autumn, home

– Выбирай. Бора выставляет перед лицом волчицы две пары тёплых шерстяных штанов, тычет прямо в нос, упрямо, раздражённо, уставшая после дня в деревне и долгих споров с продавщицами на рынке. Волчица, задумчиво и робко зыркнув на Бору, спрашивает: – А есть разница? – Это ты мне скажи, – фыркает Бора. – В прошлый раз разницы тоже не было. Но тебе что-то не понравилось и мне пришлось зашивать штаны, чтобы носить самой. Шиён куксится. Обиженно хватается за хвост. – Я могу просто ходить без штанов, чтобы тебе не пришлось проделывать разрез для хвоста… – Вот ещё. Бора без того каждую секунду едва сдерживается от того, чтобы не накинуться на безмерно очаровательную и запретно красивую взъерошенную волчицу, держится, чтобы не сжать её медовые бёдра в своих мозолистых руках, держится, чтобы не протолкнуть пальцы в её горячий, мокрый рот, ощупывая острые клыки да трогая дразнящий язык. Держится, чтобы не забраться на волчицу сверху, оседлать, зарыться ладонями в всклокоченные тёмные волосы, нашарить хвост, зарыться в ту пушистую, с завитками шерсть. Боре не хватало, чтобы Шиён ходила по дому полуголой чаще, чем она уже. – Давай. Выбирай, – Бора настырнее машет штанами перед её носом. Закусив губу, волчица неуверенно тыкает в те, что справа, чёрные и с утеплённой подкладкой из шерсти внутри. – Отлично. Бора кидает выбранные штаны на стол, находит там же заранее принесённые ножницы и иголку с ниткой, принимаясь разрезать в ткани подходящего размера дыру, чтобы волчица сумела протиснуть безумно пушистый хвост. Подступающая зима морозно холодит ноги сухим ноябрьским ветром. Хлипкие окна пропускают морозный воздух, в нём едва остатки уходящей тёплой осени. И к зиме – Бора закупается одеждой и продуктами, чтобы просидеть в заснеженном лесу, не выходить в город по небезопасной заваленной снегом тропинке, и впервые закупается мешком пуховых одеял, чтобы, всегда замерзающая волчица, смогла в сильные снегопады по нос укутаться в ворох одеял, одетая в самую тёплую с начёсом одежду. И эта самая подступающая воющая зима, корябается что во входную дверь ледяными узорами, треском, мятным колким воздухом, опасными ледяными ночами, угрожающими подарить смерть, зима, всегда в их краях суровая, неотступная, – Бору кошмарно нервирует. Потому что. Потому что впервые в зиму рядом с ней будет кто-то, кто не способна позаботиться сама о себе, и Боре – нужно учитывать каждую деталь, чтобы волчица не свалилась с болезнью, от которой не приготовить лекарства, или не отморозила себе ноги. Потому что волчица ей всецело доверяет. А Бора – не слишком доверяет себе. Но она хочет быть опорой для Шиён. Ведь Шиён становится её опорой. Потому Бора старается, заталкивает куски тряпья в крошечные щели в деревянной оконной раме, чинит давно не работающий камин, достаёт рецепты горячих напитков, которые не готовила пару десятков лет, и покупает те самые тёплые, очень большие штаны, вместе с тяжёлыми халатами и свитерами, колючая шерсть которых раздражает кожу. Бора не знает, но почему-то уверена, что для Шиён – это первая зима. В том смысле что она, кажется, никогда не видела снега. Но для Шиён не впервой пробирающий насквозь ледяной мороз, режущий, гадкий, панический, тот, от которого волчица отчаянно пытается сбежать, и Бора – дарит ей, раненой прошлым, не прогнавшей бесследно свои страхи волчице, самые тёплые объятия на которые способна и не отправляет в ванную так часто, как раньше. Бора её солнце. Бора должна её согревать. В пронзительной, спокойной тишине Бора орудует ножницами, привычно делает надрез ниже пояса, принимается обшивать края разрезанной ткани, и безошибочно ощущает на своих руках наблюдающий, любопытный взгляд янтарно-болотных глаз. Волчица делает крошечный шажок ближе. Встаёт за спиной. Её тяжёлое дыхание ложится на открытый затылок. Выступают мурашки. – М, Бора… – Что? – её голос не дрожит, зато дрожат в возбуждении руки. – М-мне интересно, но ты рассердишься, если я спрошу… – Ага… Ну. Теперь я рассержусь, если ты ничего не спросишь. За спиной раздаётся недовольный скулёж, и Бора усмехается, откидываясь назад, толкаясь назад, чтобы своим телом – дотронуться высокого тела Шиён, прижавшись спиной к её груди. Бора чувствует, как та вздрогнула. Чувствует, какое у неё горячее тело. И – тепло, жгучее тепло Шиён, обволакивает, струится по плечам, локтям, талии, забирая в уютный кокон. Бора прикрывает глаза. Вдыхает полной грудью чуть горький, но осенне-сладкий, пряный запах, и ощущает всепоглощающее спокойствие. Шиён накрывает длинными ладонями бёдра. Скрепляет руки на животе, тут же тычась контрастно холодным носом в позвонки, шумно выдохнув и усилив хватку вокруг талии. Бора растворяется в этих объятиях. Она вся – по ощущениям – совсем крошечная, совсем маленькая, податливая, плаксивая, любящая, она хочет к Шиён, ближе, плотнее, глубже, ещё, ещё, запах волчьей шерсти кружит голову, заполняет лёгкие, кожу тревожит парное дыхание, отросшие когти нечаянно царапают поверх одежды, и её высокое, такое ломкое, тонкое, слабое тело, в данную секунду кажется самым безопасным местом во вселенной. – Бо-ра, – ласково нараспев шепчет волчица, улыбкой поцеловав затылок. Бора вслед улыбается, дрожа и задыхаясь от переизбытка любви. – Ты – маленькое солнце, – продолжает Шиён. Бора гневно пихает её локтем. – Эй! – Я видела, как на тебе смотрятся такие штаны… – довольная собой, она продолжает безнаказанно шептать подобные вещи. – Мне как раз. А тебе… – Потому что я первым делом покупаю вещи для тебя. Засранка. – Засранка неблагодарная? – Именно, – Бора ещё раз пихает её локтем, на что Шиён низко, бархатно смеётся. Она наваливается на Бору. Это давление Бора чувствует спиной, и внизу живота тотчас скручивается узел, а возбуждение ненавязчиво грохочет в ушах. – Ты маленькое солнце. – Ещё слово – и я сделаю дырку не в штанах, а в тебе. Шиён беззащитно трётся лицом об шею, целует смазано жгучими пухлыми губами, водит дорожки поцелуев по плечам, очень нежная, очень трогательная, такая, что Бора и злиться по-настоящему не может, только надуманно причитать и пыхтеть, внутри сдавленно простанывая от каждого мимолётного поцелуя в линию роста волос. Прижавшись губами к задней части челюсти, Шиён, на одном выдохе: – Маленькая. Моя и маленькая. Бора замирает. Сердце в груди – замирать не намеренно, оно болезненно скручивается, чтобы после громко застучать. И Бора в эту самую секунду испытывает такую катастрофическую нужду поцеловать невыносимую волчицу в губы, что у неё на мгновение меркнет в глазах, а когда тьма расступается, она уже разворачивается в крепких объятиях, как-то очень шустро, ловко, даже не вынуждая разомкнуть руки. Шиён перед ней, над ней, снизу вверх, смотрит до одури влюблённо, и щеки её красные, и губы её приоткрытые, и чёлка её растрепалась, и морщинки у носа – от улыбки – появились. Бора путает пальцы в пушистых чёрных волосах на затылке и тянется на носочках, целуя в губы. Завиляв хвостом, Шиён, сжав до вмятин от когтей талию, вышёптывает бесстыдно и горячо в её рот: – Моё маленькое, любимое солнце.        \        Мягко потрескивают поленья в камине, огонь – оставляет жёлтые и оранжевые разводы на шерсти волчицы, греет, обогревает, красиво танцует языками пламени, пока за окном, за деревянной пропускающей холод дверью, бушует шумный, пахнущий грозой и дождём ветер, бьётся об окна, стучит об крышу. В гостиной приглушённая полутьма. У камина ярко, светло, тепло, сбоку на низком столике тускло горящая керосиновая лампа, потому очертания волчицы внизу, на пушистом ковре, видны засвечено, коричнево-оранжевым пятном, и самое чёткое – это ворох взъерошенных по-прежнему пахнущих осенью волос. Бора, закутавшись в шерстяной плед, читает книгу на диване, подогнув под себя ноги. Шиён примостилась у изножья, улеглась на живот, вперилась взглядом в огонь камина, безмолвно наблюдая за пламенем. Ушки волчицы забавно подрагивают, будто в такт движению огня. Пушистый, крупный хвост лениво елозит по полу, привлекая внимание. Бора никак не погрузится в написанное. Она неосознанно наблюдает за Шиён, как у талии задралась огромная футболка, оголяя тонкую полоску медового цвета кожи, как на тёмных волосах пляшут светлые от огня пятна, как мерно вздымается её тело от спокойного дыхания, как оголённые ноги, согнутые, касаются ковра – и как проминается мягкая кожа на бёдрах. И хвост. Этот хвост. Бора не может отвести взгляд. Руки чешутся в желании коснуться. Пройтись кончиками пальцев от коленок до рёбер, намотать шерсть хвоста на пальцы, потянуть на себя, зарыться ладонью в пушистый ворох. Бора горестно выдыхает. Шиён в ногах вздрагивает и судорожно оборачивается назад, жмурясь, после долгого наблюдения за огнём. – Что такое?.. – Ничего. Ты просто… Просто такая красивая. Щёки волчицы вспыхивают краской, даже огнём – и вся её золотая кожа кажется более медовой, когда укутана в тёплый жёлтый цвет. – Я же лежала к тебе спиной… – лепечет она и укрывает лицо в распущенных завитых беспорядком волосах. Бора усмехается и хлопает ладонью подле себя. Волчица хмурится, раздумывает, кусает губы, до одури очаровательная и робкая, и потом, тихонечко вздохнув, приподнимается на руках, упираясь и ладонями, и коленками в ворс ковра, чтобы медленно приподняться и сгорбленной походкой приблизиться к Боре, неспешно забираясь на диван. Она такая крошечная, боязливая, смотрит в глаза с вопросом, смущением, и Боре не нужно объяснений, она понимает – отчего её волчица растеряла всю свою самодовольную уверенность, вернувшись к тому времени, когда они только-только начали быть вместе. Тому виной долгие жаркие ночи, где длинные пальцы на животе, губы на шее, когда мягкая шерсть щекочет лицо и те гортанные, недовольные, испуганные вздохи, когда Бора отвечает точно тем же, запуская пальцы под чужую мятую футболку. Волчица никак не привыкнет к касаниям. Дрожит, трясётся, уворачивается, пытается терпеть, но всё равно, всё равно Бора ощущает, как меняется настроение, как напрягается её тело, и как кончики когтей вонзаются в поясницу. И поэтому, когда Бора – просит быть ближе, Шиён слушается, Шиён повинуется, но стыдится себя и блестит виной в янтарных глазах. – Бора, – слетает совсем нечаянно с губ, когда волчица сидит на коленях на диване, посматривая исподлобья. – Успокойся, – Бора кладёт ладонь на зарумяненную щеку, – мы ничего такого делать не будем. Я просто не хочу, чтобы ты лежала на полу. Шиён ей криво улыбается; пухлые губы искажаются в полуулыбке, отросшая чёлка прикрывает глаза, а хвост звучно бьётся по дивану. Шиён выглядит безмерно своей. Домашней, маленькой, пушистой, мягкой и тёплой – пусть намного выше, плечи и локти угловатые, косточки лодыжек острые, зато пальцы, зато губы, зато талия и ноги – настолько мягкие, настолько бархатные, что у Боры совсем дурная зависимость от касаний. И когда касаться не позволяют слишком часто – желание сделать это тотчас увеличивается в разы. Но Боре дозволено поднять ладонь над макушкой, поднять туда, где кончики взволнованно вставших волчьих ушей, и медленно опустить, дожидаясь. Дожидаясь, как волчица, всё такая же безбожно красная да очаровательная, уткнётся макушкой в раскрытую ладонь, толкаясь ушками меж пальцев. Привычно фаланги щекочет мягонькая чёрная шерсть. Бора подавляет в себе довольный стон. И тот стон вырывается сдавленным охом – когда она видит, как зажмурилась волчица, облизнув суетливо свои алые, влекущие губы. – Ляжешь ко мне на колени? – собственный голос Боре слышится сухим и слабым. Её сводят с ума мысли, что она могла бы сделать, допусти волчица к себе, её убивают мысли, чтобы она услышала и увидела, позволь волчица стянуть с себя одежду не только для ванны, позволь она коснуться бёдер, коснуться между. Но Бора терпит. Не выказывает желания внешне. Она старается. Но нетерпеливость прожигает грудную клетку, а чувства к несносной волчице день от дня крепчают. – Х-хорошо, – сглотнув, Шиён неловко покачивается и нерасторопно пытается улечься, задевая хвостом борин нос. Бора сдавленно смеётся. Тяжесть её головы на ногах – непомерно приятна. Бора глядит, как распущенные волосы рассыпаются по собственным коленям, что накрыты шерстяным пледом, как волчица острыми когтями цепляется за край пледа, сжимая в ладони, и как едва-едва дрожит её хвост в близости к уже ладоням Боры. И Шиён, елозя, вздрагивая, укладываясь, наконец замирает, сворачивается в комочек – она всегда так делает – и продолжает пялиться на танцующий в камине огонь. Бора хочет уложить на её тонкую талию дрожащую в волнении руку. Полумрак вокруг них – делает атмосферу невыносимо интимной, такой личной, привлекательной, что Бора делает над собой кошмарные усилия, чтобы сдержаться и не подмять до запретного красивую волчицу под себя, наконец наслаждаясь, как она будет выглядеть внизу, под ней, жаждущая и распалённая. Суть книги утеряна вовсе. Бора обращает взгляд на Шиён. И, немного подумав, накрывает её макушку ладонью, путая пальцы в волосах. Волчица под её рукою мелко вздрагивает, но не противится. Наслаждается. Бора слышит тихонький скулёж и ощущает, как кончик когтя упёрся в коленку. – Ты раньше никогда не видела огня? – спрашивает, глубже зарываясь ладонью в ворох пушистых волос, трогая у основания ушек. – Не видела. Там, где я жила раньше… Было всегда холодно. Я… Я и солнце часто не видела. А огонь… Это слово всегда меня пугало. Бора застывает; сердце начинает громыхать в груди. Это – самое подробное, что смогла услышать Бора про её прежнюю жизнь. Она не хочет спугнуть момент. Потому, тщательно подбирая слова, аккуратно спрашивает: – Почему не видела солнца? – Аэм… Шторы