autumn, home

Последний до весны выход Боры в деревню проходит худшим и утомительным образом. Земля леденеет, посеревшая трава да листва открывает тёмные зигзаги густого дикого леса, а крутой склон, по пути к той самой деревне да до дома посыльного – застывший тонкой корочкой льда от недавно прошедшего ливня. Выбираться к зиме из дома опасно. Потому Бора проводит бессчётные часы вдали от дома, вдали от Шиён, чтобы покончить со всеми делами и договориться о доставке то продуктов, то дров, то ещё мелкой чепухи, отдав большую часть заполученных от ведьмовских дел денег. Небо понемногу замывает тёмно-алый, когда Бора, едва передвигая уставшие ноги, забирается на склон и находит узенькую тропинку до дома. В руке у неё тряпичный сверток, внутри которого из пекарни купленные ватрушки с поздними осенними ягодами да ужасающе тёплый, толстый вязаный свитер, взятый на размеры волчицы. В деревне многие предвещают самую холодную за десятки лет зиму. Без зелёных зарослей кустов и высоченных пушистых деревьев – хлипенький домишко выглядит чересчур беззащитно. Бора надеется, что к середине сентября их не завалит по крышу снегом. И, переходя порог затихшего дома, погружённого в обычный полумрак, она впервые задумывается, что к следующей зиме следует отыскать место получше – чтобы не переживать каждый дождь, грозу, снегопад и засуху. Бора хочет, чтобы Шиён всегда чувствовала себя хорошо, и в той самой безопасности, которую она до этих пор совсем не знала. И Бора хочет, переступая порог и сбрасывая с себя тяжёлый плащ, поскорее отыскать свою волчицу, крепко обнять, пожаловаться на усталость и поспать до полуночи, чтобы после пойти и приготовить им то ли ужин, то ли завтрак. В гостиной Шиён она не находит. Значит, в спальне. В ванную в одиночку она не полезет. На улицу в такой холод и после множества ругани Боры – не полезет тем более. Бора на ходу ставит вещи, корзинку, сверток, уличную кофту оставляет на диване, и зябко ёжится, очень медленно согреваясь. Огонь в камине затух – волчица почему-то позабыла добавить туда дров. Чем она занята? Уснула? К зиме она спит чаще, чем осенью. Бора делает шаг в коридор, приближаясь к спальне. Замирает. Что-то горячее вспыхивает в животе. Из спальни доносятся очень приглушённые и тихие звуки. Долгие, сладкие, прерывистые. Что. Это. Бора сглатывает. Прислушивается. Звуки точно раздаются из спальни, и не будь вокруг настолько оглушающая тишина, они бы вовсе затухли и не оказались услышаны. Но вокруг тишина. Звенящая. И потому – эти тоненькие, негромкие звуки на грани гортанных выдохов, слышатся чересчур хорошо, что у Боры – почему-то – тотчас подкашиваются без того дрожащие ноги. Понять причину этих звуков задача несложная. Бора слишком быстро понимает, что это, но сложить всё в общую картинку ей просто не хватает храбрости. Звуки – нет, стоны – продолжают разноситься по коридору, вызывая внутри кошмарно жаркую бурю. Влажный вздох. Тихенький скулёж. Сладкий, глухой выдох. Бора опирается плечом об стену и прикладывает ладонь ко рту, закусывая большой палец. Чёрт. Она прикрывает глаза. И продолжает слушать. Тяжесть, мокрая и тянущая, разрастается внизу, везде, повсюду, и горло душит горячее дыхание. И когда Бора вовсе слышит совсем будто издали тихий хлюп – она готова зарыдать от чувств, заполнивших всё внутри. Ей требуются все малые остатки сил, чтобы отцепить потяжелевшее тело от стены и сделать крошечный шаг вперёд, чтобы заглянуть в проём двери, заглянуть в спальню, заглянуть туда, откуда исходят одурманивающие тихие стоны. Бора делает тот самый крошечный шаг. И. Она ожидала, что увидит именно это. Ноги прирастают к дощатому полу, и судорожное, тяжелое дыхание застревает в лёгких, боясь выйти наружу, нарушить тайное наблюдение, нарушить тишину, которая обязана разрываться лишь сладкими да до одури мелодичными мокрыми стонами. Бора боится сделать лишний вдох-выдох и обречь на себя внимание, нарушить то, то… То, что делает Шиён, лежа на кровати и приспустив широкие штаны. Она лежит ровно посередине, поверх заправленного утром пледа. Её хвост размеренно двигается под бёдрами, не слишком шустро, не слишком медленно, так, будто реагируя на касания внутри. Её густые лохматые волосы разметались по постели, голова запрокинута – оттого острая линия челюсти видна даже с порога спальни. Но Бора не смотрит на лицо, лишь награждает взмокшую кожу спешным, скользящим взглядом, и точно не вглядывается в то, как сильно зажмурены глаза и как открыт рот с покусанными, красными и влажными губами. Бора смотрит ниже, Бора смотрит туда, где пропала ладонь с длинными, золотыми пальцами и на то, как широко раздвинуты тонкие ноги. Бора видит, как двигается ладонь Шиён. И как на каждое движение руки – она сильнее выгибается и запрокидывает голову, выдыхая те самые звуки, тихие, довольные, отчего-то слышимые свободными и будто для неё, волчицы, привычными. Только чудо удерживает Бору на пороге комнаты. Кожа горит, чешется, вены – горят сильнее, будто по ней пустили чертову лаву, и взгляд её становится до того сумасшедшим и восхищённым, что начинают щипать глаза от долгого неморгания. То, как трогает себя волчица – что-то слишком красивое. Она трогает себя уверенно, правильно, медленно и с чувством. Без спешки, без волнения, наслаждаясь. Проникает пальцами глубже – и ноги расходятся дальше, отчего натягивается ткань штанов, а волосы елозят по кровати. Она сдержанно стонет. Бора могла догадаться, что Шиён будет тихой, но когда она знает, когда знает это на практике… Бора едва удерживает собственные руки, чтобы не заползти пальцами под уже вымокшее бельё. Слишком, слишком, слишком сильно хочется накинуться – голодно – на волчицу, забраться сверху, заменить её пальцы своими, накрыть её открытый в стонах рот, усыпать блестящую золотую кожу поцелуями и неосторожными засосами. Бора останавливает себя. И. Просто. Смотрит. Как Шиён удовлетворяет себя, думая, что осталась одна в доме. Насколько часто она это делает? О чём она думает? Представляет ли она, на месте своих рук… – Бора… – внезапно слетает с пухлых алых губ – влажно и с придыханием. Вместе с тем Шиён как-то по-особенному входит в себя, из-за чего поднимается, выгибаясь на кровати на несколько сантиметров и на выдохе продолжительно стонет, заканчивая то чем-то хриплым да зверино-низким. И у Боры в животе скручивает настолько болезненно, что она несдержанно то ли стонет, то ли хныкает, тут же испуганно зажав рот ладонью. Постельное бельё резко и громко шуршит. Плывущий от возбуждения взгляд Боры встречается с ошарашенным и туманным взглядом Шиён. – Я вернулась… – слабо шепчет Бора и видит, как стремительно заливается краской чужое лицо. – Б-Б-Бор-ра? – надрывно хрипит волчица. Она несколько раз моргает. И, будто только сейчас осознав происходящее, стремительно и зашуганно подрывается на кровати, вынимает из себя пальцы – Бора успевает рассмотреть, как они блестят от влаги – и умудряется очень шустро и ловко забраться под плед, спрятавшись. Шиён сворачивается в комочек на кровати, укрывшись по голову. Бора будто видит, как от неё идёт пар. Тот самый пар горазд вот-вот пойти и от самой Боры. Голова становится ватной. Горло сушит. Руки и ноги дрожат. – Я… – начинает Бора и голос срывается на хрип. Она прокашливается. Шиён под пледом испуганно дёргается. Её пушистый хвост очень, очень сильно бьётся по кровати, поднимая за собой ткань пледа. – Я пойду на к-кухню. Кхм. Если что ты… Ты приходи. М. Да. Я пошла. И я тебе там… еды купила, если что. Так что. Приходи, к-когда захочешь.        \        На кухне Бора пялится в пустоту и до припухлости кусает губы, безотчётно что-то делая руками, раскладывая покупки и шумно открывая-закрывает шкафчики, готовя не то чай, не то вечерний перекус. В ушах звенит и между звонами – эхом стоны Шиён. Бора вдыхает, задыхается, хнычет, почти плачется, сходит с ума и не знает куда себя деть, куда деть кошмарное возбуждение и вообще, что делать. Да, хорошо, конечно – Бора помнит, что Шиён однажды занималась этим, но то было ради практики, ради другого. А сейчас. Теперь. Она проникла пальцами под бельё – потому что её кошмарно увлекло собственное удовольствие. Бора ощущает себя настолько оторванной от реальности, что почти стыдится собственной реакции. Эту несносную волчицу Бора хочет настолько, что желание потихоньку уничтожает изнутри. Скрип половиц приводит её в чувства и заставляет обернуться. В дверях стоит Шиён. Она натягивает ткань футболки, опустив смущённо голову. Взъерошенные волосы хаотично спадают по плечам. Бора неотрывно смотрит на длинные, мягкие пальцы и вновь беззвучно, отчаянно простанывает. – Эм… – бормочет волчица. Ушки прижаты к голове. Хвост беспокойно мечется. – М-мне надо объясниться?.. – Всё хорошо. Тебе не нужно оправдываться. Шиён не поднимает головы. Бора не сокращает между ними расстояние. Она чувствует, что, если приблизится – обязательно не сдержится и глубоко поцелует волчицу, забираясь трясущимися руками ей по бельё. Оно, наверное, сейчас такое влажное. И, наверное, Шиён