. Пожалуйста… – Бора сжимает ладонь Шиён своей, стараясь отнять от низа живота, но руки ватные и слабые. – Прекрати. – Ну, Бора… – Шиён. Твои когти… – Что? – Мне больно. – А… – резко Шиён отбирает руку. – П-прости. Извиняясь, она покрывает поцелуями затылок. Много, часто, всё так же горячо, и Бора утыкается носом в подушку, пряча лицо, выравнивая дыхание, но волчица такая близкая, готовая на всё. Но Бора просто не хочет – когда она, возбуждённая луной, обострившимися инстинктами, лезет длинными пальцами под бельё, совсем не думая о чувствах. – Прости, – поцелуй у роста волос, поцелуй на плечах, поцелуй на позвонках, поцелуй на макушке. – Прости. Бора начинает тихонько хныкать. Нашаривает ладонь Шиён своей, накрывает, тянет вперёд, к себе, около себя, чтобы вынудить её перекинуть руку, полностью обнять, прижаться плотнее. Бора переплетает с её пальцами свои. Кладёт их руки возле головы. – Давай спать. Ладно? Шиён сдавленно угукает. И спустя несколько минут, когда Бора уже падает в сон, заключённая в тёплые объятия, она слышит, как: – У меня после тебя влажные пальцы.        \        – Теперь ты смущаешься? – Нет. – Так подойди ко мне поближе. – Нет. – Шиён… Волчица, привалившись плечом к стене, выглядывает из-за угла, как-то зашуганно, воровато поглядывая за движением чужих рук, колдующих для ужина. Её глаза – с остатками алого. Зрачки – круглые, но книзу продолговатые. Остатки после полнолуния. И её хвост взволнованный, распушённый, тянется вверх. – Тогда хотя бы не пялься вот так. Это пугает. – Ну… Мне не стыдно, но… – Но? – Но… Бора тяжело вздыхает. Той ночью, когда волчица внезапно прибежала в кровать, легла тесно, близко, полезла когтистыми пальцами вниз, – они запросто обнимаясь уснули, и наутро, когда Бора, терзаясь остатками возбуждения и кошмарного неудовлетворения, ушла заниматься домашними делами, волчица за ней не посеменила сразу, как проснулась. Она проспала на несколько часов больше, лениво встала и молча начала пялиться, не смея приблизиться. И у Боры ни одной мысли в голове, какие чувства терзают эту несносную волчицу. – Подойди ко мне. – Ну… – Шиён. Подойди ко мне. Бора выпускает из ладоней нож, вытирает руки об лежащее на столе полотенце и оборачивается, упираясь бёдрами в стол. Выжидающе смотрит на румяную волчицу. Та, забавно дёрнув носом, всё-таки слушается: подходит, сгорбив плечи, и останавливается в нескольких сантиметрах, никак не встречаясь с Борой взглядами. – Что такое? – нежно, ласково выпрашивает Бора. – Думаешь, то было из-за полнолуния?.. – А? Ну… Из-за полной луны у вервольфов обостряются инстинкты. Разве не так? – Так… Но тогда… М… Просто. Я- Бора накрывает щёку Шиён ладонью, осторожно приподнимая её лицо. – Просто… – выдыхает Шиён, и от её резкого, вдумчивого взгляда Бора дёргается. – Я всё ещё. Это чувствую. И… Не понимаю, тогда, в чём причина. Боре понадобилась лишняя секунда, чтобы осознать странное поведение волчицы. И когда осознала – на лице выступила до одури влюблённая улыбка. – Ты же любишь меня, разве не так? – Бора оглаживает её скулу большим пальцем. Неосознанно, но волчица поддаётся касаниям, жмурит один глаз, выпрашивая трогать её побольше. – Люблю. – И хочешь меня поцеловать? – Хочу. – И хочешь большего? Шиён хмурится, раздумывает. Бору будоражит волнением, смущением, и тяжесть внизу живота наливается огнём. Шиён выглядит безбожно очаровательной в своей недалёкости и уверенности в словах. Потому что никто никогда в жизни Боры не заявляла настолько честно и открыто о своих желаниях. И своей любви. К ней, к Боре. – А большее, это вообще… Как? – То, что ты собиралась сделать этой ночью. У Шиён рот складывается в букву о. Она совершенно не смущается, когда говорит: – Так значит! Это просто потому, что я тебя люблю? И поэтому чувствую это странное?.. Но вот Боре краска жжёт уши. – Угу. Поэтому. – Ах, так значит… Эм… Т-ты тоже? Пальцы Шиён шустро находят путь к животу Боры, чтобы невесомо накрыть поверх ткани, упираясь в солнечное сплетение длинными