Луна сегодня красивая

Венти нравится в Инадзуме. Нравится смотреть, как лепестки сакуры кружатся в воздухе, медленно опускаясь на прозрачную водную гладь. Нравится встречать рассветы на крыше храма на горе Ёго — солнце там всегда ярко слепит глаза и припекает, но зато вид открывается действительно завораживающий. Нравится наблюдать, как дурачатся маленькие тануки и бесятся электрические феи, раздражая искателей приключений. Нравится тёмное, предгрозовое, иссиня-чёрное небо, нравится рассматривать, как молнии терзают его, короткими вспышками делят пополам — они, наверняка, очень красиво отражались бы в глазах Сяо, думает Венти. Нравится плотный, наэлектризованный воздух, который рождает в груди немного страха, вдохновение и благоговение перед величественной стихией. А ещё нравится, что Камисато Аято очень вежлив с ним. Нет, вежлив не в том плане, что он соблюдает все правила этикета, обращается исключительно на «вы» и так далее — разбираться в уровнях инадзумской вежливости Барбатос не хотел, оттого мог только предполагать, как там всё сложно. И всё-таки Камисато Аято был с ним очень вежлив — он ему наливал. А это «он ему наливал», было важнее всяких высокопарных фраз, которые можно было сократить до простого и человеческого: «Рад тебя видеть! Как дела?». Саке отзывается приятной горечью во рту, и Венти, удачно прихвативший с собой на пляж бутылку, счастливо откидывается на спину, болтая стопами в разные стороны. Благодаря Аято ему, в принципе, наливают везде, и это просто прекрасно, замечательно, восхитительно — Барбатос готов отдать свою печень, если бы она у него была, лишь бы остаться тут навсегда. Всё-таки Инадзума — замечательное место. Лучшее. Нет, не лучшее, бард грустно вздыхает, болтая бутылкой в воздухе, есть одно… такое… там всегда хорошо. Но об этом месте Барбатос думать не будет, чтобы, не дай архонт, не начать скучать. Где-то в Тейвате сейчас неожиданно чихает один уставший адепт. Слух ласкает шум прибоя — шепчущиеся почти у самых ног волны да лёгкое щебетание ветра — что-что, а его покорить Райден не в силах, оттого он тут такой своенравный, всегда пытается залезть под юбку, сорвать шляпку с макушки, сдуть бумажные стаканчики со стола, лизнуть волосы, нагло взъерошив аккуратную причёску… Венти всегда ярко смеётся и качает головой, глядя на его проказы, но не останавливает — пусть хотя бы кто-то в Инадзуме будет жутким хулиганом и озорником. Молочно сияет на тёмном небосводе луна, плетёт млечные узоры на лице барда — тот лишь слабо улыбается, подставляя лицо ветру, да перебирает руками песок в поисках ракушек. — Луна сегодня красивая, да? — слегка поворачивает голову в сторону незнакомого мужского голоса туда, где незнакомая парочка прогуливается по набережной. — А, — Барбатос слегка хмурится, щурит глаза — перед ними всё плывет от опьянения, но он отчаянно старается держаться, — я-я, — девушка отчаянно краснеет и запинается, что в целом выглядит странно, потому что ей вроде даже не в любви признались, чтобы она так смущалась, — тоже тебя… люблю, — опускает свой робкий взгляд под ноги, а Барбатос недоумённо моргает — это что вообще такое? — т-то есть, — продолжает лепетать девушка, — такая, что умереть можно. Он либо очень сильно выпил, настолько сильно, что слышится всякое, либо только что услышал какой-то странный зашифрованный разговор. Интересно, Венти усаживается прямо, пьяно подпирая щёку рукой, какова вероятность того, что два этих воркующих голубка — на самом деле подосланные из Снежной шпионы?