сейчас – тоже очень влажная. Бора суетливо отворачивается и насильно крепит взгляд на столе и кружках с чаем, пытаясь прогнать мысли. Виснет неуютное молчание. Шиён всё стоит в дверях, не решаясь что-то сделать или сказать. Бора начинает сама, перед этим несколько раз глубоко вздохнув: – Ты… Ты всегда это делала, когда я уходила в деревню? – Н-не всегд-да. – Но часто? – Часто. – Тебе очень нравилось? – …Угу. Бора болезненно сдавливает ложку в ладони, та до вмятины впечатывается в кожу. У волчицы хочется спросить тысячи вещей и вместе с тем не спрашивать ничего. – Ты думала обо мне? – вопрос выскальзывает прежде, чем Бора успевает его обдумать. Шиён вздрагивает, шумно втягивает носом воздух, и отвечает, содрогаясь от смущения, мучаясь – наверняка – недополученным удовольствием. Бора ей помешала получить оргазм. – О тебе. Я всегда думаю о тебе. В эт-ти м-моменты особенно. Всё то же чудо заставляет Бору держатся на месте, не срываясь в сторону Шиён. И Бора понимает, что это совсем не намёк, что Шиён просит прямо сейчас подойти к ней и отвести в спальню, Бора понимает, но её разум затуманился настолько сильно, настолько основательно, что возбуждение грохочет в голове, не давая правильным мыслям и шанса. И потому следующие слова вырываются столь же бездумно: – Раз ты думаешь обо мне, когда трогаешь себя, значит – я тоже могу это сделать? Бора не видит, но чувствует, как подпрыгнула волчица. – Б-Бора… – моляще шепчет она. – Извини. Я совсем не понимаю, что говорю. – Я… Я п-пока… – Тебе не нужно ничего говорить, Шиён. И что-то мне объяснять. Я всё понимаю. – М. Угу. Бора не смотрит в её сторону. Но блуждающий и хаотичный взгляд волчицы вперивается в спину, словно прожигая дыру. – Бора?.. – Что? – А мне теперь… Что делать? – В каком смысле? – Н-не знаю… Я чувствую себя просто ужасно неловко. Бора нежно усмехается – желание тела волчицы по-прежнему грохочет, но она настолько милая и очаровательная в своём стеснении, что Бору понемногу попускает. И она находит силы, чтобы кинуть взгляд через плечо, туда, на свою сжавшуюся милую волчицу, что вцепилась в косяк двери и привалилась плечом, будто желая со стеной слиться. – Шиён, мы столько раз занимались сексом, а тебе всё ещё неловко? Волчица очень картинно вспыхивает и прячет лицо в ворохе чёрных волос. – Эт-то друг-гое… – Если тебе будет легче – можешь почаще подобным заниматься при мне, чтобы привыкнуть. – Не издевайся! – Я очень серьёзна. – Ты издеваешься… – Может если чуть-чуть. Шиён тихо фыркает и глядит через спадающие на лицо волосы на Бору, сощурившись и сжав губы в тонкую полоску. – Если ты хочешь, я могу. Бора поражённо выдыхает. – Извини?.. – Делать это при тебе. Я могу. Может, чтобы привыкнуть, ну… или… Чтобы ты… Просто… Мне пока ещё сложно воспринимать твои руки, когда… Но… Я… С каждым словом её голос затухает, на последних вовсе став задыхающимся шёпотом. Как же Бора этого хочет. – Не нужно. Я не настолько нетерпеливая, как тебе кажется. Шиён недоверчиво на неё зыркает своими янтарно-болотными влажными глазами. – Правда! – Бора давит из себя смех. В горле по-прежнему очень сухо. – В любом случае, ты, наверное, проголодалась, ведь так выбилась из сил… Я пока приготовлю ужин, а ты можешь… Эм… Закончить? Шиён возмущённо вскрикивает, становясь безбожно красной и очень обиженной. Она фыркает, взмахивает хвостом и в смущении ныряет обратно в коридор, скрываясь в спальне. Боре щекочет лёгкие тихий смех, но кошмарное и тяжелое возбуждение болезненно сдавливает внутренности.        \        За окном грохочет буря, под ладонью очень привычно мягкие волосы и мягонькая тёмная шерсть крупных волчьих ушей. Камин ярко светит, горит, обогревает до самого сердца, и комфорт кружит вокруг, ложится на кожу, забирает в ленивые объятия сна. Теми самыми объятиями Бора трогает волчицу – неуклюже, не полностью, обняв одной рукой, которой то гладит по голове, то гладит тонкую талию, намеренно и скоро забираясь кончиками шершавых пальцев под ткань длинной разношенной футболки. На такие касания волчица дрожью дёргается и молчит, закусив пухлую нижнюю губу, по обыкновенному блестящую то ли слюной, то ли после недавних долгих поцелуев. Шиён, запрокинув длинные ладони кверху, над головой, рассматривает переливающиеся камушки колец на пальцах и тревожит браслеты, что глухо стукаются друг об друга, шурша и переливаясь мелодией. Она с украшениями на себе играется, ребячески, озорно, легко полуулыбаясь. Бора скашивает на неё разморенный взгляд, услаждаясь видом волчицы на своих коленях. Красива. Золота и до беспамятства красива в простецких вещах. Когда просто лежит, направив наверх взгляд горящих звёздами янтарных детских глаз, когда по её медовой коже танцуют пятна красного огня в камине, когда полутьма прячет весь оттенок её волос, оставляя лишь зияющую черноту, в которую блаженство запускать ладонь. И чёрные волосы спадают растрёпанными прядями на лоб. Одежда сползает, открывает живот, бархатную кожу, ткань широких штанов натягивает на бёдрах – и Бора совершенно невовремя вспоминает события минувших дней. Уши тотчас начинает жечь. Бора старается отвлечься. Перебирая в пальцах густые волосы, слышит в ответ на касания сдавленное довольное урчание. Бора погружается в чтение записной книжки, свободной рукой чиркая по пожелтевшей бумаге новые рецепты. Держать записную книжку и карандаш в одной руке сложно – но выпустить из ладони чужую макушку сложнее в стократ. Пусть теперь до зимы Бора не будет на часы уходить из дома – и не будет оставлять Шиён наедине со своими желаниями – у неё всё равно остаётся работа. Заказы на зелья, лекарства, зимой болеет вся деревня и за многие года деревенские привыкли полагаться в своих хворах на одну-единственную ведьму. Потому у Боры работы вдвое больше, чем обычно; но эту работу она может чаще совмещать с Шиён, и потому волчица ни на секунду от неё не отлепляется. – Бора? – Мм? Она опускает вниз взгляд, встречаясь с взглядом волчицы. Волчица улыбается. Запрокинув голову, из-за чего растрёпанная чёлка открывает блестящий лоб. – А ты… Ты всегда жила здесь одна? – Чего это тебе стало интересно? – Бора проводит большим пальцем по её брови, опускает руку к шее, тем самым обхватывая щёку. Шиён толкается в руку. Улыбка на её мягких губах дрожит. – Ну… Просто интересно. – Не всегда. Но последние десятки лет – да. Шиён хмурится. – Десятки?.. Бора… А сколько тебе лет? Ну. Я знаю примерно, немножко понимаю. Но ты никогда не говорила точно. – Раз не сказала раньше, думаешь скажу сейчас? Шиён хмурится сильнее. Её взгляд становится притворно жалостливым. Она двигается вверх, елозит распущенными волосами, и как ребёнок тянется руками вперёд – требуя, чтобы Бора накрыла их своими. Бора, посмеявшись и улыбнувшись, слушается, ловит своими небольшими ладонями широкие ладони волчицы, стискивая. Укладывает их переплетённые друг с другом пальцы Шиён на грудь. У Шиён тёплая и очень мягкая кожа. Бора обводит её костяшки указательным. Трогает кольца. Проходит по длине пальцев самым кончиком ногтя. Щекочущее чувство режет изнутри рёбра. – Ну скажи, скажи, – клянчит волчица. – Пожалуйста? Мне же можно. Я же тебе называла свой возраст! Шиён очень смешливо смотрится сверху вниз со своим жалобным волчьи-щенячьим взглядом. – Для ведьм возраст не играет важную роль, как для людей. Да и… Для вервольфов тоже. Теперь – Шиён обижено куксится. Она укрывает лицо, прижавшись к животу Боры. Вырывает ладони из захвата. И плюхается на бок, зарывается носом глубже, плотнее, фырчит и жарко дышит, недовольно махая хвостом. Бора, терпя мурашки, хрипло смеётся, и примирительно говорит: – Тебе следующей осенью вроде… Девятнадцать, да? Шиён кивает. От её движений – и горячего, парного дыхания – тело захлёстывает возбуждённая дрожь, с которой справляться очень тяжело. – Ну, раз тебе девятнадцать… То я… Эм, вроде, – Бора задумывается, стараясь вспомнить все зимы, которые она пережила на своём веку, – может… раз в пять старше тебя? – Что?! Шиён вскакивает с её ног и неосознанно, просто. Забирается на ноги Боры бёдрами, а не головой. Снова садится на Бору. Снова. Сухой вздох режет глотку. – Ты настолько старше меня?.. – глаза волчицы округляются, рот приоткрыт, и всё, о чём может думать Бора, так это тяжесть её тонкого да высокого тела на себе и об одурманивающем запах осеннего леса. – Настолько, – хрипло бормочет она. – Настолько… А… А тебе не быв-вало со мной скучно? Ну, то есть… Ах. Бора… Осознание, из-за чего переживает волчица приходит с опозданием, и даже когда приходит, Бора не может прогнать туманное возбуждение. Руки лежат по обе стороны от бёдер Шиён. Бора сглатывает. Нехотя устремляет взгляд на её влажные, приоткрытые губы, по которым елозит острый язык. – Не бывало, – хрип в голосе звучит почти пугающим. – Шиён… Ты либо слезешь с меня, либо я буду тебя очень долго целовать. – А… Тихонько выдыхает Шиён. Её щеки заливает румянец. Она суетливо облизывается. Кладёт ладони на чужие плечи. И тянется к Боре, оставляя мимолётный поцелуй на её губах. – Это