Луна сегодня красивая

Почему Сяо предпочитает воевать с заразившемся порчей монстрами ночью, Венти прекрасно понимает — так вероятность встретить по дороге человека снижается практически к нулю, что облегчает задачу, ведь тогда адепту не придётся постоянно держать себя в руках, переживая, что он может кого-то ненароком ранить. Венти это понимал. Но никогда не принимал, потому что, хиличурл его побери, ночью нужно спать! Спать! Конечно же, он знал, что якша спит, когда придётся, а если быть точнее, когда припрёт. Припрёт настолько, что он отрубится сразу же, как рухнет лицом в подушку в своей комнате на постоялом дворе Ван Шу. Ещё бард совершенно не принимал то, что Сяо не просто убивает монстров ночью, но и скачет по скалам, как горный козлик. И, в принципе, не принимал то, что на горных пиках, оказывается, тоже есть слаймы или хиличурлы. Их туда вообще каким ветром занесло? Вот точно не вентивским, он вам лиру даёт. Сяо же не принимал то, что Барбатос упорно тащится за ним и в Заоблачный предел, и в Яшмовый лес, и в долину Гуйли, куда угодно, где адепт будет умножать свою карму, а Венти умножать своё беспокойство. Ещё якша не принимал то, что ему ещё и помогают. А вдруг Барбатос заразится порчей? Вдруг из-за этого ему будет плохо? Вдруг он умрёт? От этих мыслей становилось тревожно и Сяо злился, стараясь уничтожить всех, кого только найдет до того, как стрела Венти успеет их поразить. — Не трогай, — адепт послушно замирает, но продолжает сверлить недоумённым взглядом какой-то непонятный цветок, которого он никогда раньше в Ли Юэ не видел — вдруг это притаившаяся попрыгунья? А вот Венти подбирается ближе, осторожно обхватывая стебель одуванчика. — И каким ветром тебя сюда занесло, мой хороший? — якша, кажется, догадывается каким, но вслух этого не скажет (зачем, если и так всё понятно?). — Сяо, смотри, — Барбатос аккуратно срывает цветок и подносит его к лицу адепта, — это одуванчики. Вообще, они растут в Мондштадте, но, видимо, кто-то случайно просыпал тут семена, — смеётся, пока Сяо внимательно (ответственно подходит к делу) рассматривает белоснежный, почти прозрачный, сияющий в ночи лёгким лазурным цветом пушистый бутон на тоненьком стебельке — выглядит странно и почему-то щекотно. А потом Венти дует на одуванчик. Сяо жмурится от неожиданности, а в лицо ему летят летние снежинки, и вот тогда действительно становится щекотно. Адепт чихает — Барбатос заливисто смеётся. — Что ты сделал? — когда якша открывает глаза, то его золото полыхает злостью и недоумением одновременно. Снова над ним подшучивают… над ним! Великим адептом! Возмутительно. — Это благословение архонта, — Барбатос встаёт с колен и хитро подмигивает Сяо, — теперь никакие трудности не сломят тебя. — Не слишком ли много благословений на одного меня? — устало бормочет под нос якша, поднимаясь следом. Венти задумчиво, с толикой грусти смотрит на мерцающий лазурью глаз бога на руке адепта и тяжело вздыхает: — Разве можно назвать благословением то, что приносит тебе боль? Сяо не нравится то, что барда заботит его боль. Ему вообще не нравится, что барда заботит что-либо, связанное с Сяо. Это как-то неправильно. Иногда ему казалось, что, узнай об этом жители Мондштадта, они бы очень сильно разозлились, потому что создавалось впечатление, что Барбатос уделяет своё внимание исключительно якше. — Это боль напоминает мне о том, что я жив, — идёт следом за беззаботно вышагивающим впереди Венти, оглядываясь по сторонам, стараясь заметить слаймов или хиличурлов до того, как это сделает Барбатос. На самом деле, это уже даже было похоже больше на какую-то игру — кто больше убьёт, кто