когтями. Бора сглатывает, вдыхает через нос. – Я тоже. Блеск в глазах волчицы кажется совершенно незнакомым, и то, что цвет глаз до сих пор едва красный – очень тревожит, но тревожит так, что возбуждение с каждой секундой разносится по всему телу. Боре это самое чувство, которое волчица окрестила странным, не даёт спокойно существовать какую неделю, и вот теперь, когда её пальцы, эти длинные и цвета меда, лежат почти там, где нужно – Бора почти готова выпросить и умолять, только бы её коснулись там, где это больше всего требуется. – Бора?.. – голос Шиён дрожащий и низкий, пальцы – нежные, но всё равно царапающие, а губы – такие пленительные, что Бора сразу, не ожидая разрешения, поднимается на носочках и льнёт вперёд. Бора целует Шиён, горячо выдохнув ей в рот. – Ты хочешь? – судорожно спрашивает волчица. Бора говорит на грани плача и стона: – Да. Очень. И самостоятельно запрыгивает на стол, притягивая Шиён к себе, обхватив ногами её талию. Губы Шиён на её губах, влажные, неумелые в поцелуе, и Бора впервые позволят себе высунуть кончик языка, чтобы пройтись по нижней, сдавленно простонав от ощущения сжимающих бёдра ладоней. Когти больно впиваются в кожу. И Бора терпит, потому что это руки Шиён – что скользят по талии, забираются под ткань одежды, касаясь тонкой кожи низа живота. Прохладные и мягкие. Бора сильнее сжимает её талию, почти заваливая на себя. Она путает руку в её без того спутанных волосах, прижимает за затылок, и целует так отчаянно, так мокро, влажно, грязно, что Шиён едва поспевает, только и может, что приоткрывать для чужого языка рот, чтобы кое-как суметь ответить на поцелуй. – Стой, подожди, – Шиён отстраняется, Бора смотрит на неё, гулко дыша. – Ох… Ты очень красива. На губах выступает смущённая улыбка. – Всё нормально? – Бора, ёрзая на столе, старается прижаться к Шиён как можно теснее. – Да. Я… Мне кажется, у меня не получается, – она складывает губы, как утёнок, и чмокает, – это. – Ну… Да, целуешься ты не слишком хорошо. Ты что, обиделась? – Нет, – фыркает она. – Дурная, – смех хриплый и сорванный, потому что пальцы волчицы по животу поднимаются выше. Подавив стон, Бора прижимается губами к её губам, вышёптывая: – Научишься. Нужно просто почаще тренироваться. В поцелуе Шиён сдавленно полурычит и умудряется отобрать инициативу, чтобы не больно прикусить нижнюю губу клыками, вызывая одобрительный ох. Её язык влажно скользит по контуру рта – она облизывает кожу возле уголков рта и не сразу толкается внутрь, из-за чего узел в животе скручивается так болезненно, так невыносимо, что Бора безотчётно подаётся бёдрами вперёд, вымаливая, чтобы чужие руки оказались ниже. Шиён безмолвную мольбу понимает. Кончики пальцев – между ног, ладонь давит на низ живота, а когти – задевают там, и Бора несдержанно стонет, до крови укусив мягкие, на вкус сладкие губы. – Ты издаёшь странные звуки, – хрипит Шиён. Она застывает, не двигает руками, только целует, часто, много, суетливо, дозволяя Боре сильно сжимать собственный затылок. – Продолжай, – надрывно тянет Бора. – П-продолжать? – Боже, Шиён, – чертыхается Бора, – сними с меня эти чёртовы штаны и используй свои пальцы. Горячий, удивлённый выдох. Боре не нужно приоткрывать веки, чтобы видеть, как волчица беспокойно забегала глазами и как её ушки начали дрожать. – Хорошо. Шиён опускает ладони, забираясь под пояс штанов и, конечно, неосторожно, нехотя, царапает, больно и сильно нежную кожу поясницы, бёдер, и Бора, пусть должна была от саднящей боли шикнуть, расходится на новый «странный» звук, откинув голову. Шиён тут же целует в шею – кусаче, нализывая и суетливыми, но мягкими ладонями, но когтистыми пальцами стягивает штаны. Бора помогает от них избавиться. Трясет ногами, отцепляет от себя узкую ткань. К голой коже – ладони волчицы, как новое откровение. Бора бесстыдно хныкает, шёпотом просится, просится, и Шиён трогает, трогает, оставляя после касаний красные полосы. – Б-Бора… – сглотнув, бархатно, дрожа, говорит волчица, – т-ты снова… очень