плотно завешивали, – с неохотой шепчет волчица. – Потом вовсе заколотили. Чтобы… Чтобы меня никто не увидел. Бора чувствует чужое напряжение, и потому вместо того, чтобы зарываться в волосы, ласково гладит по макушке, заранее усмиряя способную появится грусть. Бора боится спросить что-то ещё, пошатнуть состояние Шиён, отобрать у неё радость воспоминаниями прошлого. Но вопросы встают в горле комом, что раздражает глотку, желая вырываться наружу, удовлетворить любопытство. И волчица, эта понимающая всё с полуслова волчица, уткнувшись носом Боре в коленки – от чего по позвоночнику прошли мурашки – надрывно, с толикой отчаяния говорит: – Меня прятали, потому что я… Я была такой. Для семьи это был позор. И… Да… – Ты родилась вервольфом? – Бора слова выталкивает насильно, ухватываясь за единственный шанс хоть что-то разузнать. И раз Шиён сама начала разговор, раз сама продолжила, то, наверное, ей желалось выговориться. Или наконец открыться для Боры окончательно. Макушка под её ладонью вновь шевелится, в пальцах шелестят длинные пряди чёрных волос. Волчица трётся лицом об плед – возможно, стирая слёзы – и как-то очень резво переворачивается на другой бок, плотно, душно, горячо и болезненно в солнечном сплетении вжимаясь Боре в живот, будто прячась, ища укрытие. Боль в груди – стала натужной, колкой. – Нет, – слёзно кряхтит волчица. – Я… Меня… Меня укусили в детстве. И… Её голос влажный, прерывистый, но совсем не срывается в истерику, только звучит намного ниже, чем обычно. Бора мерно поглаживает её по макушке. Кусает губы, глубоко дышит, только бы не расплакаться самой. Шиён возле неё чересчур ранима и как открытая кровоточащая рана. И когда Бора ощущает её содрогания, когда ощущает влагу на животе, когда ощущает, как пальцы вцепились в одежду, – боль в груди кажется тем самым в камине пламенем, что выжигает на рёбрах одну мысль: «я хочу, как же я хочу защищать её, мою волчицу». И Бора хочет Шиён остановить, сказать, что ей не обязательно рассказывать, делиться, не обязательно вынуждать себя находить в закоулках сознания те воспоминания, от которых она, сломленной, ночами напуганной оплетается вокруг, сминая в объятиях талию, не обязательно так усердно стараться для неё, Боры. Но… Она не может. Если Шиён заговорила, и Бора отрежет её желание быть искренней то… То волчица, точно, обязательно, в себе закроется и будет думать, что её переживания причиняют только ненужное беспокойство. И Бора молчит. Бора гладит её волосы, успокаивает, напоминает, что рядом, и слушает, слушает, как влажно всхлипывает волчица, как хрипло выдыхает слова. Как, вжимаясь лицом в живот, будто это – единственное, что может её спасти, шепчет: – М-меня укусили и я… Не смогла обратиться. Не смогла. Осталась не тем, не этим. И… И чтобы не причиняла проблем решили… Спрятать. Потому что, ну… Ты же знаешь, вервольфы – к беде. Они несчастье. И я тоже… Таковой стала. Бора опускает ладонь и зарывается в спутанные пряди с затылка, там, где линия роста волос. – Ты моё счастье, Шиён. И опускается сама, чтобы поцеловать прижатое к макушке крупное, дрожащее волчье ухо. Шиён всхлипывает, подбирается всем телом, жалобно скулит, жмётся плотнее, плотнее, ближе, до нехватки кислорода, и Бора кое-как обнимает её обеими руками, позволяя выплакаться на своих коленях. – Спа-асибо, Бора, – хныкая, невнятно протягивает она. – Пожалуйста.        \        Когда Шиён успокаивается и всхлипы утихают, она несколько минут покрывает живот Боры поверх ткани щекотными поцелуями, вжимаясь, упоённо, благодарно, а Бора путает – привычно – пальцы в её взъерошенных осенних волосах. После Шиён резво прокручивается обратно, плюхаясь в сторону огня, но тянет за собой руку Боры. Правая рука в левой руке. Маленькая ладошка, мозолистая и пропахшая травами – и крупная, мягкая, широкая ладонь с острыми звериными когтями. Когтистая ласково сжимает крошечную. У Боры щемит в сердце. – Мы давно не подстригали твои когти. Волчица сдавленно фырчит: – Потому что я давно не… Ну. Тебе мой язык нравится больше, чем мои пальцы, да?.. Бора смущённо прокашливается, больно намотав на ладонь несколько прядей чёрных волос. – Мне всё в тебе нравится. – Но язык особенно. – Замолчи, дурная. Шиён тихонько, хрипло после слёз смеётся. Едва ощутимо сжимает в своей ладони ладошку Боры. И подтягивает так, чтобы положить на её запястье голову. И, пусть Бора вынуждена неудобно сидеть склонившись вперёд, пусть у неё затекает тело, пусть давно хочется встать, скинуть плед, избавиться от жара и духоты, пусть им давно пора ужинать – она не смеет шелохнуться, прогнать волчицу с коленок да нарушить миг того самого сладкого покоя, когда на душе наступает нужное опустение. – Бора… – неуверенно шепчет волчица. – Мм? – Ты правда проведёшь всю зиму со мной? Кончики острых когтей впиваются в костяшки. Бора, как ни в чём не бывало, поглаживает мохнатую макушку, заглядываясь на покрасневшие оголённые ноги. Удивительно, что волчице совсем не холодно быть, как сейчас, полуголой, в одной футболке, но наверняка её сильнее греют пушистые ушки и густой ворох пушистых волос да хвост, да тот беспокойный крупный хвост. Бора очень, очень желает однажды уснуть в обнимку с её хвостом, чтобы шёрстка щекотала подбородок, пока Бора будет утыкаться носом в мягкие лопатки на худой узкой спине, отсчитывая дыханием белёсые шрамы. Но пока – Бора не может коснуться меха пальцами. От камина в гостиной непростительно жарко. И потому, наверное, волчица разморенная и ленивая. Податливая. Голос у неё, как разлитая карамель. Патокой, сладостью, музыкой. – Я проведу с тобой всю жизнь, Шиён. – И зиму тоже?.. Бора не видит – потому что глядит исключительно на чужие румяный скулы – но чувствует, как хвост разгоняет собой ветер, начав биться по дивану неуверенно, но взволнованно-радостно. – И зиму тоже. Только… На следующей неделе последний раз схожу в деревню. Договорюсь кое о чём. И. И всё. Вернусь к тебе. – Вернёшься, – в её словах слышна улыбка. – Обязательно, – Бора вскользь проводит сухой ладонью по ушку. Шиён целует пальцы её рук. Любовь душит изнутри. Бора сильнее сжимает вокруг ушка ладонь, и ей надо выплеснуть накопившееся внутри чувства. Слова, жестами, поступками. И она говорит: – Шиён, я люблю тебя. Она делает. Запуская глубже ладонь в волосы, взъерошивая, тормошит пряди, беспорядочно и хаотично, опускается вниз, кое-как сгибаясь, чтобы не согнать волчицу, и много-много целует губами её макушку, зарываясь поцелуем в волосы, меж пахнущих листьями прядей черноты. И показывает. Когда позволяет волчице, тяжело дыша и замерев от онемения, продолжать лежать на своих затёкших коленях. – Ты так часто благодаришь меня, – сорвано шепчет Бора, спешно, задыхаясь от чувств, и когда не видит глаз Шиён, этих круглых, вдумчивых, понимающих янтарных глаз, быть искренней