первый найдёт. Правда, победителем всё равно всегда был Сяо, потому что научился ощущать порчу по лёгкому дуновению ветерка с той стороны, откуда ею так сильно несёт, а Венти просто постоянно отвлекался на адепта. — О архонты, — иногда якша задумывался о том, к кому же именно обращается в такие моменты Барбатос. Точно же не к Мораксу, да? — Лучше вообще молчи, твои слова разбивают мне сердце. — У тебя нет сердца, — опускает его с небес на землю Сяо. — Ты сейчас меня бессердечным назвал? — бард резко останавливается и разворачивается на пятках, изящно взмахнув своими косичками в воздухе. Изящность заканчивается ровно на том моменте, когда каблук его туфли совсем не грациозно скользит по земле, а Барбатос неуклюже плюхается на пятую точку и болезненно стонет. Сяо смотрит на него сверху вниз и думает о том, что Венти никак не может быть архонтом. Это невозможно. Какова вероятность того, что он его обманывал все эти годы? — Нет, — качает головой, — ты элементаль, у тебя нет сердца, — протягивает руку, помогая подняться. — Это метафора, — возмущённо ворчит Венти, покорно принимая помощь, — и вообще, — корчится, потирая ушибленную пятую точку, — раз уж я элементаль, то почему болит так, будто я создан из крови и плоти, а? Шах и мат, Сяо. Если сердца у него и нет, то только потому, что оно уже давно у тебя. — Не знаю, — пожимает плечами. — Если сильно болит, то не иди со мной. — Не дождёшься, — фыркает бард, складывая руки на груди, — я тебя ни за что не брошу. Даже если мне оторвёт ноги и руки, — хмурится, вглядываясь в отрешённое лицо адепта — блин, хоть бы как-то отреагировал почти на чистосердечное признание. — Если тебе оторвёт руки и ноги, — Сяо обходит Венти и идёт дальше, к подножью виднеющейся вдалеке скалы, — то у тебя не останется выбора, кроме как бросить меня. — У меня останутся крылья! — весело кричит ему в спину Венти, быстрым шагом нагоняя адепта. — И, я надеюсь, ты используешь их для того, чтобы улететь туда, где тебе помогут, — Сяо умело протыкает копьём появившегося прямо из воздуха анемо слайма и устало смотрит на струю воздуха, вылетевшую из лопнувшего крохи. Раньше, несколько столетий назад, ветер всегда ассоциировался у него с Барбатосом. Теперь же при даже самом лёгком дуновении в голове возникал образ Венти. Именно Венти, не Барбатоса. Лёгкого, беззаботного и радостного Венти с нежной улыбкой на губах, когда морской бриз приятно ласкает волосы. Немного расстроенного, с обиженно поджатыми губами и сложенными на груди руками Венти, когда хлёсткие, холодные удары подгоняют в спину, предупреждают о надвигающемся шторме. Хмурого, гневно сощурившего глаза Венти, готового вот-вот смести с пути всё одним взмахом своих лазурных косичек (такого Венти адепт видел лишь пару раз, но запомнил слишком хорошо), в бурю, когда ветры закручиваются в ураганы и угрожают унести тебя высоко в небо, до самой Селестии. Ветер дышал Венти, Сяо дышал ветром, и ему нравилось, каким спокойствием и глубоким уважением (несмотря и вопреки) наполнялась его грудь с каждый новым вздохом. — А если помочь мне сможешь только ты? — бард касается кончиками пальцев локтя Сяо, вырывая якшу из своих мыслей — тот смотрит отрешённо и растерянно, не понимая сути вопроса. Как он… демон может как-то помочь архонту? — Если я смогу помочь, то помогу, — не понимает эти странные вспыхнувшие искры в глазах барда, так похожие на маленькие звёздочки, рассыпанные на небе прямо над их головами. Но они… нравятся… наверное? Сяо говорит то, что хотел услышать Венти, потому что так его аквамариновые глаза горят ярче. Это интересно. И необычно. Хочется увидеть ещё раз.