мокрая. Поверх белья её пальцы слишком приятны. Но недостаточно. – Так сделай с этим что-нибудь, – тихонько отвечает Бора, красная, румяная, задыхаясь, держась только за чужой затылок, и скинув с талии ноги, чтобы пошире раздвинуть, пропустить, допустить и чтобы от тесноты на коже не закровились раны от когтей. Шиён забирается прохладной ладонью под бельё. Бора навстречу руке выгибается, громко застонав. Губы Шиён зубами давно истерзаны в кровь. Металлический привкус Бора чувствует на языке. Во рту, когда прикусывает нижнюю, тянет, суматошно слизывая капли крови. И Шиён вовсе скулит, когда зубы сцепляются нещадно сильно – в тот момент, когда два пальца проникают внутрь, царапая когтями. Бора подскакивает. Шепчет: – Стой. Шиён послушно замирает, оставляя пальцы внутри. – Э-это, – сглотнув, хрипло говорит Бора, жмурясь, – намного больнее, чем я думала. – Что больно? – Твои когти. Когда Шиён пальцы вынимает, острый коготь напоследок царапает до вспышек под веками, и Бора стонет на грани неправильного удовольствия. Она сжимает волосы Шиён в ладони, уткнувшись лицом в её ключицы. Чувствует, как на макушку падает спешное дыхание. Наверняка волчица напугалась сильнее, забеспокоилась, и, если ей не сказать, что делать дальше, – может вовсе несколько недель не осмелиться коснуться. – Шиён-а, – Бора целует её в скулу, поднимаясь, чтобы коснуться губами пушистого ушка. От Шиён раздаётся такой сладкий, тоненький стон, что у Боры начинает кружиться голова. Шиён нехотя сжимает широкие ладони на бёдрах, обхватывая. Боль простреливает тело. И – возбуждение нарастает с каждым таким болезненным касанием. Бора, чувствуя её дрожь, ещё раз целует ушко, зарываясь в мягкую шерсть, и шепчет, сорвавшимся на низкий тон голосом: – Ты можешь использовать язык. Следы, которые оставили когти Шиён на внутренней стороне бедра, наверняка завтра будут саднить. – Я… Я попробую. – Мне нравится, когда ты послушная, – улыбаясь, говорит Бора и отстраняется, засмотревшись из-под полуопущенных век на безбожно зарумяненную и взлохмаченную волчицу. У неё настолько опухшие и красные губы, что Боре становится почти жаль. Шиён слабо усмехается и оставляет горячий поцелуй на переносице, награждая Бору бархатным шёпотом про любовь и то, насколько она прекрасна. Следом Шиён оставляет поцелуи на подбородке, влажные, смазанные, на шее, на ключицах, и Бора, ей помогая, наклоняется назад, напрашиваясь, требуя спуститься ниже, побыстрее. Шиён целует даже в грудь – но поверх одежды, но целует, вжимаясь, кусая губами, и Бора реагирует чувственно и благодарно, взамен поглаживая её у основания шеи. Мягкие губы Шиён на бёдрах выбивают из лёгких натяжный, задушенный стон. И от неожиданности такого звука – потому что, да, Бора расходится совершенно на новые, каждый раз звучащие слаще стоны, – Шиён закусывает кожу клыками, острыми клыками, ими отметив бёдра точками, кровью, слюной. И тут же, напугавшись, волчица ранки зализывает – широко, не стесняясь, сильно надавливая гладким языком, щепетильно избавляя песочную кожу от красного цвета. Бора начинает улыбаться и даже смеётся, хихикает, попеременно задыхаясь от чувств, и её рука всё выше ползёт до макушки, до вставших кверху звериных ушей. – Сними бельё, – просит Бора. Шиён угукает, жарко выдохнув на то место, где сейчас всё безбожно влажное. – У тебя… У тебя такой запах… – Ох, вот только не смей. – Мне он нравится. Твой запах. Чтоб её, эту несносную волчицу – она умудряется вогнать в кошмарную краску, завести сильнее, когда уже собирается коснуться языком и вызвать в груди бессчётное количество чувств, которые щекочут, желают вырваться наружу, прорезав рёбра. Шиён медленно стягивает с Боры бельё – спускает по ногам, откидывает к штанам, и Бора уже фактически лежит на деревянной поверхности твёрдого стола, кое-как упираясь локтями и держась одной рукой за чужой затылок. Кошмарно неудобно, конечности затекают, но Бора видит, как тёмная макушка опускается между ног, и любые другие мысли покидают голову, оставив