***

О странном ночном инциденте он вспоминает уже наутро, хотя правильнее было сказать днём, тем днём, который уже клонится к вечеру, потому что пил Венти ещё много и долго. Камисато Аято сидит, как обычно, при параде, как обычно, с кроткой улыбкой на губах и, как обычно, пьёт свой чай, раздражая всех в комнате громким сюрпаньем. — Господин Аято, — господин Аято на вежливое обращение подаёт слугам уже давно знакомый барду знак, и те моментально ставят на стол пару бутылок саке. Барбатос, сначала хотевший возразить мол: «Нет-нет, мне не нужно», — проводит в голове небольшие вычисления вероятности того, что его печень умрёт от такого количества алкоголя, потом вспоминает, что печени у него, собственно, нет, оттого и расплывается в довольной улыбке, принимая поражение. Лишним не будет, короче. — Вообще, — тянет свои ладошки к бутылке, — я хотел задать вам вопрос, но… — характерный «чпок», и бард почти любовно наливает саке в сакадзуки, — но такой вариант событий тоже очень даже неплох, — поднимает взгляд на Аято, ярко улыбаясь. — Благодарю. — Хм? — глава клана Камисато удивлённо приподнимает брови. — Что вас интересует? — Ну… я услышал вчера, пока прогуливался по набережной, странный разговор, — бард хмурится, пытаясь вспомнить заветные слова, но они, словно дикая кошка, изворачиваются и не даются, — там было что-то про луну… и любовь, — кусает губу, постукивая пальцем по поверхности стола, — помню, что очень удивился и подумал, что это какой-то шифр, — пожимает плечами, мол: «Вдруг вам понадобится эта информация». — Луна сегодня красивая? — Аято улыбается уголками губ, склоняя голову вбок. — Да! — Венти аж подпрыгивает на месте. — Точно, именно это и сказал тот парень! — Ну, — Камисато тихо смеётся, — в какой-то мере это действительно можно назвать шифром, — заинтересованно стреляет глазами в притихнувшего под боком Тому, что аж весь съёжился под давящим взглядом Аято, — это популярное признание в любви в Инадзуме. Если чувства взаимные, то обычно отвечают: «Такая, что умереть можно». Венти тянет понимающее: «А-а-а», — и думает о том, что не хочет знать, почему Тома так сильно смутился. Это, вероятно, не его дело.

***

А вот его дело стоит сейчас слишком далеко, чтобы можно было спокойно коснуться щеки рукой, но при этом слишком близко, чтобы думать рационально. Нет, чтобы вообще думать. Чтобы Венти мог думать, Сяо нужно быть не в поле его зрения. Тогда он просто будет думать о Сяо, да. — Ты не рад меня видеть? — голос звучит обиженно, и это даже не актёрская игра, потому что Барбатосу реально обидно, что скучает в их парочке всегда только он. Радуется тоже только он. Сяо в основном молча злится или молча ничего не испытывает. Пустое и обречённое ничего с привкусом разбитого сердца Венти. Адепт на его слова упорно поджимает губы и смотрит так тупо и непонимающе, что в животе тянет от обреченности. «Интересно, — Барбатос расстроенно дует губы, — сколько должно пройти веков, чтобы Сяо перестал стоять рядом с ним истуканом и не понимать, почему барда бесит, что он стоит истуканом?» — Забудь, — машет рукой, шагая ближе — якша замирает как натянутая струна и смотрит волком — хочется взвыть, но Барбатос не Андриус, чтобы протяжно выть просто от вида молочной луны на небосводе, в случае Венти — Сяо, — чем занимался, пока я был в Инадзуме? — Убивал, — адепт склоняет голову вбок, искренне не понимая смысла этого вопроса. Как будто он мог делать что-то ещё. — Оу-вау, — Венти прикрывает рот ладошками, — какое разнообразие, — тихо смеётся. Сяо садится рядом с ним на край скалы, откладывая копьё в сторону и складывает руки на колени. Слегка хмурится, рассматривая расслабленные черты лица Барбатоса, и не понимает. Он вообще ничего не понимает. Когда Венти уже надоест пытаться вытянуть из якши хотя бы подобие каких-либо эмоций? Когда Сяо уже наконец поймёт, зачем он таскается к нему из года в год? Рано или поздно должен же бард рассказать ему о цели своих визитов? О том, что ему нужно? О том, кого нужно