и до неловкого честной проще. – Но я ни разу не благодарила тебя. Но я хочу, понимаешь? Ты стала моим… Моим всем, Шиён. Я без тебя, казалось, вовсе не жила. Поэтому спасибо. Спасибо, что появилась у меня. Выдох. Вдох. Приглушённый всхлип. Не хватало Боре тоже зарыдать. Она ещё раз глубоко вздыхает, утихомиривая тремор рук. В гостиной виснет молчание. Беззвучное дыхание волчицы. Когти её – до отметин в ладонь. И, прорезав тишину, Шиён высоко всхлипывает, и следующее, что видит-чувствует Бора – огромный сгусток чёрных волос подпрыгивает перед носом убегая из ладони. Чёрный сгусток – тёплое, тонкое, порезанное шрамами тело. Волчица вскакивает с коленок, ловко, быстро, и в одну секунду оказывается сидящей уже на коленях, упираясь бёдрами в бёдра Боры. Её руки на плечах, голова на ключицах, губы чуть ниже, цепляют жаркий поцелуй нижней губой. И Бора виснет, как пёрышко в воздухе, опускаясь медленно на дно, дно, дно. Жар, тепло, осенний пряный запах – в лёгких, на коже, в коже. Шиён, глубоко вдохнув, долго выдыхает на её открытые одеждой ключицы. Бора покрывается мурашками и всё ещё не понимает, что случилось. У неё в груди безумно грохочет, шумит, бьётся сердце, а осадок от только что сказанных слов туманит разум. – Бо-ра, – ухо опаляет судорожный шёпот. – Бора. Б-ора. Бора. Длинные руки волчицы скрепляются за шеей, и она не тянет на себя, она притягивается сама, плотно, жгуче, отчаянно, трётся лицом, трётся ушками, царапает затылок, ёрзает бёдрами по коленям, и через шерстяную ткань пледа Бора не чувствует меха её хвоста, бархатности её медовой кожи. Бора чувствует только приятную тяжесть и сильный жар. Бора откидывается головой на диван. Шиён оплетается вокруг её тела. Беззастенчиво и безмолвно. Бора хочет заплакать. Бора хочет стиснуть её в объятиях и украсть весь воздух из её легких. Она глядит вниз, на сгорбленную спину, на мельтешащий из стороны в сторону хвост, и думает, как же, сейчас, наверное, горяча её поясница, как мягка её бархатная, но шероховатая от шрамов кожа. Бора сглатывает. Не смеет тронуть. Шиён очень чувствительна, когда касаются спины. Потому что туда – её слишком много ранили. И Бора, теперь, теперь всё понимая, окончательно осознавая, боится своих рук, боится себя и своего нетерпения. Если она сделает волчице неприятно? Сделает что-то, что она не сможет стерпеть? Причинит боль? Заставить сожалеть обо всём, что между ними было? Что, если Бора потеряет её доверие импульсивными из-за возбуждения желаниями? Бора не опускает руки на тонкую спину. Бора кусает изнутри щёку, слушая, как дышит Шиён у неё на плече. – Эм… Шиён?.. Волчица дёргается. Вперёд. Давит животом в живот Боры. Бора вот-вот сгорит. – П-послушай. Голос не слушается, заикается. Звон стоит в ушах. Бора всегда не может себя контролировать, когда волчица ведёт себя вот так. Прижимается, доверчиво, Боже, она так ей, Боре, доверяет, что подставляет всю себя, уязвимо прячется в плечо, куда-то в волосы, где может влажно целовать кожу и мурлыкать имя – Бора – на ухо, выказывая всю свою любовь. – Послушай, – повторно пробует она, твёрже. – Мы можем кое-что попробовать? Волчица легонько, но согласно кивает, не роняя ни звука. – Можно я… Буду часто тебя касаться? Шиён зашуганно дрожит на её теле. Бора чувствует себя беспомощной, когда просто сидит под напуганной, растерзанной на чувства волчицей и никак её не трогает. Но она. Она хочет получить разрешение. Понимать, что Шиён тоже – понимает, что может сделать Бора. – Просто, просто… – мысли путаются. – Ты раньше даже не переносила моих касаний к ушам. Но теперь… Тебе приятно. Поэтому, может, может… Если я буду касаться тебя в других местах, то ты… Точно так же привыкнешь? И тебе понравится. Шиён ёрзает на её ключицах растрёпанной чёлкой, задевая челюсть ушками. Шерсть остаётся у Боры на губах. Она её не сплёвывает, а напряжённой ждёт ответа. – Да. – Ч-что? – Я хочу. Я не против… Пожалуйста, коснись меня. У Боры влажные уголки глаз и бельё. Она шумно втягивает носом воздух. Руки дрожат. Кожа Шиён на спине – безбожно горяча. Бора скользит по линии позвоночника большим пальцем, ощущая, как Шиён выгибается вслед движению, упираясь грудью ей в шею. Да, да, Бора касалась её спины – голой спины, намыленной, влажной – но касалась вынужденно в ванной, касалась часто через полотенце и слой мыла, касалась скорее не специально, и только редко, очень редко позволяла себе вольности, больше, чем ей было разрешено. И тут, сейчас, когда рука – на её спине; когда под пальцами бархатная кожа, даже через одежду приятна, ужасающе приятна, Бора не может сдержать постыдного стона, такого гортанного, глухого, из-за которого волчица охает в ключицы, оставляя там слюну. Бора хватает её обеими руками. И обнимает. Скрещивает руки за спиной, сжимает талию, сгребает слабую волчицу в свои сильные, надёжные объятия, поднимается повыше, чтобы обхватить её высокое тело полностью, и уже не задумывается, как бы ненароком не задеть застарелые шрамы. Бора намеренно их будто касается. И обнимает. Обнимает. Прижимает с отчаянием. И Шиён в её руках – ломкая, вялая, будто бумажная. Вся слабая. Доверчивая. Ответственность бухает с новой силой по голове. Волчица, маленькая, робкая, её волчица, её раненная, маленькая волчица, что умудряется поместиться в руки Боры вся, усевшись на тонкие коленки. Хвост Шиён пушится, стоит дыбом, шерстка задевает костяшки. – Мне нравится тебя обнимать, – сдавленным, сиплым шёпотом делится Бора. Она не нарочно утыкается лбом Шиён в плечо и уже не может отыскать где кончается собственное тело, а где начинается тело слабой волчицы. – Мм-мне тоже-е. – У тебя очень горячее тело. – Мгм. – Потому что ты собака? То, с какой силой фыркнула Шиён Боре в кожу – заставило засмеяться. – Я не собака!.. Бора примирительно целует её в основание шеи. Шиён сладенько полустонет. Липкое, влажное ощущение между бёдер начинает мешать. – Всё хорошо? – Д-да. Просто… Тебя никогда не было вокруг меня так много. Шиён никогда не была в руках Боры так долго. Когда Шиён сверху, когда Шиён контролирует ситуацию, она без ума от того, как Бора закидывает на неё руки-ноги. Но стоит ситуации измениться, как… Как покрасневшая в смущении кожа обжигает и кожу Боры. Как кончики отросших когтей нечаянно до крови царапают затылок. – Тебе неприятно? – Бора скользит ладонью вверх до лопаток, опускается вниз до копчика, и на каждое движение волчица судорожно втягивает ртом воздух и подрагивает. – Я… Я не знаю. Не пойму. Бора внезапно – даже для себя – забирается двумя пальцами под ткань разношенной мятой белой футболки. С губ волчицы слетает вполне понятный, возбуждённый стон, который тонет в коже ключиц. – Приятно, – выдаёт жаром она. – Хорошо. Хорошо, – Бора целует её в скулу, поднявшись, целует выше, почти у ушка, но не достаёт. Потому чмокает в бровь. Шиён забавно фыркает. – Хорошо. Я бы не вынесла, если бы тебе было неприятно. – Твои руки всегда приятные. – Но? – Но… Мне нужно привыкнуть. Бора не спешит. Бора старается не спешить. Бора даст волчице столько времени, сколько понадобится. И она может терпеть эту муку, в которой невозможно опробовать кожу её бёдер губами, а стоны на вкус, когда – волчица, без просьб, может опуститься между ног, зарыться между бёдер, вылизывая, нализывая, по-волчьи, но приятно и осторожно, чтобы потом, потом, обязательно добавить длинные, мягкие пальцы, рвано толкаться, глубоко, правильно, заставляя стонать слишком громко. И Бора почему-то заранее осознает, что ночью, когда они уложатся в кровать, волчица обязательно на шелестящей постели опустится вниз. Но пока Бора, совершенно невинно предлагает: – Ты не хочешь поесть? – Тебя или обычную еду?        