Луна сегодня красивая

Каждый раз, когда Венти слышал о себе, что он «архонт свободы», ему хотелось истерично рассмеяться. Потому что, нет. Нет, не то чтобы он не «восславил» её, как пишут во всех исторических учебниках — наоборот, бард скорее больше всех ратовал за свободу. Больше всех боролся, бился. За чужую свободу, не за свою. Себя он никогда не назвал бы свободным. Ни за что. Это не так, не правда и вообще глупости. Как Венти может быть свободным? Бред, да и всё тут. Венти считал себя эгоистом. Ну, может, свободным эгоистом. Он прекрасно знал, что есть внутренняя и внешняя свобода, есть своя и чужая свобода, да и вообще, попроси его рассказать о свободе, он вам наговорит на целый трактат. Он всё понимал и знал, и всё же… всё же был эгоистом, потому что не мог принять чужую свободу. Свободу Сяо, если быть точнее. «Моя свобода заканчивается там, где начинается чужая свобода», — говорит сам себе, а потом плюёт на собственные слова и снова бежит к якше, забивая на личные границы. Лезет, липнет, не слушая внутренний голос, твердящий о том, что ему некомфортно, отстань, отвали от Сяо, это неприлично. Да плевал Венти на все эти правила приличия, потому что до дрожи в руках хотелось увидеть, услышать, почувствовать — и он мчался, снова, хиличурл его побери, мчался к любимому якше, с горечью осознавая, что он тот ещё эгоист, да. Архонт свободы, не уважающий чужую свободу. Как же иронично это звучит, не так ли? Венти не считал себя свободным ещё и потому, что каждый раз попадался в ловушку собственных чувств, был пленником своего сердца. Да, он поступал так, как желал, ни в чём себе не отказывал, но… но не ощущал себя свободным — его мысли, желания, сам он всецело подчинялись Сяо. Точнее, не самому Сяо, а этим дурацким чувствам к Сяо. Венти ощущал себя почти беспомощным, неспособным сопротивляться. От этого было и грустно, и весело — якша не знал, какую власть имел. Иногда бард даже ощущал себя зависимым, и от этого становилось так горько, невыносимо тоскливо, потому что… был ли Сяо также зависим от него? Нет, конечно. Никогда. А Венти был, оттого и «свобода» потеряла для него всякое значение. Нет, обрела новое — теперь для него свобода там, где Сяо. Сяо его крылья, его сердце, его мысли, будь на то воля Барбатоса, он бы и слился с якшей в одно целое, чтобы никогда не расставаться, настолько сильно бард погряз и увяз в своих чувствах. Но это было даже приятно, потому-то Венти и не особо задумывался об этом — только изредка, когда случайно слышал разговоры прохожих, молитвы к Барбатосу. Люди молились ему, даже не зная, насколько низко пал их бог. Забавно, не так ли? Забавно было слышать их восхваления, наблюдать за торжественными обрядами, а потом сидеть на каменных ладошках собственной статуи, покачивая в руках бутылку с вином, и скорбеть. Скорбеть, да, потому что ещё Венти был заложником собственных сожалений, прошлого и терзающих душу воспоминаний. Если бы у него попросили назвать первое, что приходит на ум, когда называют Барбатоса, то бард ответил бы: «Смерть». Смерть следует за ним по пятам, преследует, холодит кожу своим могильным дыханием, и, как бы Венти не пытался от неё убежать, никогда не получалось. Она скалилась и весело махала ему рукой, пока бард оплакивал пронзённое стрелой тело своего друга. Улыбалась из зеркал, о архонты, как же долго Барбатос избегал собственное отражение, не в силах смотреть на лицо человека, которого он не смог спасти. Смеялась над ним, пока Венти беззаботно проводил время с Венессой. Нет, не подумайте, бард знал, что архонты, обречённые на бессмертие или, как минимум, долгую-долгую жизнь, так или иначе будут сталкиваться с гибелью близких. Это одна из причин, почему почти все архонты стараются наблюдать за своим народом издалека. Венти — мазохист, оттого и сближается со смертными, чтобы потом оплакивать их. Смерть угрожающе нависала и над Сяо — Венти изо дня в день пытался отогнать её, быть рядом, защищать, оберегать. Сяо как-то не оберегался, скорее отбрыкивался, стараясь напороться на острие