ты так мне разрешаешь? – в миллиметре шепчет Бора, когда Шиён отстраняется. – Угу, – сдавлено, боязливо. Пальцы волчицы сжимаются на плечах, и она льнёт ближе, душнее, плотнее, тело к телу, цепляя футболкой рубаху Боры, и не возвращается с поцелуем, замирает возле, тяжело, часто дышит, смотрит то в глаза, то опять вниз, то вновь – поддаётся вперёд, толкаясь грудью в грудь Боры. Тем самым что-то требуя. Ёрзая. Смущаясь. Бора подцепляет двумя пальцами её острый подбородок и утягивает в глубокий поцелуй. Шиён приглушённо, очень тихо да сладко всхлипывает-стонет. Бора укладывает на её талию обе ладони, чувствуя, как Шиён дрожит. Бора физически чувствует возбуждение волчицы и это сносит крышу. То, как Шиён лижет влажным языком губы, как небольно кусается, как спешно, торопливо отвечает на поцелуй, хаотичная и неуклюжая, продолжая ёрзать на коленях Боры. То, как она вдавливает короткие коготки в плечи и на выдохе, протяжно выдаёт безумно красивый стон прямо в рот – обдавая и без того опухшие губы горячим, безбожно жгучим пламенем. Бора обхватывает её за спиной руками, прижимая к себе. Шиён в её руках судорожно, по-особенному дрожит. Не от страха, как-то нетерпеливо, неуверенно, робко, очаровательно, и Бора сильнее стискивает её в объятиях, чувствуя, что вот-вот сомкнёт так, что сломает. Сердце очень громко грохочет в ушах, отдаваясь пульсацией внизу. Бора оттягивает зубами нижнюю губу Шиён и молебно выдыхает: – Мне можно тебя раздеть? И ответом ей – как зашуганно волчица уткнулась носом в ключицы, скрестив руки за шеей. – Слишком рано?.. – собственный голос Боре слышится непривычно низким. – Прости… – Всё в порядке. Бора глубоко и часто дышит. Губы ноют. В груди ноет точно так же. Шиён обсыпает её шею извинительными поцелуями – влажными, долгими, горячими. По укусам, полученным в полнолуние. По не сошедшим засосам. Туда же, в шею, протяжно скулит, горбится, сползает ниже. Бора укладывает трясущиеся руки на худые лопатки, обнимая уже – просто нежно, трепетно, не так, как минутой раньше. Когда волчица доходит поцелуями до низа ключиц, она внезапно вздрагивает и распрямляется, глядя на Бору испуганными и широкими глазами. – Я же тебя укусила! – надрывно раздаётся от неё. – Ну… Да?.. – Я тебя укусила, Бора! Её глаза блестят солёной влагой. – Шиён, Шиён, ты чего? – Бора хватает красное лицо в ладони. – Мы же уже обсуждали это. Укусила ты, ну и что? Я была не против. Волчица мотает головой. Распущенные волосы скатываются по лицу, прикрывая руки Боры. – Я тебя укусила. Я же заразила тебя! П-почему я не подумала об этом раньше… Бора… – Дурная, – Бора фыркает. Смахивает слезу под её веком. – Если бы ты могла меня заразить этим своим волчизмом – то сделала бы это ещё в первую встречу. Помнишь? Ты поцарапала и укусила меня, когда я начала тебя мыть. Но ничего не случилось. Нашла, о чём переживать. Да ещё и с таким запозданием. Шиён всхлипывает. Бора тягостно выдыхает. Это совсем аляповатая ситуация, но безбожно приятна сердцу: что волчица настолько о ней, о Боре, распереживалась, что начала плакать, когда секунду назад была возбуждена. – Успокойся. – Н-но- Ещё раз громко вздохнув, Бора укладывает ладонь на затылок Шиён. Чтобы мягко, но требовательно прижать к своей груди. Шиён мякнет в объятиях, и Бора, пользуясь этим, падает вместе с ней на диван, повалив их обеих на бок. Шиён даже не вздрагивает, лишь плотнее жмётся лицом в грудь, влажня кожу слезами. – Я тоже хочу тебя защищать, – глухо шепчет волчица своим низким да бархатным тембром. Она обнимает в ответ – просовывает под руками свои руки, скрепляет за спиной, коленками утыкается в бёдра. – Очень хочу. Но постоянно тебя только беспокою. – Мне нравится такое беспокойство. Бора целует её в макушку. – Н-нет, – хныкает Шиён. – Это нечестно. Ты ведь долго была одна… Прямо как я… Но сейчас только ты обо мне и заботишься. – Мне достаточно того, что ты рядом. – Бора, ну почему ты такая?.. – Самая лучшая? Шиён возмущённо ударяется лбом об ключицы Боры. И плотнее сжимает кольцо рук вокруг её талии. Бора улыбается, когда перекидывает ногу через её бедра, почти заваливаясь на волчицу. – У тебя будет много времени, чтобы научиться обо мне заботиться, хорошо? – зевнув, говорит Бора. И зарывается носом в спутанные, лохматые, приятно пахнущие волосы. Ей до одури хорошо. Тепло. Комфортно. Боре очень – как дома. И волчица в её руках настолько любимая и любящая, и волчица под её боком настолько очаровательная да милая, что счастье, рождённое внутри, ширится и готово лопнуть, но его становится только больше, больше, больше. Оно затапливает собою всё. – Хорошо, – смиренно отвечает она. На грани сна, Бора – возможно – слышит тихий и смущённый шёпот, ставший самым привычным, по-правильному привычным, и очень нужным. Я люблю тебя.        \        Бора несколько раз пыталась научить Шиён готовить. И каждый раз, будь то поручение порезать овощи, то вскипятить воду – Шиён непременно ранилась, пугалась, что-то портила и сильно-сильно расстраивалась от своей непутевости. Но Шиён, упёртая и в чём-то безрассудно глупая, просила снова, снова и снова научить её готовить. И так. И так Бора оказывается позади волчицы, её пушистый густой хвост знакомо бьётся об ноги, пряди растрёпанных волос щекочут нос, а жаркое, парное тепло от её тела – неестественно кажущимся золото-загорелым в подступающих зимних ночах – трогает прямо под тканью футболки, обжигая кожу. Бора стоит сзади, выглядывает из-за предплечья, следит за её неловкими руками, и решается: сделать ли шаг вперёд, прижаться, и помочь так. Либо же остаться на безопасном расстоянии, чтобы волчица от испуга и волнения не царапнула ножом по пальцу. – У меня не получается… – плаксиво бормочет Шиён. – Что именно? – Помидор выскальзывает из рук… – А ты прижми его к доске. – Так он выскальзывает! Бора не удерживает тихого смешка. Шиён обижено фыркает. – Я помогу, – выдохнув, Бора сокращает расстояние между ними. Грудью она чувствует, как Шиён вздрогнула, как задержала дыхание, как напряглась, сжавшись, затаившись. Бора не в первый раз подходит так, но. Но в последние дни у волчицы безумно повысилась чувствительность. Наверняка, потому… Что она все эти дни совсем к себе не… Бора гулко вздыхает на открытые широкой футболкой верхние позвонки. От Шиён вкусно пахнет выстиранной одеждой и травяными маслами. И Бора, совсем забыв про контроль, касается губами мягкой кожи, и в ответ на её поцелуй – Шиён почти беззвучно выпускает ртом воздух, едва не простонав. – Т-ты мне так помогаешь? – М. Да. – Помидор всё ещё не порезан. – Хорошо, – усмехнувшись, Бора привстаёт на носочки, чтобы из-за плеча Шиён увидеть стол. Привстаёт. Всем телом – наваливается на волчицу, и та взволнованно начинает махать хвостом. После хвост замирает. Резко дёргается. Замирает снова. Шиён пытается удержаться, чтобы не трогать хвостом бёдра Боры, но непослушный, крупный волчий хвост сильно бьётся об внутреннюю сторону бёдер, тем самым смущая волчицу до красных щёк. Бору вся ситуация забавляет. Она чмокает Шиён в основании шеи и цепляется ладонями за её талию, чтобы опереться. – Б-Бора… Т-ты же могла смотреть за мной с другой стороны… – Мне отойти? Шиён в испуге хватается за ладони Боры. Нож, выпущенный из руки, глухо стукается об доску. – Постой так ещё, – дрожа, смущаясь, шепча просит волчица. – Мне пр-риятно… Просто… Очень нервничаю. – Хорошо. Второй поцелуй в шею. Тело начинает гореть; тяжёлый жар скапливается в солнечном сплетении. Боре так нравятся тихенькие звуки, который издаёт Шиён. Как она сдерживается, как она коротко дрожит и коротко вбирает ртом воздух. Нравится, как небольно она царапает короткими когтями костяшки, как невольно поддаётся назад, шумно сглатывая. От Шиён кружится голова. Бора, волнуясь и переживая, как бы не сделать лишнего, как бы не тронуть ни там, целует третий, четвертый, пятый раз. Сухо, вскользь, далеко не уходя по плечам – только у шеи, у роста волос, цепляя губами редкие родинки и частые белёсые шрамы. С каждым поцелуем волчица сильнее вцепляется пальцами в ладонь Боры. – Бора?.. – одним прерывистым, влажным выдохом. Возбуждённая дрожь болезненно скручивает тело. – Д-да? – Можно я повернусь и поцелую тебя? Бора почти хнычет в золотую кожу. – Поцелуй. Пожалуйста?.. Неспешно, боязливо, осторожно Шиён поворачивается в руках и лицо её, над лицом Боры, румяное, блестящее, безбожно красиво и желанно для поцелуев. Ушки её прижаты, взгляд – выжидающий, суетливый. Бора оставляет ладони на её талии. Потихоньку сгребает ткань пальцами, приподнимая футболку, обнажая поясницу. И смотрит на Шиён. После чего, легко улыбнувшись, тянется вверх, касаясь губами её губ. Волчица сжимается в руках, подрагивает, опаляя короткими вздохами через поцелуй. Она хнычет, сдавленно, сладко, наклоняется ниже, делается нужного роста, и пусть вся высокая, пусть вся опасливая, полнолунием способная до синяков вцепляться в бёдра – тут, сейчас, под губами и ладонями, крошечная и маленькая, смущённая и до одури распалённая. Бора чувствует себя