Несносная волчица.        \        Накануне полнолуния Бора внимательно следит за поведением Шиён и терпит странное волнение в солнечном сплетении, засматриваясь на белёсую в тучном небе полную луну. В прошлом месяце – Шиён впервые была… такой. И воспоминания о той ночи до сих пор сжимают живот горячим возбуждением. Бора не знает, как поведёт себя волчица, когда серебристый свет луны зальёт их дом. Как поведёт себя она, когда в последние дни – Бора касалась её тела настолько часто, что пальцы ежечасно подрагивают, горят, свербят. Бора касается её на кухне, намеренно заставив Шиён мыть рис, чтобы подойти со спины и уткнуться в спину, зажимая бёдрами пушистый крупный хвост. – Б-Бора, – ошарашено хрипит волчица, и Бора, прижавшись щекой к позвонкам, ощущает, как она беспокойно то опускает голову, то поднимает. – Т-ты чего?.. Бора сильнее сжимает бёдра. Крупный, крепкий хвост между ног – щекочет через ткань штанов и, чёрт подери, давит вверх, очень ощутимо давит, шевелится, замирает, тревожит. Бора прячет полустоны в спине Шиён, между лопаток, куда, обдавая жаром дыхания, мокро целует поверх футболки. – Б-Бо-ора, – заикается, сглатывает, не двигается с места. Только хвост – неосознанно, точно нехотя – пытается замельтешить взволнованным вихрем, но ему мешают ноги, ноги Боры, которые так нещадно, жестоко, неоправданно близко прижимают к себе. – Б-о-ора-а, – голос Шиён срывается на хрип. Бора кусает её между лопаток. – Что ты!.. – Что ты чувствуешь? – Бора, приподнявшись на носочках, едва устояв на дрожащих ногах, шепчет слова Шиён куда-то в плечо, никак не доставая до ушка. Шиён сдавлено, жалко скулит. – Я… Я… Я не знаю… – Подумай ещё раз, – влажный, долгий поцелуй в открытое футболкой плечо, и сорванный с собственных губ стон, когда хвост – опустился вниз, чтобы шустро, быстро, толкнуться вверх, спотыкаясь об всю ту же преграду. – Бора-а, – хнычет, умоляет волчица, её вымокшие в воде руки суетливо цепляются за ладони Боры на животе. Шиён хватается, царапается, просится. – Я сейч-ас сгор-рю. – Шерсть твоего хвоста очень мягкая. Говорит Бора и, напоследок чмокнув оголённую медовую кожу, рывком отрывается от спины Шиён. Волчица очень громко и облегчённо выдыхает. Не смеет обернуться назад. Бора, её не видя, знает, насколько щеки у волчицы сейчас покрасневшие. Собственное лицо покрывается краской тоже. Возбуждение колит от кончиков пальцев до ушей. Бора чувствует себя, будто состоит из миллиона крошечных частиц, что одновременно, но в разные стороны рвутся наружу. В голове полный хаос. Бельё привычно влажное, неприятно сырое. Пушистый хвост метается из стороны в сторону. Ушки на голове прижаты. Вздохнув, Бора говорит: – Домой тут рис и овощи. Я схожу в ванную. Где, погрузившись в прохладную воду, она опускается ладонью вниз по телу, ныряя между разведённых ног. И рваные стоны – глушатся всплеском воды и воющим за окном ветром.        \        За день до полнолуния, Шиён уже ведёт себя странно, и странно по – её, Шиён, меркам. Она то застынет посреди комнаты, то будет долго силится понять, как надеть футболку и постоянно сует голову не туда, то начнёт есть мясо так, будто только вернулась с охоты и не ела месяцами, то – очень редко – прижмётся с глубокими, хищными поцелуями и искусает клыками губы в кровь. За день до полнолуния они укутываются в одеяло на кровати в спальне, потому что резко пришедшие холода ударяют по старому дому, и тепла от камина недостаточно, чтобы согреться. Бора читает книгу, Шиён лежит рядышком, играясь с пальцами её руки. Потом целует запястья. Потом лижет пальцы. Благодарно, как настоящая собака, очень по-волчьи, очень преданно. Языком по фалангам, плотно, чувственно, между пальцев, ненароком обхватывая пухлыми губами средний, и ощущение её парного дыхания так – сводит с ума. У Боры тотчас весь смысл книги рассыпается в прах. – Шиён… Не делай так. – Почему? – она поднимает жалобные глаза, смотрит снизу вверх, и держит руку Боры у своих алых губ. – Просто не делай. Шиён надувается. – Тебе не нравится? Неприятно? Прости… Вернув ладонь Боры ей же на живот, Шиён, загрустив, сворачивается под боком в калачик, спрятавшись по макушку под одеяло. Торчать остаются только ушки. – Хэй, да ну прекрати, – фыркнув, Бора кладёт ладонь волчице на голову. – Мне нравится. Просто… Мм. Мне слишком нравится, понимаешь? Под одеялом Шиён касается кончиками пальцев чужого бедра. Заползает пальцами дальше, под футболку. Бора замирает, у неё пульсирует в груди и – конечно, как ещё иначе – между ног. Царапающие короткие коготки трогают низ живота, нижнее ребро, а парное дыхание опаляет открывшуюся кожу. – Мне нравится твой вкус, – чётко вышёптывает Шиён. – Очень. Очень нравится, Бора. Ты такая вкусная. – Хочешь меня съесть? – Бора нервно хихикает. Она шутит. Она возможно шутит. Потому что звериный блеск в глазах Шиён иногда, очень редко, к полнолунию пугает. Бора всё ещё думает, что это шутка, когда в бок впиваются острые клыки. Она сдавленно вскрикивает – не от боли, от неожиданности. Шиён сразу принимается зализывать укус мягким языком. – Я хочу попробовать всю тебя. Это звучит слишком странно и горячо. – Бора, я могу попробовать? Везде? Я же могу? – она шепчет, спешно, надрывно, жарко, губами цепляет воспалённую кожу, когтями впивается туда же, в кожу, прижимается лбом к рёбрам, и кажется одновременно очаровательно-милой и слабой в своём желании сворачиваться в комочек подле и вместе с тем ужасающе возбуждающей и опасной, когда вполне серьёзно собирается искусать. – Шиён… Это полнолуние. И поэтому… – Нельзя? – Не сегодня. За отказом не следует более никаких укусов. Даже поцелуев. Шиён смирно лежит, громко, часто дышит, пока Бора, трогая рукой мягкую шерсть крупных ушек, в который раз теряет себя и теряется в себе. При полнолунии Шиён непредсказуема. И Бора достаточно наслышана об вервольфах, чтобы… Чтобы взаправду каждое полнолуние переживать, во что может превратиться её нежная волчица.        \        Ночь звучит тихой, кажется мертвенно пустой, любой шаг по оледеневшим половицам прорезает дом надрывным скрипом, и всё вокруг – погружено во мрак, лишь немного серебристый свет пробивается через неплотно задёрнутую занавеску, освещая кухню. Свет тот, неяркий, но достаточный, чтобы очертания гостиной да кухни чётко улавливались в полутьме, навевает непонятную, гаденькую тревогу, которой Бора – правда стараясь – усилено противится, когда бесшумно колдует на кухне одной ей ясные-понятные рецепты ночного перекуса. Полная луна висит угрожающим белёсым диском на безоблачном тёмно-синем небе. Бора поглядывает в ту сторону опасливо, вздрагивая, морщась, кусая губы и постоянно о чём-то думая, но мысли не обретают ясную, чёткую форму, чтобы выразились в слова или даже поступки. И потому – Бора бестолку засиживается на кухне, страшится вернуться в кровать, в спальню, к своей встревоженно ворочающейся волчице. Какое-то предчувствие морозно холодит кожу до мурашек. Будто ночь, эта ночь, именно это полнолуние ничем обычным и знакомым не закончится. Может потому, что накануне волчица вела себя иначе, она была очевидно голодна, она была невыраженной угрозой, алым блеском глаз, острыми клыками из-под пухлых алых губ. Она подолгу замыкалась в себе, смотрела в одну точку, от касаний почти скалилась и сбегала, будто сдерживаясь от чего-то. Ночью – теснилась на другую сторону кровати, подальше, очень далеко, чтобы ни в коем случае не затронуть нечаянно собою Бору и не спровоцировать что-то. И Бора не спешит вернуться в спальню – неясная тревога и непонимание её зачем-то интригуют, селят в животе волнение, но и нервозность, тот самый страх перед звериным и хищным, а также совершенно уже другое непонимание: как не сделать волчице хуже своим присутствием и что делать вообще. Ведь если она, волчица, она полукровка, она не полностью обращённый вервольф, то и полнолуние проявляется на ней иначе, не так, как в книжках. И может быть Бора своим нахождением очень близко – причинит Шиён страдания, в которых никто из них виновата не будет. Бора греет над огнём днём приготовленный пирог. Дом дрожит от холода и визгливо скрипят старые половицы да доски – в такой атмосфере хочется теплого калинового пирога да чая с мёдом. Ко всему желается до чесотки тёплых, мягких объятий и пушистого меха под ладонями, чтобы и живое тёрлось об шею, чтобы дышало парным дыханием и тихонечко хихикало от щекотных касаний на талии. – Чёрт! Бора оборачивается в сторону двери спальни – и подпрыгивает от неожиданности. В дверях, заставшей, погружённой в полумрак вокруг фигурой стоит, почти покачивается Шиён. – Ты чего встала? У Шиён лицо закрыто ворохом лохматых чёрных волос, и глаза – в полутьме ночи не просто сверкают, а горят огнём, агрессивным и жаждущим. Её руки расслабленно висят. И она вся – как тряпичная кукла. Ничего не говорит. Не отвечает на вопрос. Бора сглатывает. Судорожно заламывает пальцы. – Я… Я тут решила перекусить. Ты не голодна? Шиён ломко встряхивает плечами. Ведёт головой вбок. Отвечает, пуская табун мурашек низким, утробным, каким-то хрипло-осипшим осенним голосом: – Голодна. – Хорошо. Я разогрею на тебя. Будешь чай? – отвернувшись, Бора, дрожащими руками, лезет за пирогом, и пытается не показывать своего волнения. Сердце шумно гремит в ушах. – Ши… Ха! Длинные ладони ложатся Боре на талию. – Ш-Шиён?.. Бора чувствует, как волчица стоит позади, как спешно дышит на макушку, но не прижимается вплотную, только держится за футболку руками. Держится слабо, напугано. Бора снова сглатывает. Медленно, осторожно поворачивается. Шиён возвышается над ней едва угрожающе. Её сзади освещает серебристый свет полной луны. – Шиён? – повторно пробует Бора, пытаясь рассмотреть в спадающих спутанных прядях её лицо. Ладони на талии сжимаются. Пальцы – болезненно – впиваются в кожу на боках. Острые, длинные когти. Бора холодеет. Несколько дней назад она постригала Шиён когти, и они уже отросли?.. – Всё хорошо? Бора незаметно и тихонечко вбирает ртом воздух, прежде чем полезть всё ещё дрожащими руками к лицу волчицы, чтобы убрать чёрные волосы. Касается щеки. Огненная. Ошпаривает кончики пальцев. Бора заправляет волосы назад. Лицо Шиён заострённое, глаза – прикрыты, налиты краснотой. И смотрит она прямиком на губы Боры. – Бора, – она полурычит; но мягко и бархатно. И этим коротким, почти молебным «Бора» она заканчивает, смотрит упрямо и как-то зверино, зашуганно, но и голодно, смыкает в полоску губы, не дрожит, но всё равно сотрясается от шумного по окнам ветрам, но и стоит перед Борой, над Борой крепкой, неотступной фигурой, закрывая собою всё. Бора под ней чувствует себя беззащитной. Именно сейчас – беззащитной. Не под защитой. А так, будто ничего вокруг, не за что зацепиться, и один волчий взгляд алеет перед взором, а остальное растворяется во мгле. Шиён наклоняется и утыкается лбом в лоб Боры. Бора испуганно охает. Закусывает губу. Шиён сильнее вцепляется в её талию, скребёт, понемногу наваливается. И прижимает Бору к несчастной столешнице, совсем позабыв про обещанный пирог да чашку горячего чая. – Я хочу тебя, – раздаётся утробное. – Бора, я так сильно хочу тебя. Ноги сводит дрожью. Внизу живота горит. – Бора, – уже у уха. Пальцы на спине. Проводят царапинами обратно к талии. – Бора, можно? Бора не может шелохнуться. Оттолкнуть волчицу, прижать к себе. Не положить на неё руки – не поднять лицо, чтобы заглянуть в глаза, чтобы увидеть в тех алых радужках её мысли. – Можно? – безбожно горячими губами она целует в висок, носом зарывается в волосы, шумно дышит на ухо. И волчица вправду спрашивает разрешение, она взаправду ждёт, что ей ответят. На «нет» – она покорно отстранится и уйдёт, ничего не попросит, не станет умолять, а смирится, сможет стерпеть обострённое луной возбуждение, утихомирит свои звериные, такие хищно-животные желания. На «да» – она… Бора не знает, что волчица сделает, дай ей разрешение. Не угадает её поведения, не сможет придумать, какими будут поцелуи и какими касания, потому что прошлым полнолунием она её оттолкнула, отказала, заставила жалко скулить и терпеть. И Бора, и Боре, возможно неправильно, возможно ненужно, возможно нелогично – но хочется. Бора хочет свою волчицу даже тогда, когда она становится волчицей. – Можно. Когтистые пальцы забираются под футболку и в одно мгновение царапают до крови, чтобы тут же в губы впились другие губы, жадно и мокро целуя. Бора не удерживает громкого и возбуждённого стона, когда влажный да острый язык скользит в рот. И первым, чему поражается Бора – не тому, что Шиён целует остервенело и до одурения голодно, агрессивно, кровно, пошло, грязно, а тому – что язык, тот самый острый, ловкий, дразнящий, по ощущениям длиннее, чем обычно. Волчий язык. Широкий и длинный. Бора вновь стонет в её