***

— Фу-у-ух, я так устал, — ноет и жалуется где-то за спиной невозмутимого Сяо Венти, — не понимаю, как ты не устаёшь карабкаться по этим горам? — цепляется ослабевшими пальцами за выступ и подтягивается, стараясь не отставать от якши. — Почему нельзя было принять мою помощь? Я же действительно могу просто создать поток ветра, на котором мы легко бы поднялись! Сяо бросает через плечо невозмутимо равнодушный взгляд — Барбатос почти срывается со скалы — и тяжело вздыхает: — Ты мог не идти со мной. — Но я хотел! — Тогда мог бы создать поток ветра для себя. — Но я хотел с тобой! — обиженно фыркает Венти, и якша от этого только снова тяжело вздыхает. Он как будто ребёнка себе в компаньоны взял, а не архонта. — Не упади, — предостерегает, когда слышит, как осыпается земля под ногами у барда. Барбатос что-то тихо ворчит под нос и думает о том, что если он упадёт, то Сяо, возможно, проявит какую-нибудь новую эмоцию. Беспокойство там, волнение. От этого даже как-то захотелось рухнуть камнем вниз и разбиться. — Венти, — бард растерянно вскидывает голову, выплывая из своих мыслей, и так же растерянно смотрит на протянутую ему ладонь. Судя по напряжённому лицу Сяо, он протягивает её уже секунд тридцать, не меньше. — А, — удивлённо моргает и, не задумываясь, хватается, — спасибо, Сяо, — и ярко улыбается, позволяя сердцу радостно стукнуться о рёбра и ухнуть куда-то к ногам. Якша ничего не отвечает, только лишь тянет барда на себя, помогая забраться на вершину скалы, и внимательно следит за каждым его движением. Вдруг сорвётся вниз? — И всё-таки я не понимаю, — бубнит Барбатос, утыкаясь носом в плечо Сяо (это всё инерция, якша слишком сильно потянул на себя, не подумайте!), — зачем убивать несчастных слаймов на вершинах скал, если там ходят только такие сумасшедшие, как ты? — поднимает свой кристально чистый сяо-объясни взгляд, цепляясь пальцами за предплечье адепта. — Без разницы, где они находятся, — адепт качает головой, придерживая барда за локоть, пока они забираются ещё выше, туда, где даже дышать трудно из-за хлёсткого ветра, — их всё равно нужно убить. — Ты просто добавляешь себе лишнюю работу, — удручённо бормочет Венти. Сяо, к великому сожалению барда, уже давно его отпустил и даже оставил позади. Надо же, как сильно он спешит помахать копьём и потыкать им в слаймов. — Это мой долг, — упорно цедит сквозь зубы якша. — Какое глупое упрямство, — Венти даже не спорит (знает, что бесполезно), только лишь вздыхает угрюмо, продолжая гордо вышагивать к небесам по скалистой тропинке, — копьём всех слаймов разгонять и хиличурлов убивать, не жаловаться на мытарства, губить и мучить лишь себя, «Мой долг» — всегда произнося. — Ты преувеличиваешь, — якша бросает на Барбатоса прищуренный взгляд — тот закатывает глаза, отчего спотыкается об камень, почти пропахивает землю носом, но адепт вовремя подхватывает его под руку. — Преувеличиваю я, конечно! — корчится Венти. — О том, что ты страдаешь и молчишь, — злобно пинает камешек под ногами, складывая руки на груди, — о том, что груз на плечи непомерный валишь, что в непроглядной тьме сидишь, а по ночам кошмары видишь. Мне что, молчать об этом вечно? Сяо поджимает губы, стискивая в руках копьё. Когда Венти начинает говорить стихами, это значит, что он злится — единственная эмоция, которую якша распознает из тысячи, потому что с ней он знаком слишком тесно. А когда Венти начинает злиться, Сяо начинает немного паниковать, потому что не совсем понимает, как его