охмелевшей. У Шиён безумно горячее дыхание. И – горячая кожа. Её Бора чувствует кончиками пальцев, когда порывисто забирается ладонью под чужую широкую футболку. Шиён вздрагивает; на выдохе шепчет: – Бора… Там, на коже живота, шероховатые шрамы и безбожная мягкость. – Всё ещё нельзя? – хрипит Бора. Задевает губами губы Шиён – по телу проходит невыносимо горячая дрожь, схожая с ливнем. Мягко. Влажно. Приятно. Вкусно. Бора лижет кончиком языка нижнюю губу. Шиён на грани стона вбирает ртом воздух. Руки Шиён ложатся на плечи и короткие коготки впиваются в кожу. Бора ощущает, как Шиён наваливается на неё, наверняка силясь устоять на ногах. Бора ползёт кончиками пальцев под футболку выше. Почти до рёбер. – Нельзя? Или?.. Новый обжигающий вздох полустоном в губы. – Я… – очень тихо, очень надрывно. Бора воспринимает заминку со стороны волчицы, как отказ. Она не сразу отстраняется от вкусных губ, и отстраняется с хорошо скрываемым разочарованием, суетливо вынимая из-под футболки трясущиеся от желания ладони. И только теперь Бора открывает глаза, чтобы взглянуть на Шиён. Ушки прижаты, веки прикрыты, губы наоборот – приоткрыты, блестят влагой, опухшие и безбожно красные. Её вид вызывает жалкий скулёж. Шиён перед ней настолько по-внеземному красива и горяча, что Бора понемногу начинает беситься. Потому что Бора ещё ни разу не прикасалась ко всем белёсым шрамам, ни разу не накрутила на руку пушистый хвост и ни разу не укусила крупное волчье ушко. Когда Шиён – что с ней только не вытворяла. И это не раздражение от несправедливости; а злость на собственное бессилие. Будто бы Боре никогда не хватит времени, чтобы заполучить доверие волчицы. Бора тяжело вздыхает. Шиён выглядит испуганно, очень смущённо. И. Очень возбуждённой. Невыносимо. – Хэй, Шиён, – Бора кладёт сухую ладонь на её румяную щёку. – Я больше не буду просить. Хорошо? Скажешь, когда захочешь сама. Договорились? Шиён качает головой. – Нет?.. – Бора в недоумении клонит голову к плечу. Что за реакция? Волчица чересчур молчалива и смущена во много сильнее, чем обычно. Бора животом ощущает её жар. И это совсем не отрезвляет мысли. Сложно оставаться сдержанной и благоразумной, когда Шиён стоит прямо перед ней – влекущая, запретно красива. И с этими её безумно мягкими приоткрытыми алыми губами. И Бора теряется только сильнее – только сильнее её кожу жжёт изнутри продирающийся огонь – когда волчица слабо, робко и неспешно перехватывает широкой ладонью ладонь небольшую, притягивая к себе. Кончики пальцев Боры тычутся во всё то же вместо у живота. Но теперь поверх футболки. Шиён прижимает ладонь ближе, опустив голову и прикусив губу. Болезненно скручивает внизу. И желание копится где-то в груди, в рёбрах, то ли вовсе по всем клеточкам тела. Бора вот-вот завоет от этих ощущений. – Шиён?.. – аккуратно говорит она, боясь спугнуть. – Я уже хочу. Тебя. И… Твоих рук. Хватка вокруг ладони становится крепче. Сердце пропускает удар. – Ч-что? Шиён шумно втягивает носом воздух и жмёт ладонь Боры к животу, так, что впечатывает пальцы в кожу. И опускает их скреплённые руки – ниже. К кромке белой футболки. Бора следит за движением руки и не может сделать ни единого вдоха. – Я давно о них мечтаю… И последние дни… Каждый раз, когда ты прикасалась – я думала, каково будет, если… Её голос тихий, но торопливый и прерывистый, затянутый на паузах. Бора тонет. В ушах стоит гул. – Шиён… – наконец выдыхает она; делает вдох. Волчица кидает вверх до одури смущённый, осторожный взгляд. Её янтарные глаза такие большие и круглые, блестящие и красивые, что в них запросто потеряться. – Ты ведь, ты ведь… Не говоришь всё это, потому что не могла себя касаться?.. – шепчет Бора и непонятно почему смущается тоже. Ей в голову некстати лезут те картинки, которые она едва вытурила из воспоминаний. И смущение волчицы какое-то заразное. От всей ситуации тяжело бьётся громкое сердце, мешая спокойно дышать и соображать. У Боры перед глазами только губы – манящие, пухлые, по-прежнему от слюны влажные. – Нет! – Шиён внезапно восклицает. – Нет, Бора. Почти срывается на мольбу. Как же невыносимо. Бора так её хочет. – Я, я… – бормочет волчица, отводя взгляд в сторону. – Ты не подумай. М. Просто… К-когда ты меня увидела, то… То, не знаю, я не прекращала думать об этом… Я поняла, что мне было приятно. Ну. Что ты меня увидела… Это, наверное, странно, – волчица суетливо прячет лицо в ладонях, тем самым выпустив ладонь Боры. – Прости. Я… Я не знаю. – Шиён, посмотри на меня, – Бора едва держится и не набрасывается на неё. – Шиён, пожалуйста. Хорошо, можешь не смотреть. Просто… Просто ответь… Ты точно этого хочешь? Вот прямо сейчас?.. Шиён надрывно, приглушённо угукает. Лицо всё также спрятано в ладонях. Бора благодарна, что Шиён её не видит – эмоции выходят из-под контроля, а глаза наверняка блестят уж чересчур безумным блеском. Боре требуется лишняя секунда, чтобы собраться. Ей нельзя, как сумасшедшей, думать беспрерывно ШиёнШиёнШиёнШиён, представляя касания к её телу и её стоны прямиком на ухо. Боре нужно держать себя в руках, чтобы не напугать без того взволнованную волчицу. И нигде не ошибиться. Не сделать хуже. Не причинить вреда. – Шиён, – ласково сходит с губ. – Хэй, я люблю тебя. Бора тянется вперёд, встаёт на носочки, целует смазано Шиён в костяшки, почувствовав её сильную дрожь. И, прижавшись к волчице вплотную, Бора шепчет куда-то в скулу, нечаянно сорвавшись на возбуждённый, чертовски тяжёлый хрип: – Пойдём в спальню.        \        За руку Бора тянет Шиён за порог комнаты, идя спиной назад – и наблюдая за любой переменой в чужих эмоциях. Они сейчас, что, правда?.. – Не переживай, – нежным шёпотом заверяет Бора, когда садится на краешек кровати и глядит на дрожащую в робости и волнении волчицу. – Если что-то не понравится – скажешь, – Бора кладёт ладони на её талию, притягивая к себе. – Если захочешь остановиться – скажешь, – она давит рукой на поясницу, тем самым выпрашивая Шиён сесть сверху. – Хорошо? Шиён угукает. Беспрерывно кусает губы, суетливо бегая взглядом по Боре. Она стоит сверху, смотрит сверху вниз, но Бора уже представляет волчицу снизу, уже мечтательно облизывается и жаждет. – Сядешь? – просит Бора. Ребро ладони едва трогает основание пушистого хвоста. – Д-да. Шиён упирается руками в плечи – от ощущения, как её пальцы обхватывают плечо, Боре хочется застонать – и, держась, медленно, чересчур неуверенно усаживается на бёдра, отводя взгляд. Она не впервые сидит вот так, сверху, задевая хвостом ноги, а дыханием нос; но каждый раз Боре – не как в первый раз; ей как в тысячный и десятый, когда раз за разом кожу жжёт будто расплавленное золото, найденное на коже Шиён. И сидит она вот, сверху, бросая робкие и скрытные взгляды, покусывая губы и беспокойно сминая пальцами одежду, сидит – возбуждённая, захваченная привычно-непривычной похотью, ждущая касаний к своему дрожащему телу. Бора неспешно поднимает края футболки, оголяя поясницу. Шиён втягивает носом воздух, зажмурившись. – У тебя такая приятная кожа, – нежным шёпотом нахваливает она волчицу, вперившись взглядом в её покрасневшее лицо. – И здесь… Бора едва – совсем, немножко, чуточку, маленько – трогает мизинцем тот самый переход от гладкости кожи к пушистому волчьему меху. – Ах! У Шиён сладостный и мелодичный голос. – И здесь тоже приятно. Касаться просто… Просто невероятно приятно. – Бора… – тихонько хнычет она. Выше ладонями по узкой спине, скользя по линии позвоночника, цепляя пальцами белёсые, шероховатые шрамы. От касаний волчица неосознанно прижимается бёдрами – и обжигая через штаны ногу. Бора непрерывно вглядывается в её лицо: зажмуренные глаза, спадающая на брови недавно подстриженная чёлка, опухшие красные губы, поджатые, искусанные, что едва приоткрываются – чтобы выдохнуть, коротко, полустоном. – Можешь наклониться и поцеловать меня? Шиён, не открывая глаз, вслепую тянется, опускается, чтобы отыскать губами губы Боры. Она сильно дрожит. Бора водит ладонью по её голой спине, давит большим пальцем, очерчивая позвонки, и не углубляет поцелуй. Держится возле; ловит судорожные вздохи волчицы. Вглядывается в её зажмуренные веки, услаждаясь румянцу на её скулах. Коротко целует: уголок губ, нижняя губа, под, сухо на подбородке, и – на верхней, чтобы едва куснуть. У Шиён безбожно чувственная реакция. Она вздрагивает всем телом – от пушистого хвоста до волчьих ушек, – царапается, но не царапает, потому что когти коротко подстрижены, и потихоньку, с каждым тоненьким, приглушённые стоном наваливается на Бору, придавливая весом горячего тела. Бора не спешит подмять волчицу под себя. Она пробует, проверяет, даёт время привыкнуть, свыкнуться, чтобы волчица не напугалась своего положение внизу и не свернулась в комочек, жалобно скуля. Но когда Бора вновь ласкает пальцами шрамы на медовой коже, и Шиён на касания вновь жарко выдыхает, постанывая, внутри с грохотом трескает терпение. Бора резко, отрывочно, себя не контролируя скрепляет за хрупкой спиной собственные сильные руки, сминая волчицу в крепкие и