убить, например. — А я в Инадзуме насмотрелся на сакуру, — беззаботно делится Венти и все тревожные мысли якши разбиваются о его беззаботность, — это такое дерево — дикая вишня. Она очень красиво цветёт, — бард поворачивается корпусом к Сяо и улыбается немного виновато, будто извиняясь за то, что любовался сакурой без него, — у нее лепестки нежно-розового цвета, а в лучах утреннего солнца они становятся персиковыми, и их много-много, — кусает губу, замолкая ненадолго, и смотрит мечтательно куда-то вперёд, скользит взглядом над плечом адепта, где на иссиня-чёрном небе рассыпались узорами звезды. Сяо кажется, что он буквально видит в глазах архонта эту самую сакуру — настолько ярко и выразительно он вспоминает. — Тебе бы понравилось, — сердечно заверяет бард, выныривая из своих мыслей, — сакура, правда, очень красивая и успокаивающая. Я мог часами просто сидеть и смотреть на нее. «Вспоминая тебя, потому что ты единственный, кто может посоревноваться с ней в красоте». Якша неуверенно пожимает плечами. — Когда ты говоришь «красиво», — хмурится, — я не понимаю, — рассматривает свои сложенные на коленях ладони и думает о том, что он никогда не привыкнет к Венти. Они слишком разные. Барбатос слишком человечный, Сяо — нет. Сяо вообще сплошное «нет», если это касается чего-либо, кроме кармы и долга адепта — вот это его стезя, в ней он разбирается. В остальном — всем том, что напрямую касается людей, чувств, эмоций и взаимоотношений, Сяо полный ноль. — Это не нужно понимать, — наставляет Барбатос, — это нужно чувствовать, — ещё и улыбается так ободряюще, будто адепт сейчас такой: «А-а-а, чувствовать! Теперь понял, да», — вот, например, что ты чувствуешь, когда видишь меня? Нет, ну, молодец. Мог уже сразу напрямую спросить: «Ты меня любишь?». Сяо мнётся и ёжится — не любит вопросы, связанные с чувствами. Их он не понимает больше всего. — Я не… — поднимает свой равнодушно-золотистый взгляд на сгорающего от нетерпения Барбатоса, — знаю, — пожимает плечами, — не понимаю чувства. И не понимаю, зачем ты приходишь. Венти почти что разочарованно стонет. А ведь такой хороший шанс был! — Ну, когда поймёшь, — тем не менее, бард всё равно хихикает и пихает якшу локтем в бок, за что получает немного раздраженный взгляд в ответ, и это — спасительный глоток свежего воздуха для Барбатоса. Хоть какая-то мимолётная эмоция на вечно отрешённом лице Сяо, — обязательно сообщи. И адепт покорно кивает: — Хорошо, — но не особо верит, что этот день когда-нибудь настанет. Он, наверное, умрёт раньше. Но это ничего, Барбатос верит за них двоих. — А ещё там очень вкусный алкоголь, — продолжает болтать Венти, потому что если не будет болтать он, то болтать будет никто. И бард точно свихнётся от этой тишины, — называется «саке», я бы дал тебе попробовать, но не буду, — смеётся, стреляя взглядом в нахмурившегося адепта. Сяо всегда выглядит… слишком отрешённо. Будто он не в этом мире вообще. Виной всему бессвязный поток слов, просьб, желаний, эхом звучащий в его голове — адепт старался всегда прислушиваться к нему, боясь пропустить мольбу о помощи. Виной всему был и сам Сяо — ему было столько лет, что даже злость на свою судьбу, отчаяние и беспокойство — всё прошло, осталась тупая обречённость и принятие. Почти что спокойствие, но никак не умиротворение. В душе росло крепкое убеждение в том, что он просто оружие, в первую очередь в руках Моракса. Но если Венти попросит… Сяо не знал, когда Барбатос стал для него одним из тех, чей приказ он безропотно выполнит, но точно не когда получил глаз бога, нет. Поэтому якша откровенно не понимал, почему анемо архонт всегда рассказывает ему всякую неважную чушь и смеётся, пытаясь вызвать в адепте всякие эмоции. Зачем? Сам бард пришёл бы в ужас, узнай о том, что адепт вообще-то ждёт от него приказов, а не наслаждается его обществом. — Почему? — в итоге спрашивает Сяо, и даже не потому что действительно интересуется, а потому что именно этого ждёт от него Венти — что-что, а несколько столетий почти постоянной