копья грудью. Она, коварная, однажды уже чуть не забрала его — Барбатос с ужасом вспоминает день, когда адепт хрипло умолял барда оставить его, не спасать, яростно желая смерти. А Венти — эгоист — только увидев его, беспомощного, израненного, но такого запретно, невероятно красивого, как сердце сжалось, а руки сами потянулись за лирой. Он так не хотел, чтобы ещё хоть кто-то умер на его глазах. Даже если этот «кто-то» сам того желал. Венти не позволил, оттого и следил потом за якшей, опасаясь, что этот юный адепт решит снова устроить рандеву со смертью. Так и наследился — влюбился, потерял голову, а теперь до дрожи в руках боится хотя бы на мгновение оставить его одного, чтобы не дать смерти, витающей над упрямой макушкой Сяо, что так и тянет к якше свои костлявые пальцы, забрать и его с собой. Венти так сильно боится, что однажды потеряет Сяо, что сходит с ума. — Сяо, — почти задыхается от страха и охватившего ужаса при одном только взгляде на побледневшее лицо якши. На его израненную грудь — перед глазами плывёт, и мутит от вида и запаха крови, — можно я снова спасу тебя? Пожалуйста, Сяо, — голос срывается от накатившего отчаяния. Он сейчас тоже будет сопротивляться? Тоже будет умолять не спасать его? Снова захочет умереть? Неужели все эти годы он зря пытался приблизиться к нему хотя бы чуть-чуть? О Селестия, забери у него всё, только пожалуйстапожалуйстапожалуйста — Венти кусает губы от отчаяния — не забирай Сяо. — Пожалуйста, — глотает стекающие по щекам слёзы, — Сяо, — паникует, руками судорожно зажимает рану, пытаясь остановить кровь, — позволь мне… «Потому что, если ты снова будешь меня ненавидеть за то, что я тебя спас, я сойду с ума». — Венти, — прерываясь на сиплый шёпот, — Венти, — осторожно сжимает запястья барда ладонями, вынуждает посмотреть в глаза — Барбатос поджимает губы и боится, боится так, что сердце грохочет в груди, но всё равно замирает-замолкает, — луна… — прерывается на глухой кашель — бард непонимающе моргает, переводя взгляд на небо, — красивая. Луны не видно, её затянуло облаками, пыльными, грязно-синими. Совсем даже некрасивыми, плотными, оттого и луна за ними едва проглядывает — Венти сглатывает ком в горле, чувствуя как сердце в груди совершает кульбит. — Что? — глухо переспрашивает. — Луна, — Сяо цепляется, тянет к себе — Венти внимательно, сосредоточенно рассматривает бледное и взволнованное лицо якши перед собой, — красивая… там, — адепт тяжело вздыхает, — луна, — глупо повторяет, уже теряя надежду. Неужели Барбатос его не понимает? И почему так трудно сказать такие простые слова? А если Венти не поймёт, то… ему придётся сказать прямо? Бард хмурится — Сяо почти умоляет своим взглядом, цепляется ладонями за барда, будто он сейчас улетит, испарится — и… осознает. Внезапно. Как вспышка. По щелчку пальцев — понимает. Даже сам не знает, как именно. Было ли всё дело в смущённо-взволнованном лице якши? Или в собственных переживаниях: «Я слишком часто говорю про луну, он точно поймёт (и ведь так всё и случилось!)»? Просто понимает, оттого и смотрит неверяще, почти с ужасом, с горьким отчаянием в полном слёз аквамариновом взгляде. — Глупый якша, — выдыхает, сжимая ладони в кулаки, — такой глупый, — качает головой, обжигая щёки горячими слезами. — Какая луна, Сяо? — улыбается. — У тебя такая рана, а ты всё о луне да о луне, — смеётся горько, в душе цветёт страх. Вьётся, острыми шипами пронзая сердце. Пожалуйстапожалуйстапожалуйста, только не умирай. — Луна красивая, — упрямо твердит, беспомощно заглядывая в глаза барда, — …сегодня. Барбатос улыбается, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Такая, что умереть можно, — взволнованно осматривает рану якши. — Но ты не умирай, хорошо? И повтори мне эти слова, когда вылечишься. Сяо облегчённо вздыхает — сердце пропускает удар из-за слабой, испуганной улыбки барда — и прикрывает глаза. — Не умру, — улыбается уголком губ, чувствуя, как дрогнули заботливо перетягивающие рану пальцы Венти. — Вот и славно, — напряжённо шепчет где-то над ухом бард.