на губах томный стон, с которым Бора откидывает назад голову, кусая губы. Шиён влажно трогает кончиком языка, чтобы прижаться ртом как-то совершенно неправильно, горячо елозя губами, собирая чужую влагу, облизываясь, нализывая, начав, точно, никак иначе, по-волчьи вылизывать, цепляя клыками, передними зубами и своими неумелыми попытками делать состояние Боры во много, много раз хуже. Она так усердно старается, и Бора так хорошо чувствует это. Волчица старается. Касаясь языком, губами, когтистыми пальцами бёдер, горячо, громко через нос выдыхая на голую кожу. И несмотря на её старания – вместо искомого чувства удовлетворения Бора от муки стонет, ощущая внизу, ощущая там, где сейчас всё без того кошмарно чувствительное, мокрый щекотный язык, что – наверняка – нечаянно задевает то нужное. Волчица старается, но… – Агрх, что же такое, – кряхтит Бора и тянет Шиён за волосы к себе. – Я опять сделала что-то не так? У неё от влаги блестит рот. И глаза, потемневшие, округлённые, непонимающие, янтарные, суетливо бегают, высматривают, ищут ошибку, ищут ответ. Бора смотрит на это, и почему-то хочется засмеяться. Не отвечая на вопрос, не говоря, что же эта волчица, очаровательная в своей неопытности, сделала не так, вытворяя юрким языком между ног совершенно сводящие с ума вещи, Бора притягивает её лицо выше, привстаёт сама, вытирая её губы тыльной стороной ладони, чтобы примкнуть с ласковым, но не менее жарким поцелуем. – Тут неудобно. Пошли в спальню. Спустившись со стола, Бора шатко наклоняется, почти падает, но Шиён подхватывает под талию, прижимает длинными руками к своему телу, помогая. Её близость вызывает кошмарное привыкание. Бора тянет Шиён за руку в сторону спальни, ведёт за собой, старается не падать, но ноги дрожат, бёдра дрожат, внутри – всё сводит судорогой, желанием, непростительным, таким сильным, что Боре становится всё равно, просто, абсолютно наплевать, каким образом она получит сегодня удовлетворение, главное – избавиться от невыносимого ощущения. На кровать – Бора падает спиной, приманивает Шиён за собой, вынуждая оказаться сверху. Пушистый хвост щекочет Боре ноги. – Что… Что дальше? – почти затравленно выпрашивает Шиён, покорно оставаясь сверху, опираясь об свои ладони, нависая над. – Смотри, – просит Бора и. И медленно сползает крошечной ладошкой по своему взмокшему телу вниз. Судорожный, громкий, горячий вздох Шиён опаляет Боре подбородок, и волчица правда смотрит, не лезет с поцелуем, выполняет всё, что скажут, и просто смотрит, наблюдает, облизывается, с каким-то безумным блеском прослеживая, как ладонь спускается между ног, тут же проникая внутрь рваными толчками. Бора закрывает глаза, сосредотачивается на ощущениях. На запахе, осеннем и лесном, что забивается в нос, и на своих руках – это совсем не то, чего она хотела. Но… Но когда, в этот момент, на неё смотрит Шиён, своими янтарными, болотными глазами, жадно наблюдая за движением её руки, и молчит, но громко дышит, сглатывает, не смея опуститься с поцелуем хотя бы на шею, всё – обостряется. Ощущения тоже. И Бора давно была на грани, давно была готова, чтобы просто… – Бора, – жалобно скулит волчица. – Поцелуй меня, пожалуйста, – на сдавленном выдохе, на сдавленном стоне умоляет она. И когда Шиён целует, между касаниями шепча «ты прекрасна», «ты красиво звучишь», «твои руки чудесны», «я тоже хочу сделать тебе хорошо», Бора кошмарно влажными и в слюне, и в смазке пальцами наконец-то доводит себя до оргазма и последний раз надрывно, протяжно стонет в покусанный шиёнов рот, ощущая себя полностью вымотанной. Шиён плюхается на грудь, зарываясь носом в ключицы и ниже, и Бора уверена, она слушает звук её безумно стучащего сердца. И то, как трогательно волчица трётся лицом об неё, заставляет сердце вместе с грохочущим стуком – ныть, сжиматься, трескаясь от любви. Бора нашаривает тёмную макушку ватной ладонью и накрывает, подальше от ушек, начав играться с длинными прядями волос. – Шиён? – Что?.. – Завтра отстрижём твои когти. – Пожалуйста.