компании барда дали свои плоды. Теперь ему не нужно приказывать, чтобы он исполнял. — Ты слишком маленький, — Барбатос заговорщически улыбается и ерошит Сяо волосы на затылке, — Сяо удивлённо хмурится (потому что любая эмоция на лице якши отобразится в виде нахмуренных бровей), — и я не знаю, как может на тебя подействовать алкоголь. — Мне больше тысячи лет, — то, что издает Сяо, даже можно назвать обиженным фырканьем. — А мне больше пяти тысяч, — приторно-обворожительно улыбается, дразнится в ответ Венти. Сяо молча принимает очевидную ложь, только лишь слегка хмурится: — Я сильный, не думаю, что меня убьёт са… — хмурится ещё больше, — са.. саке? — вопросительно смотрит на Барбатоса, не уверенный в том, что правильно запомнил название того напитка. — Ага, саке, — кивает бард и кладёт голову на плечо Сяо, сладко зевая, последний невольно опускает плечи ниже — тоже привычка, выработанная с годами. Надо, чтобы Венти было удобно. Не порыв сердца, нет, просто механическое выполнение молчаливых приказов, — ты сейчас пытаешься уговорить меня дать тебе попробовать саке? — бард смеётся, и его смех идёт вибраций по всему телу адепта, до самых кончиков пальцев — Сяо сжимает их в кулаки и недоумённо хмурится. — Нет, — шелестит. — Да ладно тебе, — Барбатос смеётся ещё громче, — просто признай, что тебе тоже захотелось попробовать. — Нет, — и даже не врёт, отчего бард только грустно вздыхает, вперившись взглядом в иссиня-чёрное небо перед собой. Ли Юэ ему нравился своими невероятно высокими скалами. Там даже обычный человек мог почувствовать себя настоящей птицей. Там можно практически слиться с лазурным небом, утонуть в пушистых облаках, подобно Икару растопить свои белоснежные крылья под обжигающим солнцем и коснуться кончиками пальцев безмолвной луны. Она — луна — сейчас сияет на небосводе так ярко, что даже слепит глаза. Венти казалось, что он может за пару взмахов крыльев долететь до неё, облететь по кругу, поискать там таинственный лунный камень для Сяо, который обязательно спросит, что это такое, а потом ещё и у Чжун Ли спросит, потому что Барбатос не расскажет. И Моракс обязательно душно прочитает занудную лекцию о том, что только дураки (то бишь Венти) считают, что лунный камень находится на луне, потому что это на самом деле обычный минерал, который можно найти на земле. А бард, выслушав потом недоумевающего адепта (он просто попросил не летать на луну, потому что это бесполезно), обязательно добавит, что лунные камни иногда похожи на кошачьи глаза и поэтому он так сильно хочет подарить их Сяо. Его глаза ведь тоже, как у настоящей кошки, пугливой, тихой и забитой, которую хочется тискать и гладить до тех пор, пока она не оттает и не начнет ластиться сама. А луна сегодня всё-таки очень… — Красивая, — бормочет под нос бард, прикрывая уставшие глаза. — Что? — переспрашивает Сяо, и от этого так сердце сжимается. Венти думает, что это очень грустно. Он — анемо архонт — до дрожи в руках, до подгибающихся коленок, до заплетающегося от смущения языка, до выпрыгивающего из груди сердца, отчаянно и безвозвратно любит его. Любит Сяо. И так давно, что любой другой сошёл бы с ума от того, какой непробиваемой стенкой был якша. Сошёл с ума и плюнул бы, но Венти не такой. Он упорно стучится в наглухо запертую дверь и продолжает показывать якше свои чувства на ладошке, как дети родителям камушки, найденные в песочнице. Только Сяо в упор не видит, а если и видит, то совсем не понимает. А может… может, стоит сказать прямо? Барда прошивает током насквозь от этой мысли. — Луна… — сглатывает внезапно ставший ком в горле и приподнимается с плеча адепта, с надеждой заглядывая ему в глаза, — сегодня красивая, — и вглядывается, ждёт, кусая губы от напряжения. Якша переводит равнодушный взгляд на огромную луну. — Она… — пожимает плечами, — всегда такая. Венти тихо смеётся. Сам понимает, что глупо было надеяться на то, что адепт знает об этой лазейке, если даже сам Барбатос не знал. Глупо… очень глупо. Но почему всё равно так больно?