чуть болезненные объятия. И выгибается. Слыша в ответ удивлённый вдох, хныкание. Выгибается, одурманено выцеловывая ключицы и шею, потерявшись в окружившем их полумраке. – Б-Бора… Бора… – на грани, задыхаясь, молебно шепчет волчица; низко, хрипло, влажно. Боре так влажно везде. От губ Шиён – от своих губ, которыми она касается сладостной золотой кожи. Влажно внизу. Влажно на ногах. Бора кусает её мягкую кожу, оставляя засосы. Шиён вжимается, вытягивается, толкаясь грудью в шею, и её бедра смыкаются вокруг бёдер Боры. Шиён ёрзает, плачется, фырчит, прервано дышит, тихонько стонет, и её беспокойные руки жмут, жмут плечи, и хвост, пушистый, ворохом чёрной шерсти, быстро мечется, подрагивая. Бора не видит – но знает, что её ушки наверняка прижаты к макушке и тоже дрожат. – Бора… – с её губ непрерывно слетает надрывно одно-единственное имя. Боре кружит голову то, как она выстанывает это. Бора, Бора, Бора, Бора. Так сладко, пылко, мягко, чувственно, отчаянно, горячо, нуждаясь, прося. – Бора. Бора утыкается носом в её грудь, целуя-кусая в ложбинку, задевая родинку, задевая всю ту же золотистую и самую нежную кожу. Длинные руки Шиён смыкаются за затылком. Её опаляющий шёпот – едва долетает до лица. Шиён нехотя – точно нехотя, неосознанно, безотчётно – выставляет шею, позволяет себя целовать, но непрерывно дрожит мелкой дрожью, бесконечно постанывая скулящей волчицей, как мантру шепча БораБораБора. Шиён даёт Боре своё тело. Вкладывает себя ей в маленькие ладони. Доверяет себя. Отдаёт. Не просит обратно. Просит: – Бора, пожалуйста, пожалуйста, Бора, поднимись, поцелуй… Можешь?.. Поцеловать… меня?.. Уткнувшись губами ей в челюсть, Бора долго и мокро целует там, прежде чем, высунув язык, скользнуть выше, впиваясь – голодно и жадно – в её пухлые губы. Пошло, громко, грязно, суетливо и спешно. Бора целует Шиён. Бора целует свою Шиён. Снова. Раз за разом. Проникает языком в её горячий рот, кусает уже её язык, вся как ураган и смерч хаотичная. Шиён вжимается животом в её живот настолько сильно, что то кажется пыткой. – Люблю, – сорванным на шёпот ломанным хрипом чеканит Бора, вцепляясь ладонями в бёдра волчицы. – Тебя. Очень люблю. Новый стон. Вновь в поцелуе, жаром, душным парным опаляя покусанные губы. – Люблю, – повторяет Бора, и теряется во всём. В ощущениях и своих действиях. Но не теряет Шиён из-под рук. Она её обнимает, всё так же обнимает, всё так же крепко и ревностно, но спускается по ногам ниже. И. Ладонь возле хвоста. Бора кладёт ладонь поверх. Накрывает. Безбожно пушистый мех мягко щекочет кожу. Бора сжимает ладонь вокруг хвоста. И – от основания ведёт вверх, надавливая и сминая. У Шиён вырывается утробный стон и она роняет голову Боре на плечо. Её неспокойное дыхание горячит ушную раковину. – Ах… Бора… Бо… Ра… Я… Бора сжимает кончик хвоста, поглаживая против шерсти. Шиён задыхается в стоне, будто захлебнувшись, и дёргается вверх, задевая бесстыдной влажностью ногу. Даже через штаны Бора чувствует, как она возбуждена. Как она хочет её, Бору. И тому в подтверждение волчица начинает ёрзать на коленях совсем иначе. Трётся. Пытается избавиться от невыносимых ощущений. – Мне снять с тебя одежду?.. – говорит Бора, продолжив играться с шерсткой её хвоста. – М… – Я сниму. – Ха… – Или могу не снимать, если ты… Приложив губы к уху Боры, Шиён, вобрав побольше воздуха, выдаёт одним, дьявольски горячим: – Сними. Раздень меня, пожалуйста. Несмотря на тремор рук, Бора слушается просьбы, каким-то чудом не потеряв себя и не умерев от разрыва сердца. Кожа Шиён бархатная и горячая. Бора скользит по ней обеими ладонями, широко обхватывая талию. Большими пальцами по животу. Надавить, услышать влажный всхлип. И – отыскать без того задранную футболку, по наитию нащупать края, потянуть вверх. – Отодвинься немножко, – тихо просит Бора. Шиён отодвигается и Бора тотчас снимает с неё футболку. – Ох, Шиён… – заворожённо шепчет она. – Ты так прекрасна. Волчица прикрывается, сомкнув руки на груди, отводит голову, её растрёпанные волосы спадают по плечам, лохматые, пушистые, и ушки чуть прижаты, чуть дрожат. И. И. И Бора. Бора пропадает. Дурно. Плохо. Сложно. Дыхание – пропадает. Сердце – замирает. Руки дрожат. В горле встаёт ком. Бора смотрит на неё, на Шиён, на красивую бесконечно волчицу, на румяные щёки, на такое красное смущённое лицо, на тонкие линии высокого тела. То, как приглушённый свет – единственный источник лампа, оставшаяся на кухне и разведённый камин – очерчивает её, мягко, гладко, скрывая, но и показывая. Бора подаётся вперёд, смазано тычась губами в её подбородок. Она перехватывает Шиён под поясницей, вдавливая пальцы в мягкую кожу, сжимает, прижимает, почти царапается, безумно целуя и шею, и ключицы, и плечи, и все родинки, и все шрамы, и потом, сильнее сжав ладони на её хрупкой спине, подняв едва волчицу за ягодицы – она резко падает. Назад. Спиной на кровать. Вынудив Шиён с задушенным вскриком плюхнуться сверху. У волчицы мгновенно глаза становятся широкими и напуганными. Она вцепляется в предплечья. Её волосы каскадом падают на лицо, щекочут, обволакивают осенне-лесным запахом. Волчица прерывисто шепчет: – Ч-что ты?.. На вопрос Бора улыбается. Так привычно лежать под Шиён – но не привычно видеть это новое волнение, с которым волчица бесшумно сглатывает, суетливо бегая глазами по лицу. – Никак не могу тобой налюбоваться, – говорит Бора, скользя ладонями выше. Шиён вслед касаниям выгибается в спине. Что-то смущённо шепчет. – Хочу увидеть тебя под собой. Удивлённый, громкий вздох. Одним резким движением Бора валит Шиён на кровать, подминая под себя. Под. Себя. Господи. Бора застревает, зависает, теряет речь и дыханием, Бора глядит, не моргает, приоткрыв губы и пытаясь сделать глубокий вдох, Бора смотрит, всматривается, и внутри крушится, кричит, воет, сходит с ума. Шиён. Боже, Шиён. Волосы – пушистые, длинные, пахучие – разметались по постели, и её кожа, в свете тусклой отдалённо стоящей лампы, тёмная, медовая, почти бронзовая, схожа с самым сладким искушением, и красные полосы на её животе, красные засосы на её оголённых плечах, шее, ключицах, и её сложенные на груди руки, чтобы прикрыться. И её взгляд. – Шиён… – у Боры её имя – становится мольбой и скулежом. Волчица вжимается в постель, глядя на Бору робко, чем-то по-детски, но с безбожным желанием в янтарно-болотных глазах. Руки Боры, которыми она упирается в смятое бельё, дрожат, трясутся, норовят подогнуться, уронить, но Боре страшно даже сделать лишний необдуманный вдох, не то, чтобы шелохнутся. В глотке застревает новый моляще-скулящий стон. Шиён ничего не говорит. Она поджимает алые, кусанные, покусанные, поцелованные и исцелованные губы, никак не откроет руки, никак не покажет грудь, и её ушки – пушистые, пушистые, пушистые – привычно, знакомо прижаты к макушке, и весь этот вид. Весь чёртов вид: когда волчица, напряжённая и согласная, уязвимо лежит внизу, смотрит наверх, не осмеливаясь поднять ладони и найти затылок, чтобы вжаться поцелуем, когда волчица томительно выжидает, от ожидания боясь, что сделает Бора, куда тронет, что выберет, когда волчица лежит, покорно, не вырываясь, дожидаясь – когда она вся такая, вся для Боры, медовая и полуголая, – у Боры сносит крышу, потопом, смерчем, ураганом и лавиной. Она не единожды видела Шиён голой. Она трогала её голое тело, она исследовала и лечила раны, она редко – целовала голые лопатки, пробуя губами на мгновение бархат кожи. Но теперь, сейчас, вот так, когда Шиён раздетая для неё, когда сняла одежду не чтобы искупаться, не чтобы переодеться – а чтобы Бора её трогала, целовала, гладила, ласкала, то Бора, совсем понятно, совсем просто сходит с ума, и её душит изнутри чем-то кипятковым, жарким и колючим. Шиён. Шиён. Моя Шиён. – Ши… – едва не сорвавшимся на плачь голосом начинает Бора и опускается вниз, чтобы достать губами её губ. – Ён… Раздаётся влажный всхлип. – Всё хорошо? Тебе хорошо? – горячо шепчет Бора, уткнувшись носом в её щёку, но губами не коснувшись губ. – Да… Да… Д… а… – влажно, надрывно. – Это всё мне… Я… – Ты позволишь… Позволишь себя везде целовать? Можешь убрать руки? Моя… Волчонок… Боже… Я хочу тебя. – Бора… – высоким всхлипом. – Позволишь? – Мх… Да… Неторопливо Шиён размыкает на груди руки, разводит, трясётся, сильно дрожит, громко дышит и сглатывает, и Бора полулежит над ней, с закрытыми глазами и вдыхая ртом душный воздух. Возле Шиён так безумно горячо. Бора чувствует, как длинные мягкие пальцы коснулись затылка. Спустились до плеч. Приятное касание – Бора гортанно, приглушённо стонет в щёку волчицы, и безотчётно находит уже своими пальцами оголённое тонкое тело. Нежность и упругость груди. Мягкий живот. Чуть выпирающие рёбра. Широкий, выпуклый шрам; шероховатый; гладкий; безбожный бархат. Сладкий стон, прожигающий скулу. Бора приподнимается – неловко, неуклюже, готовая вот-вот упасть между чужих ног – и, чтобы не смущать румяную волчицу, не скользит блуждающим и сумасшедшем взглядом по телу вниз, не выискивает грудь, не выискивает чуть спущенные штаны. Бора