рот. Полностью отдаётся во владение горячих ладоней на своём теле и грубых губ на своих губах. Шиён кусается. Клыками цепляет губы, режет в кровь, слизывает эту же кровь, громко, чмокая, оставляя слюну. Её руки царапают рёбра, и Бора к ней выгибается, закинув руки за шею. Шиён впервые такая, впервые настолько неосторожна и хаотична, как буря, как шторм, и с каждой секундой касаний больше, сильнее, царапин и ран – десятки за десятком, крошечных и болезненных. Бора не может вовсе ответить теми же укусами. Бора может только поддаваться, открываться, жмурясь, когда когти впиваются в спину, когда где-то там ведут красные полосы. Когда клыки сцепляются на шее, прогрызая насквозь. – Шиён!.. Ты… – Такая вкусная. Бора, твой вкус чудесен. Тьма вокруг кружит голову, но не так сильно, как поцелуи-укусы-ссадины. Бора жмурит глаза, крепко держится за шею волчицы, виснет на ней, ощущая, как Шиён склоняется всё ниже, опускается ладонями, и сама всё ниже, прекратив терзать губы, но начав терзать нежную кожу. – Твой запах тоже. Я люблю твой запах. Горячий нос утыкается в ключицы. Бора на выдохе стонет. Она ощущает себя в душной и нещадно крепкой клетке рук. Боре некуда деться, Бора плотно припечатана к столешнице, к горячему, неестественно горячему телу, Бору сковывают везде, вокруг, отовсюду широкие ладони, и те ладони тоже – повсюду, гладят каждый участок, под одеждой, с каждой секундой ниже. Бора поймана поцелуями. В шею, плечи, ключицы, грудь. Губы Шиён мягкие. Влажные. Огненные. Её язык – такой длинный, влажно проводит от ямочки меж ключиц до груди, потом вверх, чтобы лизнуть подбородок и вновь впиться в губы. Её клыки… Её клыки оставляют точечки кровоточащих ран поверх засосов. Бора слабо, очень ослаблено карябает её затылок. Прижимает голову Шиён к себе ближе. У неё ноет кожа. Когда Шиён вновь касается поцелуем по уже сделанным ранам – она вздрагивает и плачется, но не просит прекратить. Приятно. Очень хорошо. Бора чувствует себя какой-то безумной, когда ей до восторга, до громких стонов нравится, когда Шиён вгрызается в её шею, влажно посасывает кожу, и когда забирается под ткань штанов когтями, до глубокой царапины проходя пальцами по бедру. И Бора неосознанно шепчется, почти молится, судорожно и спешно, шиёновым именем, закрыв глаза и дрожа каждой клеточкой уже истерзанного тела. Шиён торопливо спускает с Боры домашние тёплые штаны. Кожу холодит мороз. Выступают мурашки. Но Бора не успевает замёрзнуть, только на секунду ощутить подступающую зиму. Ведь. Ведь Шиён – горяча. Её руки поспешные и хаотичные, тоже горячие, и они скоро накрывают бёдра, поглаживают, царапают. Пока Шиён – отчего-то медленно опускается по телу Боры вниз. Прокладывая себе дорожку укусами да поцелуями. У живота она, задёрнув футболку, примыкает губами к содрогающейся коже. Бора вздрагивает и хватается за пушистые ушки. И откидывается на столешницу, хныкая, зарываясь в тёмные волосы. Боре дурно, рябь под кожей, в венах, ей жарко и холодно, от темноты, от того, что ничего не видно – ощущение сумасшествия. И единственные звуки – это собственные несдержанные стоны да грохочущее в груди сердце. От Шиён же не раздаётся ни звука. Только влажные поцелуи, только изредка звучащее приглушённое звериное рычание. Волчица наспех вылизывает её живот. Бора уверена, назавтра она проснётся с испещрённым сотнями засосов и укусов телом. И когда она, приоткрыв тяжёлые веки и через туман во взоре усматривает Шиён, она понимает, что волчица опустилась на колени. Опустилась на колени перед ней и теперь держится ладонями за бёдра, пока покрывает живот поцелуями. – Боже, Шиён… – вырывается нехотя у Боры. Волчица вдруг поднимает на Бору взгляд. И Бору ошпаривает кипятком, а новый стон режет горло. У неё влажные в крови и слюне губы, кончик длинного языка виден из-под губ, как и торчащие острые клыки. Спутанная чёлка. Красное, безбожно румяное лицо. И взгляд. Жаждущий, до одурения желающий, алый, хищный, туманный. В нём ни капли присущего Шиён тепла. Ни капли нежности. Это очень заводит. Весь страх испаряется, оставляя за собой только сильную влагу между ног и невыносимое желание поскорее кончить от длинных пальцев, либо от длинного волчьего языка. Бора опускает голову Шиён обратно вниз, надавив на ушки. – Не отвлекайся, – просит она и требовательно тянет туда, куда ей большего всего нужно. Шиён всё понимает и принимается стягивать с Боры влажное бельё. Укусы на нежной коже бедра. Глубокие, нещадные, настоящие. Не те игривые и лёгкие, какими Шиён одаривала, не будучи под воздействием луны. Это звериные укусы хищной волчицы. Бора на грани боли и удовольствия, громко, слишком громко стонет, сжимает двумя ладонями ушки, пуская мех между пальцев. Стоять на ватных ногах всё сложнее. Бора в любую секунду может свалиться. Но её поддерживают сильные руки Шиён – что хватаются за бёдра, мнут, сжимают, пока язык всё нализывает, пробует, влажнит слюной кожу. Бора смещает взгляд вниз. От одного взгляда на Шиён, стоящую так, на коленях, её собственное возбуждение гораздо сжечь дотла. Но когда Бора видит, как Шиён закидывает её ногу себе на плечо – и чувствует, как пошатнулось шаткое равновесие – она отчаянно, как-то очень горестно выстанывает привычно шиёновым именем. Бора кое-как держится одной рукой за столешницу, другой – за макушку волчицы. И смотрит. В полутьме почти ничего не рассмотреть – но когда есть ощущения, когда нервы на пределе и любой спокойный вздох Шиён проходит новой волной сводящего с ума возбуждения, Бора понимает всё чересчур детально. Шиён прикусывает одними губами внутреннюю сторону бедра. Шумно втягивает носом воздух. Надрывно, утробно шепчет: – Вкусно. Бора готова заплакать от переполняющих чувств и грохочущего, невыносимого возбуждения. Клыки впиваются в кожу – Бора вытягивается, толкается вперёд, сминая мягкие волосы волчицы в ладони. И нечаянно открытое чувствительное место задевает шиёнов рот. Бора не выдерживает. Её нога подгибается, опора в виде макушки Шиён оказывается слабой, и Бора теряет контроль над собственным телом, вяло и очень быстро соскальзывая по столешнице вниз, на ледяной пол. Голова кружится. Тело болит. Кожа горит. Губы – покалывают от грубых поцелуев. Бора жалко скулит и не находит силы открыть глаза. Она никогда не была настолько слабой, но сейчас, когда она в руках Шиён, под её влиянием, Бора не может иначе – Бора хочет много стонать и много касаний, много поцелуев и много Шиён. Но она просто оказывается оголёнными ягодицами на ледяном дощатом полу. – Тебе нужно встать, – раздаётся очень близко спокойный и тихий, глубокий голос. Бора глубоко вздыхает, силится отыскать в полутьме Шиён, но видит только алый блеск. И тёмную фигуру над собой. И Бора просится, выпрашивает, чтобы: – Подними меня. – Хорошо, – точно таким же спокойным голосом, пугающе