успокоить. И вообще, почему он злится? Видеть Барбатоса злым — это что-то из ряда фантастики, как если бы Моракс перестал читать свои нудные лекции. Потому что этот бард всегда умиротворяюще-весёлый или просто спокойный, но никак не злой, нет. Адепт устало оборачивается к Барбатосу — архонт нетерпеливо застывает на месте, вперив свой напряжённый взгляд в лицо Сяо и нервно теребит свои косички. В его глазах цвета аквамарина отражаются миллиарды звёзд, и если бы адепт понимал значение слова «красиво», то он так бы и сказал. — Венти, — устало начинает якша, делая шаг ближе — бард недовольно складывает руки на груди, — ты- — По имени меня зовёшь, — перебивает, бурчит под нос, отворачивая голову в сторону (чтобы не видеть Сяо и его слишком милое уставшее лицо), — уставшим золотом мерцаешь, — по коже идут мурашки от глубокого янтарного взгляда якши напротив, — скажи за- Аквамариновые глаза широко распахиваются. Берет обречённо падает на землю. Венти медленно и осторожно поворачивает голову в сторону Сяо и вжимает её в плечи — на всякий случай, а то вдруг якша сейчас её оторвёт. Адепт пилит его серьёзно-равнодушным взглядом, и если бы он аккуратно и немного неловко не гладил барда по макушке, то можно было бы подумать, что они сейчас подерутся. — Сяо? — нет, нужно проверить, вдруг система дала сбой, и Сяо теперь нужно срочно нести к Мораксу, чтобы он его починил. — Что.. ты делаешь? Наверное, единственное, что выдаёт всю нормальность ситуации, это неизменно невозмутимый взгляд якши (серьёзно, в этом мире есть хоть что-то, что может его смутить?). — Успокойся, — выдыхает Сяо. Венти продолжает пилить его непонимающе-восторженным взглядом (по которому адепт с облегчением понимает, что он справился со своей задачей), да щёки слегка порозовели, но в темноте этого почти не видно. — Ты так делал, когда я злился, — пожимает плечами и разбивает сердце архонта, который уже успел надумать себе всякого. — То есть… — адепт немигающим взглядом следит за тем, как медленно загорается улыбка на молочном в свете луны лице барда, — тебя это успокаивает? Сяо замирает. Венти кусает губы от нетерпения. — Я… — ну вот, теперь система точно дала сбой, — не думал об этом, — хмурится. — Наверное, да. Барбатосу хотелось бы, чтобы Сяо смущался, чтобы он краснел, робел, чтобы не говорил такие милые вещи таким равнодушным тоном. Потому что так сердце хоть и продолжает колотиться в груди как бешеное, но при этом оно ещё и ритмично выстукивает: «Не строй воздушные замки». Поэтому замки бард не строит, а просто печально смотрит на мерцающую луну за спиной Сяо — она будто утешает своим нежным сиянием, грустно улыбается с небосвода и обязательно подбадривает. Печально смотрит на такое родное и уставшее лицо якши — пальцами хочется зарыться в мягкие, вопреки характеру, иссиня-чёрные пряди, очертить скулы, губы, а к ним прижаться своими обязательно тепло и трепетно, чтобы передать все разрывающие грудь в клочья чувства. Печально смотрит на безжизненные, будто присыпанные пеплом сгоревших надежд на счастливое будущее глаза, там янтарь опасно сверкает во тьме, да переливается безжизненным холодом, и от этого леденеют кончики пальцев. И вместо тёплых объятий, вместо нежных поцелуев, вместо всего того, что так сильно хотел сделать Венти, он просто устало выдыхает: — Луна сегодня красивая. Сяо привычно хмурится, отнимая руку от макушки Барбатоса, вглядывается в его глаза — там она отражается гораздо красивее и завораживающе. — Такая же, как и всегда.