глядит на её лицо. Бора пялится на её губы. Бора не спрашивает. Бора знает, что Шиён хочет того же. Её сминающие волосы пальцы на затылке – тому подтверждение. Ощущение её ладоней в волосах действует, как опиат. Для поцелуя, для губ Боры, Шиён податливо открывает рот, тоненько выстанывает, когда короткие, мозолистые пальцы скользят по рёбрам то вверх, то вниз, суетливые и беспокойные, задевая чувствительные точки – которыми оказывается всё её тело. И Боре не хватает себя. Ей хочется целовать-обнимать-трогать всю волчицу сразу, не жертвуя вкусом губ или сладостью кожи у шеи. Бора хочет накрыть её тело ладонями, дотронуться везде, найти каждый шрамик, каждую родинку, каждый синяк. Бора хочет попробовать языком её бёдра. Бора так многого хочет – Боре нельзя срываться и быть такой. Нужно нежно, бережно, осторожно, поэтапно, не напугав множеством новых ощущений. Нужно, нужно, пожалуйста, терпи. Шиён под ладонями выгибается вперёд. Бора чувствует движение её талии и чувствует, как глубже зарываются пальцы в волосы, и чувствует, как яростнее она кусает губы. Как ёрзает, скользит по шумной постели, мокро целует, мажется в слюне, нечаянно прикусывая клыками. Бора хочет в ней растворится. Бора хочет… Шиён. Всегда. Во всём. Её. Вот так. Рядом. Близко. Под собой. С ладонями в волосах. С губами на губах. С голой кожей, с ворохом пушистой чёрной шерсти. С бесконечными, сладостными стонами. С шёпотом, сказанным: – Бора, Бора… Я люблю тебя… Так сильно, Бора. Ах, Бора, – и стоны, стоны, выстанывая, вытягивая гласные, зажмурив веки, непрерывно целуя. – Мне нравятся, когда ты… Ах… Трогаешь меня. Бора… Если бы она могла сгореть – то осталась бы кучкой пепла, мокрого пепла. Бора утыкается лбом в её лоб. – Ты делаешь меня безумной. И готовое вырваться «прости» – Бора затыкает, мазнув большим пальцем по пухлой нижней губе. Влага остаётся на пальце. У Шиён прикрытые веки и затуманенные жаром глаза. Она вся – мокрая, блестящая, задыхается, прижимает к себе, боится, но и напрашивается, поддаётся, отдаётся. И губы. Её губы. Бора не может отвести взгляда. Боре нужно, Бора хочет… Горячо, горячо, горячо, горячо. – Что… что ты… – надломанный низкий голос. От слов – выдох; выдох – по пальцам; пальцы: горят. Спутанная чёлка. Янтарные глаза блестят – не слезами; похотью и желанием. – У тебя восхитительные губы, – отчаянным стоном. Бора толкает большой палец вверх, губа двигается следом, изгибается, подминается. Упруго. Мягко. Кончиком – надавить на нижний клык. Шиён выдыхает. От неожиданности, от приятного. Бора толкается глубже в покорно открытый рот, второй рукой невероятным чудом удерживая себя над, и немножко отстраняется назад, чтобы полностью разглядеть открывшуюся картину. Шиён с её пальцами во рту. Бора касается языка. И Шиён тут же лижет первую фалангу, и в её глазах – ни капли смущения. Распалённая. Заведённая. Её неумелая и девственная волчица, с готовностью вылизывающая пальцы. И делая это, и продолжая, и нализывая, и открывая шире рот, только бы Бора потрогала, сжала, прижала, скользнула вниз, подминая губу, протолкнулась обратно в безбожно пылающий жаром рот, чтобы ощупать клыки, измазаться в слюне, надавить на язык, нещадно вдавливаясь короткими ногтями в безбожную мягкость, и не прекращая короткие пальцы покорно принимать в свой рот – Шиён неотрывно глядит на Бору, не прямо, исподтишка, волнуясь, выпрашивая одним молебным, жалким взглядом: «Я хорошо справляюсь?». Бора выдыхает очередным задушенным стоном: – Ты восхитительна. Она давит на внутреннюю сторону, выгибая нижнюю, болезненно давит, поражаясь гибкости и упругости, тем ощущениям, о которых месяцами только мечтала. И Шиён, всё так же с влажными пальцами во влажном рту, бормочет неразборчивое, судорожное: – Мне хочется твоих губ. Шиён просит – Бора беспрекословно делает. Поцелуй – глубоко, бесстыдно мокро, хаотично и спешно. Бора вжимается в волчицу, дышит ей в рот, бесконечно нашёптывает безумные «люблюлюблюблюблю», и тает, сгорает от больно впивающихся в шею коротких коготков. Влажными в слюне пальцами Бора спускается по телу, нащупывает талию, нащупывает бёдра – и нечаянно соскальзывает между. Гортанный и внезапно громкий для волчицы стон Бора глушит диким поцелуем, упав на Шиён всем телом, придавив её к кровати, вынудив загнанной хищницей метаться по простыням. Стоны её – ласкают. Бора хочет больше. Больше. Ещё. И громче. До сорванного бархатного голоса. До хрипа. До крика. До мольбы. До красных глубоких царапин на своей спине. И Бора ладонью – пока поверх штанов – давит, жжётся об огонь, влажнит кожу об возбуждение, и укладывается на задыхающуюся волчицу так, чтобы губами уткнуться в основание пушистого ушка, начав туда, в мягкую шерсть, нашёптывать, целуя и обдувая намеренным дыханием: – Ты такая сладкая. Шиён. Шиёёён. Ты такая горячая. Чёрт. Ты так сильно возбуждена, да? Да?.. Волчица вцепляется пальцами в плечи, хватаясь до того отчаянно, до того дрожаще, трясясь и вздрагивая, подставляясь, выгибаясь, голой грудью прижимаясь к телу Боры, желая достать, подняться, быть ближе. Она под ней, под Борой, сворачивается, голову прячет в её ключицах, сжавшись, выгнувшись, подбираясь, сгибая коленки и неосознанно давая доступа – больше. И когда Бора, целуя мокро-горячо-беспутно волчье ушко, с восторгом зарываясь губами в ту чёрную шерсть, надавливает не ладонью, а двумя пальцами, поверх всё той же насквозь вымокшей ткани, Шиён… Шиён издаёт звериный скулёж, до крови вгрызаясь в ключицы Боры, туда, куда смогла дотянуться. И Бора от всего этого – укуса, стона, надрывного, жалобного, волчьего, умоляющего, от видимого желание Шиён – не выдержав валится на бок, утянув за собой податливую и слабую волчицу, которая слепо цепляется за Бору, будто та намеревается бросить и оставить в таком состоянии. Шиён тотчас прижимается до душного близко, плотно, не оставляя ни сантиметра, зажмурив крепко веки. И Бора ощущает себя в клетке длинных горячих рук, удушливо обнимающих за плечи и шею, и Боре эта удушливость – эта клетка из рук волчицы, что насовсем потерялась в стонах – награда, подарок, мечта. Шиён целует Бору, сама тычется, тянется, ищет, вяло, хищно, по-животному вылизывает, и языком глубже, по губам, посасывая, оставляя припухлость, болезненные засосы. От неё губам и подбородку мокро. От неё – пальцам мокро тоже. – Шиён, – оглушающим хрипом шепчет Бора, не отыскав сил открыть глаза. На ощупь она скользит по животу волчицы вниз. И, тронув резинку шерстяных штанов, спрашивает, чтобы ненароком ни за что свою любовь не травмировать и не ошибиться: – Я сейчас… Можно? Ты готова? Шиён подаётся всем телом вперёд, напрашиваясь, толкаясь в приоткрытую ладонь. – Пожалуйста. Её поцелуи сменяются на мягкие укусы, и Боре вокруг безумно душно, запутано, неясно, где кончается собственное тело, где – разметавшиеся волосы Шиён, и где в ворохе волос чёрная шёрстка ушек. Бора в полутьме, в запахе – чуть остром, интимном, том самом, – в ощущениях растворяется, и голова забита кишащими разрозненными мыслями, что больно бьются, грохочут, превращая каждое движение в резкий, суетливый дёрг. Бора волнуется. Бора безумно волнуется. И волчица не прекращает проситься, не прекращает целовать, не прекращает сжимать в дрожащих ладонях рубаху, уже сместив руки с шеи к груди, чтобы прижиматься – так по-детски трогательно и наивно. Глубокий вдох. На языке остаётся привкус дыхания Шиён. Бора приказывает себе успокоиться – и, утихомирив хаос в волчице, начав на её укусы нежненько целовать, обсыпая губы короткими, влажными касаниями, медленно, как полагается очень осторожно забирается самыми кончиками пальцев под краешек штанов, трогая ту кожу; трогая ту безумно бархатную кожу. Хватка волчицы крепнет. Её бедра напрягаются, обхватывая ладонь. В губы раздаётся стон. Негромкий. Продолжительный, затухающий надрывным вздохом. Бора, кое-как изловчившись, свободной рукой – просунув под головой волчицы – смыкает сзади, находя ладонью ушко, и трогает, перебирает, зарывается, терпя, что запястье тут же затекло. Шиён на такое льнёт ближе. И уже вовсе не может целовать. Лишь с открытым ртом – и безбожно опухшими ярко алыми губами – коротко вдыхает, выдыхает, постанывает, сладко, мучительно скулит, царапая коготками кожу у ключиц. Такая волчица – восприимчивая, чувствительная, хрупкая, нежная, содрогающаяся, от возбуждения не находя сил целоваться, вызывает привыкание, зависимость, болезненную и чёрную, и Бора давно не обращает внимание, каким ужасающе болезненным стягивает низ живота, её волнует исключительно её сладкая и медовая, дрожащая волчица. Мягко разведя её ноги, Бора упирается коленкой в её, придерживая. Ткань штанов натягивается. Ладонь скользит под резинку дальше, забираясь под бельё. Жарко и мокро. – Б-Бора… – надрывным хрипом. – Всё хорошо? – слова летят куда-то в лоб, губы задевают чёлку, пока волчица, почти свернувшись в клубок, лежит на боку рядом, и её ноги ощутимо подрагивают, и её пальцы сгребают в комок ворот рубахи, на ткани которой непременно останется