безэмоциональным, совсем волчице несвойственным. Одним резким движений Шиён подхватывает Бору под поясницей, больно впиваясь в кожу когтями, когда хватает руками бёдра, и шустро поднимает над полом. Бора вскрикивает от неожиданности. Чтобы слабая и ломкая Шиён была способна на такое?.. Бора в слепом испуге цепляется за её шею, прижимаясь всем телом к ней, обхватывая ногами-руками. Она усаживает Бору на столешницу. И Бора всё равно не отпускает Шиён из некого подобия объятий. Ей просто хочется в данный момент прижаться к ней всей, полностью, чтобы ни сантиметра между ними, чтобы она ощущала, как мерно вздымается её грудь, как она ровно дышит на ухо, и как её горячие ладони обхватывают бёдра, подминая под собой кожу до красных и синих пятен. – Разомкни ноги, – почти приказом, холодом и хрипом. Бора судорожно выдыхает и выпрямляется, чтобы отыскать губами губы волчицы. Шиён давит ей на коленки, требуя дать пространство. Бора слушается. Широко разводит ноги, как-то призывно, моляще, и двигается вперёд, полуголая и не испытывающая смущения. И целует Шиён, приподнимаясь, выгибаясь всё выше, много постанывая, даже когда руки да губы нигде не трогают. Шиён отвечает на поцелуй, тут же углубляет, толкается языком, не щадя Бору укусами. Её ладонь скользит между ног. Острые когти царапают кожу. Бора крупно вздрагивает, зажмурившись от боли, и не пытается оттолкнуть волчицы рук. Она напрашивается. Несдержанно ёрзает на столешнице, пачкая дерево влагой. У Боры с губ срывается: – Пожалуйста. Ещё: – Я хочу тебя внутри. И: – Пусть даже с когтями. Шиён, кажется, и не ждала нового разрешения, уточнения, лишь потерялась в поцелуях, ненадолго замкнувшись на одних кровавых следах по тонким губам Боры. Возможно, Бора почувствовала разочарование, что Шиён делала пальцами, а не длинным из-за полнолуния языком. Но то забылось, ушло, скоро, быстро, когда кончик ногтя – сначала – больно, остро толкается внутрь, царапая вход неосторожными касаниями. Бора сжимается вокруг Шиён, её пальцев, шеи, подскакивает от резкой боли, и распалятся на безбожно громкий, нежданный стон, и просит – точно так же нежданно – в пушистое волчье ушко продолжать. Шиён ловит стоны Боры поцелуями и проталкивает когтистые пальцы глубже. Бора прикусывает губу Шиён и язык, неосторожно и не так, чтобы в отместку, она прикусывает – потому что её выворачивает от ощущений этих самых длинных, таких безумно горячих и непривычно причиняющих боль пальцев. И тем самым, парадоксально, Боре до одурения хорошо и приятно, и противоречивые чувства разрывают её на куски, а колотящееся повсюду сердце вот-вот готово разломать рёбра. Никаких хаотичных толчков внутри. Медленно, но топорно и грубо, пальцы проникают глубже, когти не царапают, а давят, там, где это нужно. Не сильно, не слабо. Достаточно, чтобы Бора в слепом безумии отвечала на влажные поцелуи, принимая каждый укус стоном. У Шиён от практики ловкие пальцы. Боре так нравится чувствовать их в себе. Боре так нравится новая найденная сторона в её волчице: это хищное желание её, Боры, тела, эти глубокие, настойчивые поцелуи и уверенные касания везде, приученные, знающей где нужно тронуть, как нужно войти. Сладостные укусы. Влажные губы на шее. Фиолетовые засосы по ключицам. Длинный волчий язык вылизывает приоткрытые в стонах борины губы. Бора вся – отдаётся Шиён. Без остатка. – Я люблю тебя, – охрипшим от стонов голосом сдавленно шепчет Бора, содрогаясь на её ладони. Она подставляется под медленные толчки, двигает бёдрами вперёд, чтобы продлить оргазм, и нечаянно сама напрашивает на единственную рану внутри острыми когтями. И тут же Шиён вынимает пальцы, будто нехотя больше поранить. Кладёт на бедро. Кожу влажнят покрытые в чужом возбуждении пальцы. – Я очень люблю тебя, – выдыхает Бора в губы волчицы. Шиён лишь безвольно утыкается в грудь.        \        Первое, что чувствует Бора утром – боль по всему телу. Первое, что видит Бора утром – напуганный, виноватый взгляд янтарных глаз по ту сторону кровати. – Ты давно проснулась? – спросонья голос хриплый. Волчица мотает головой из стороны в сторону. И уводит взгляд. Сжимается. Она, окружённая несколькими одеялами, утопающая в постельном бельё, растрёпанная и помятая, с остатками крови на губах, но без блеска алого в глазах, но – с оставшимися длинными когтями, которые придётся заново подстригать. Бора тянется к её лицу и трогает щёку большим пальцем. – Шиён, всё хорошо. Волчица вздрагивает, и плаксиво: – Зачем ты согласилась? – Я хотела. – Тебе было больно. – Мне было хорошо. – Я же вижу, как много у тебя ран! – Всё в порядке. Я хотела этого. – Чтобы я тебя искусала и исцарапала? – недоверчиво морщится волчица. Бора двигается на кровати поближе, и Шиён пугливо пытается отодвинуться назад, но Бора вовремя хватает её за плечи, оставляя на месте. Говорит: – Да. Шиён фыркает прямо в лицо. А Бора, смотря на её помятое, покрасневшее лицо и сверкающие волнением глаза, – расплывается в улыбке. К прижатым ушкам она тянется ладонью, укладывая поверх. Гладит. Шиён жмурит глаз, а под одеялом начинает двигаться пушистый хвост. – Мне правда понравилось, – убеждает её Бора. – Т-тебе не было… Страшно? – Это же ты. Ты бы не сделала мне слишком больно. И за это «слишком» волчица цепляется и всхлипывает, уже сама потихоньку двигаясь к Боре. Шиён несмело трогает мягкими – не такими горячими, как ночью – губами подбородок. Потом дотягивается до шеи, покрывая яркие укусы и засосы нежными, едва ощутимыми касаниями. Бора улыбается, поглаживая Шиён по голове. – Значит… – шёпот опаляет ключицы. – Тебе хочется, чтобы я всегда была такой? – Мне просто хочется тебя. Любую. – Тебе правда понравилось? Просто если ты… Если ты говоришь это, чтобы меня не ранить, то… Не надо. Я что-нибудь с собой сделаю, чтобы не- – Прекрати. Ты не становишься чудовищем в полнолуние. Хорошо? – Хорошо… – Шиён мягко всхлипывает и тычется лицом дальше в Бору, уже покрывая поцелуями ниже ключиц. – Если что, у меня много следов от укусов на бёдрах. – Б-Бора! – Я ни на что не намекаю. Всё, чего хочется Боре сейчас – это обнять волчицу и долго спать вместе. Потому что тело взаправду саднит, и саднит внутри. И губы до сих пор безбожно опухшие и непривычно красные. Побаливают от укусов. Но Бора пытается показать волчице, что всё хорошо – ведь всё взаправду хорошо – потому мягко её целует, несмотря на ранки на губах. Шиён успокаивается. Но бесконечно спрашивает, убеждается, и создаётся впечатление, будто она вовсе забывает обо всём, что случается во время полнолуния, либо помнит – отрывочно и смутно. И потом Бора слышит от неё, приглушённое и смущённое: – Я тоже тебя люблю. Они засыпают в объятиях друг друга. И Бора, поглаживая Шиён по испещрённой шрамами спине, думает, что в следующее полнолуние обязательно воспользуется её волчьим языком.