влажное от слюны пятно. – Мне душно… И так… Я не пойму… Бора-а-а… – Давай я сниму с тебя штаны? Шиён задушено ловит ртом воздух, очень тихонько вздыхая-скуля, почти беззвучно, и у Боры вся кожа в мурашках, всё сердце в топоте и гаме, и в венах бурлит кошмарное нетерпение, животное, безумное, которое она едва терпит, хоронит, оставляет невысказанным. Чтобы не скользнуть ладонью глубже под бельё. Не забраться под вымокшую ткань слишком рано. Шиён приподнимает бёдра. – Сними, – шепчет она, запрятав лицо Боре в ключицы. Мягкая шёрстка ушек щекочет губы. Бора глубоко втягивает запах её шерсти, после чего, осторожно, медлительно, чтобы не царапнуть нежную кожу, нащупывает резинку шерстяных штанов, хватаясь за пояс. И стаскивает по длинным тонким ногам. Получается неуклюже, получается ужасающе неловко и медленно, но волчица ёрзает, напряжённая и до одури красная – что жар кожи на её лице ошпаривает грудь, когда она вовсе утыкается носом туда – и тем самым помогает стащить с себя несправедливо тяжёлую одежду. Бору припускает её штаны до лодыжек. Вновь подпирает коленку своей коленкой. И скользит пальцами по мягкому животу вниз, выбивая из волчицы гортанные и приглушённые звуки, из-за которых впору впасть в сумасшествие. Её нижнее бельё уже чуть спущено. От касания к чувствительной коже – Шиён кусается, впиваясь клыками. Бора снова будет вся в её укусах. И пальцы – не снова, а впервые – из-за неё кошмарно мокрые. Бора проникает под бельё ладонью полностью, и мажется, пачкает, не выдержав хнычет, чертыхается, прижимая волчицу за макушку к себе. Но прижимать не нужно – Шиён прижимается сама. Хрупко, доверчиво, податливо, и её сорванные сладенькие стоны влияют так, что Бора от какого-то нелепого отчаяния хочет завыть и закричать, потому что всё это, всё вокруг, всё в её ладонях, в её объятиях, всё на её пальцах – слишком. И с губ Шиён срывается бесконечное и любовное: – Бора. Её голос мокрый, будто в бреду, будто она ничегошеньки не понимает, распластавшись на смятых простынях и задыхаясь от жара, от касаний там, пусть за окном бушует подступающая зима. Бора сжигается об огонь – которым безбожно прожигается рука. Целует Шиён в лоб, чтобы толкнуться внутрь, в самый жар, в самую мягкость, и сдавленно шипеть от клыков-когтей на коже. Внутри неё пальцы двигаются так плавно. – Ах, Боже, Боже… Ммм… Б-Б… ора… Шиён мычит, хныкает, неразборчиво лепечет, но тихо, сдержанно, сжимается вокруг руки, не понимая, куда деться, куда спрятаться, её руки хватают за плечи, чтобы обнять и прижаться, отыскать больше, схватиться за что-то. Она совсем неудобно полулежит, мешает проникать глубже, и Бора ничего не говорит, а продолжает, молча и безмолвно молясь, чтобы не спятить окончательно. Так приятно. Ощущение – но больше не они; а понимание. Осознание, что. Волчица, её напуганная, прошлым раненная волчица, маленькая, неловкая, неумелая, неопытная и прекрасная волчица, свернувшись подле голым, красивым телом, обнимая за плечи длинными мягкими руками, её волчица – расставляет шире ноги, подаётся на толчки, выпрашивая большего и позволяет всю себя. Брать. Забирать. Себя ласкать и трогать. То, что Шиён для неё – и Бора для неё вся тоже. Бора сбивается на глупый, нелепый шёпот, когда двигается внутри, следя за любой переменой в дыхании волчицы, чтобы трогать так и там, как ей нравится: – Моя, моя, моя, ты чудесна… Ты так звучишь, чёрт, Господи, Шиён… Волчий скулёж. Стон. Судорожная дрожь. Доверчивые объятия, невыносимо отчаянные и трепетные. Всего в её руках – беззащитное и драгоценное – Бора заботливо и правильно касается, сумев совладать с волнением, и с тревогой, и с собственным помешательством. Лица волчицы не видно. Бора не видит ничего – только копну чёрных растрёпанных волос, только застывший хвост, выгнутый наверх, но чувствует так много, так безумно много, раскалываясь, разрываясь от чувств и запахов, от ощущений и звуков, и любовь к Шиён рвёт изнутри грудную клетку. Слова кажутся недостаточными. Бора чувствует себя недостаточной в действиях, в сухих в макушку поцелуях, и потому отдаётся – конечно без остатка – покорно стараясь довести свою нежную волчицу до оргазма. И все движения пальцев Шиён нравятся. Ей нравится. Бора чувствует, понимает, по её вздохам, по её хватке, по её молчанию, застывшему в удовольствии. Шиён нравится, когда Бора в ней и трогает в самых нужных местах. А Боре… Боре нравится, Бора влюблена, нездорово зависима от неё, от Шиён, от волчицы, готовая сделать всё, всегда, беспрекословно. И когда Шиён, сжимая бёдрами её руку, на выдохе тоненько выстанывает, сделав глубокий вдох, и сжимается, скручивается, опустившись по постели ещё ниже, и вжимаясь ещё плотнее – Бора понимает, что совершенно ею не насытилась. Но Шиён, толкнувшись в ладонь ещё раз, отчего пальцы зашли глубже, и ещё раз гортанно застонав, шепчет – каким-то умоляющим надрывом: – Бора, Бора… Всё, пожалуйста, мне… Я… Это всё… Пожалуйста… – Хорошо, хорошо, – сбивчиво шёпотом отвечает она. Бора укладывает влажную ладонь Шиён на голое бедро. В голове туман. Объятия Шиён вялые и горячие. Я тоже люблю тебя.        \        Несколько минут волчица восстанавливает сбитое дыхание, приходит в себя, неуклюже подтягивает обратно штаны, и подолгу не выползает из укрытия, в смущении сминая ткань рубахи Боры и зализывая покусанные участки ключиц. Бора гладит её по оголённой спине, отсчитывая пальцами шрамы, и второй ладонью зарывается в пушистые лохматые пряди, вызывая от довольной и обессиленной волчицы одобрительный скулёж. Тело затекает лежать вот так – полубоком, и Бора неспешно укладывается спиной, и Шиён, поспешно и пугливо, двигается следом, сворачивается клубочком под боком, и кладёт голову на грудь, не осмеливаясь взглянуть в глаза. – Тебе не холодно? – спрашивает Бора, не убирая ладони от её спины. – М, нет. – Давай укроемся одеялом. В ответ недовольный, вроде согласный стон. Бора слабо усмехается. Оставляет поцелуй у Шиён в волосах. После нашаривает уже не влажной ладонью одеяло под ними да кое-как изловчившись поднимает, подняв себя и приподняв Шиён, протискивает то одеяло, потратив много лишних секунд, пыхтя и стараясь, чтобы наконец укрыть их, забирая в тепло. Когда тяжёлое одеяло падает на голые, хрупкие плечи волчицы, она тут же прижимается к боку, закидывает на талию руки, оплетается вокруг своими кошмарно горячим телом, и укладывается обратно на грудь, удобно устроившись щекой. Бора от счастья горазда взорваться. Она рисует кончиками пальцев на спине Шиён узоры, трогая каждый шрам. Шиён от этого совсем не вздрагивает. Сладостно урчит. – Эм… – вдруг шепчет волчица. – Что такое? – Ну… То, что мы сейчас… Эмм… – Ты опять смущаешься? – Нет! Ну… Да… Но! – она фыркает в живот. Не будь она сейчас вымотана, измотана, удовлетворена – её пушистый, крупный хвост непременно бы забился в взволнованном вихре. Но размякшая Шиён лишь крепче жмётся к Боре, вызывая у неё улыбку. Бора опускает взгляд вниз. И: – Можешь поднять голову? Я хочу на тебя посмотреть. – Хорошо, я смущаюсь… – Не поднимешь? Я соскучилась по твоему лицу. – Бора! – Что? – она тихо смеётся. – Ничего, – бормочет волчица. – Шиён-а. Поднимись. Дай тебя поцеловать. Зашуршала смятая простынь. Недолго подышав горячим да возмущённо-смущённым дыханием, Шиён, свойственно ей робко, особенно сейчас, после всего, неспешно поднимает голову, елозя волосами, и ползёт повыше, чтобы удобно улечься и упереться подбородком в грудную клетку. И выглядит она, просто… Просто невероятно. Растрёпанная, румяная, припухлая, взволнованная, с огромными круглыми янтарно-болотными глазами, её губы едва приоткрыты, и взгляд её жаждущий, вопрошающий, неуверенный и нежный. Бора кладёт ладонь на её макушку, чтобы погладить за ушком. Шиён жмурится на один глаз. Дрожащая улыбка появляется на её губах, а румянец никак не сходит. И потом она приподнимается ещё на маленький сантиметр, чтобы ткнуться влажными губами в губы Боры. Коротко, спешно. Боязливо. И ныряет обратно на грудь, млея от ладони в своих волосах. – Хочешь спать? – Бора от её поведения совсем не расстраивается и не обижается. Она безумно счастлива. И это счастье, кажется, никогда не пропадёт, если рядом будет Шиён. – Д-да… Я… Немного устала. – Немного? – Немного! – Видимо, я сделала недостаточно, что ты устала всего на немного. Волчица возмущённо заелозила, вызвав смех. – Д-достаточно. Мне… Мне было очень хорошо, Бора. То есть… Я не ожидала, что ты… Твои руки… Твои пальцы… Будут настолько приятными. Бора с трудом сдержала стон. Сжимает ладонью ушко. Она хочет сгрести Шиён в самые крепкие на свете объятия, зацеловать до потери дыхания, усыпая кожу нежностью, а её ушки словами о любви, но Бора не хочет двигаться, не хочет рушить умиротворение, что секунда за секундой сильнее ощущается в волчице. – Бора, а тебе? А тебе понравилось? – в её голосе слышалось искреннее беспокойство. – Да. И я хочу повторить как можно скорее. Шиён не фыркает, не супится в смущении, а довольно трётся щекой об грудь, что-то миленько бормочет, близкое к: «Ну… возможно… Ну… не знаю... Хорошо», и обнимает за талию, сжимая вокруг руки.        \        Холода наступают внезапно. В одну ночь леденят окна, пугают свирепым зимним ветром, делая температуру в доме безбожно низкую да морозную. Бора тут же кутает Шиён в купленные заранее шерстяные свитера, терпит её возмущённые причитания, много целует в щёки, чтобы успокоилась, и сама одевается в тёплое-тёплое, подолгу сидя у камина в объятиях Шиён, согреваясь. Но холода – наступают внезапно. И ударяют не только по хлипенькому дому, заодно и по здоровью. – Я правильно делаю? – Шиён, я могу сама. – Нет! Это моя вина, что ты заболела. Бора громко вздыхает и намеревается встать со стула, который для неё притащила волчица и потребовала смирно сидеть, наблюдать да давать советы. – Шиён, давай я- – Нет, Бора! – её широкие ладони ложатся на плечи, принуждая сесть обратно. Слабое и вяло от простуды тело покорно поддаётся. Бора плюхается на стул, ощущая себя ватной и раздражительной, сонной и уставшей, и мельтешащая перед глазами Шиён, с её беспокойно блестящими глазами, родная и успокаивает душу. Но от её суетливости головная боль увеличивается. Бора чувствует, что в любую секунду свалится на пол. Бора хмурится, глядя на волчицу. – Тебе не обязательно готовить мне суп. Пойдём лучше поспим. – Но в книге было написано, что от болезни помогает суп. Бора спускает с губ очередной утомлённый вздох. Шиён на её реакцию дёргается, виновато и пристыженно, продолжив растерянно стоять посреди кухни и не зная, куда деться, куда кинуться и что взять. Минувшей ночью волчица незнамо зачем открыла окно и позабыла его по-глупости закрыть, и сквозящий всю ночь по дому ветер свалил слабую на хворь Бору, вызвав боли в горле и высокую температуру. Ведьмовские лекарства назло закончились; потому что Бора успела подготовиться к зиме со всем, что связанно с Шиён, и совершенно позабыла про своё слабое здоровье. А приготовить новое – не находилось сил. Бора едва держала веки открытыми. – Шиён… – Прости, – спешно шепчет она, но от задумки своей не отказывается. – Я возьму твою книгу рецептов? Можно же? – Тебе правда не нужно это… Шиён обрывает её умоляющим: – Я хочу о тебе позаботиться. Позволь мне сделать хотя бы такую малость. У Боры сладко заныло в груди. Болезнь терзает тело, кипятит кровь, делает взгляд расплывчатым и смазанным, которым Бора никак не сумеет хорошенько разглядеть волчицу. Но несмотря на это – Бора улыбается, вновь думая о том, что. Как повезло. С ней, этой очаровательной и неловкой волчицей, что ни за что и никогда не оставит одну. Бора с силой отрывает собственное кошмарно вялое тело от стула, игнорируя возмущения Шиён, и подходит вплотную, чтобы уткнуться носом в плечо, уткнуться в мягкую вязку широкого свитера. – Бора?.. – Спасибо. Тихо шепчет она и закрывает глаза, провалившись в темноту, но за последнее мгновение ощутив бережные ладони на талии, от которых внушается бесконечное чувство Безопасности. Комфорта. Дома. Её дом – в ласковых объятиях высокой и растерянной волчицы, что пахнет ушедшей терпко-сладостной осенью.        \        Когда Бора открывает глаза, стены затапливает ярко-оранжевый свет заката. Шевельнувшись, она понимает, что по подбородок укутана в два слоя одеял, давящих жаркой подушкой на ватное тело, и некоторое время никак не может вспомнить, как оказалась в кровати и что случилось. Секундой спустя приходит осознание – когда она чует разносящийся по дому приятный аромат мясного бульона. – О, ты проснулась, – в дверной проём залетает волчица. – Хорошо себя чувствуешь? Или плохо? Или чуточку лучше? Бора отупело моргает, никак не проснувшись, горло дерёт мерзкой болью, голова наливается свинцом, а жар – кажется ей невыносимым, едва не смертельным. И потому её хватает только на неразборчивое мычание в ответ, после чего она прикрывает глаза, желая провалиться обратно в сон. – Тебе очень плохо? – Шиён подходит ближе – по крайне мере, её неподдельно испуганный голос слышится громче. – Бора, что мне делать? Кровать продавливается под весом тела. – Может… Может у тебя есть лекарства? Или мне сходить их где-нибудь раздобыть? – Не нужно, – пересилив себя охрипши выдыхает Бора. Она приоткрывает тяжёлые веки, находя туманным взглядом очень близко сидящую Шиён, ушки которой напугано прижаты, и вид, будто она заплачет. – Тогда ты… Ты может поешь? У меня получилось приготовить. И даже вкусно. Покушаешь? Позднее Бора обязательно волчицу хорошенько похвалит и заобнимает, но сейчас она может лишь глухо промямлить «ладно», никак не желая взаправду есть и вообще двигаться. – Я принесу! Боре кажется, эта простуда самая худшая за последние десятки лет. Но те десятки лет тоже простыми не были: болея, Боре безумно плохо и дурно, головокружительно, и слабо, обессилено, и в разы сильнее одиноко. И сейчас, и в эту самую суровую зиму, рядом есть вихрь тёплого света и заботы, который хочется поскорее забрать к себе, чтобы уснуть, не чувствуя озноба, а чувствуя её. Заботу Бора чувствует и без объятий. – Так, вот… – Шиён шустро возвращается обратно с деревянной подставкой-подносом и с миской дымящегося супа. – Мне помочь тебе приподняться? Бора?.. Тебе настолько плохо?.. Бора… Надо покушать! Я уверена, станет получше. Я помогу. Давай. Длинные ладони трогают под одеялом у поясницы. Тянут к себе, очень сильно тянут, но не делая больно, делая невероятно хорошо и тепло: не горячо-ознобно, а тепло, солнечно. Слабое тело Боры тотчас подаётся, вяло отдавшись в кольцо любимых рук. От Шиён безумно приятно пахнет. К Шиён хочется слепо тянуться, прижимаясь к её телу, как голодный, забитый и забытый зверёныш. Бора едва не рассыпается на слёзы – потому что чувства, без того бушующие, сейчас невыносимы, нестерпимы. Шиён помогает сесть, придерживая за спину. – Я покормлю тебя. Ты только ешь, ладно? Пожалуйста. Бора откидывается головой ей на плечо. Безвольно валится на волчицу. И Шиён – твёрдая опора, безопасность и защита. – Во-о-т. Открой рот, – просит она, и срывается на какую-то глухую влагу. Отдалённо Бора понимает, что волчица наверняка отчаянно паникует и до того за неё, Бору, волнуется, что едва сдерживает истерику. Потому что да, потому что Бора впервые перед Шиён такая – вся слабая и немощная, истощённая. И Шиён – вся чувствительная и эмоциональная – справляется со страхом, переступает через него, держит Бору в руках, не даёт упасть, не даёт сжариться и погрязнуть в простудных страдания, вытаскивая наружу касаниями прохладных мягких ладоней. Ложка тычется Боре в губы. Бора открывает рот, глотая суп. Тёплый. Не обжигает глотку. Вкусно. Удивительно вкусно. – Отлично! А теперь ещё… Очень долго и кропотливо Шиён продолжает кормить Бору с ложечки, заботливо проталкивая в неё еду, следя, чтобы она не подавилась, и не прекращая волнительно шептать молодец-да-ещё-немного, чтобы под конец – когда суп в миске кончается – поцеловать Бору в волосы, оставив там же улыбку. Боль в горле утихает. – А теперь… Теперь нужно поспать, да? Я уложу тебя. Её руки придерживают, медленно и осторожно опуская на кровать. – Полежишь со мной?.. – очень, очень тихо выпрашивает Бора сломанным хрипом, когда те же ласковые руки закутывают обратно в одеяло. Боре хочется ладоней Шиён на лице. И её тела вплотную к своему. Боре хочется напомнить себе – она не одна; Шиён – не бред; не иллюзия. Шиён здесь и она её. – Конечно. Головная боль понемногу утихает тоже. Шиён залазит под одеяло, задевая ноги и тело пушистым хвостом, и проворно, но очень трепетно-осторожно, подлетает с объятиями, смыкая ладони на спине и укутывая в осень. Она забирает к себе Бору всю, закутывает в руки, в свою нежность, эту бесконечную любовь, превращается в защиту – настоящую и топорную – и в защиту уже метафоричную: когда поцелуями сыплет по волосам и лбу, нашёптывая, чтобы Бора поскорее поправлялась и что она, Шиён, очень её любит и до смерти переживает. И Бора на её ласку, в своём подвешенном болезнью состоянии, готова уродливо разрыдаться, но на рыдания нет сил, но есть силы на последнее движение – вперёд, поближе, вжаться безбожно красным лицом в прохладу медовой кожи. И хватает сил, чтобы капризно прошептать: – Ты же никуда не пропадёшь? Шиён удивляется: – Куда я пропаду? Не пропадай. Будь со мной всегда. Пожалуйста. Ты нужна мне сильнее солнца. В объятиях Шиён сосредоточен весь смысл, который Бора не смогла отыскать за многие года одиночества и скитаний. Ты же останешься? Ты же всегда будешь моей? Нежной волчицей, названной домом. – Лоб больше не такой горячий, – с облегчением выдыхает Шиён. – Горячий, но уже не такой, как час назад. Это хорошо. К утру же тебе станет получше? Знаю, что ты не ответишь, но… Я просто очень переживаю. И! И там снег пошёл. Представляешь? Так красиво! Но я не вышла без тебя. Погуляем, как ты выздоровеешь, да? – Уже заснула? – улыбка. – Хорошо, – долгий поцелуй в макушку. – Спи, Бора. Я буду обнимать тебя до самого утра. Зима прогоняет осень. Осень навечно остаётся жить в доме – теплом, парным дыханием, мягкими поцелуями и любовью.