***

Когда Сяо открывает глаза, то видит сначала лишь пугающую темноту. На секунду даже кажется, что он действительно умер, а Венти сейчас где-то в Ли Юэ оплакивает его охладелое тело, но через пару мгновений глаза привыкают к темноте, и якша с трудом, но распознаёт очертания своей комнаты на постоялом дворе Ваншу. Себя он находит на кровати — рядом, на тумбочке, полно бинтов, таз с водой, какие-то травы, настойки, лекарства, некоторые из них адепт вовсе не узнает, но точно понимает, что Венти сходил к Бай Чжу. Ну, то есть вряд ли он сделал это всё сам. Сколько он спал? Точнее, был без сознания? И где — Сяо ещё раз обводит комнату прищуренным взглядом — Венти? На столе лежит его верная лира, переливаясь ярко-лазурным цветом под молочными лучами лунного света, на спинке стула висит его вечно-зелёный плащ, слегка колыхаясь от проникающего в окно ветра, на полу валяется его бант, вероятно, его снесло особо сильным порывом, и кому-то было явно лень его поднимать. А вот Венти нет. Нигде. Сяо сомневается, что это чудовище залезло в шкаф (хоть он и вполне себе мог). Становится немного страшно и много неловко — якша устало трёт рукой лицо, вспоминая, как он глупо себя вёл перед архонтом, пока валялся полуживой, но зато уверенный в себе и своих чувствах. О архонты, откуда у него вообще взялась такая смелость? Как теперь вообще в глаза Венти смотреть? От нарастающего самобичевания отвлекает тихий скрип открывшейся двери — Сяо переводит напряжённый взгляд на ночного гостя и… облегчённо выдыхает. А Венти замирает в проёме двери, удивлённо рассматривая вполне себе живого Сяо. — Сколько я был без сознания? — адепт неловко отводит взгляд, нервно сминая пальцами одеяло. Барбатос моргает, словно избавляясь от оцепенения, и уже через мгновение оказывается около кровати, тянется своими ладошками ко лбу якши, ощупывает его, осматривает — адепт недовольно фыркает и морщится, но не вырывается. — Ты как? Ничего не болит? Тебе не холодно? Бинты не туго затянуты? Может, ослабить? Дать тебе обезболивающее? — накрывает волной беспокойства с головой, и Сяо улыбается уголками губ, отрицательно мотая головы на всего многочисленные вопросы. Это так привычно и непривычно одновременно. Будто ничего не изменилось и одновременно изменилось всё. Только вот… что делать дальше? — Всё хорошо, — тянет барда к себе, вынуждая сесть на кровать, — прекрати суетиться. Я же не умер. — Ты чуть не умер, — недовольно поправляет Венти, — даже спрашивать не хочу, как ты умудрился словить такое ранение, так ещё и отравиться. Бай Чжу голову сломал, пока думал, как тебя вылечить. Сяо молча отводит взгляд в сторону, думая о том, что Венти действительно не стоит знать, почему так всё получилось. Не дай архонт, ещё виноватым будет себя чувствовать. — Сейчас же всё нормально, — пожимает плечами, — не волнуйся. Венти на его слова корчит недовольную мину и бухтит что-то возмущённо под нос — Сяо смотрит на него украдкой, краем глаза, чтобы его не поймали с поличным. Рассматривает бледное, уставшее лицо с обескровленными губами, тёплую улыбку на этих самых губах и вопреки всему счастливые-счастливые, полные радости, нежности, ласки глаза. Уставший, но довольный — якша уверен, Венти и глаза не сомкнул за эти дни, оттого чувствует лёгкий укол вины и прилив радости. Нет, не подумайте, он не радуется, что Венти не спал. Просто… просто он был рядом. Переживал. Заботился. От этого радостно, ясно? Совсем немного, но радостно. — Нормально будет, когда все твои раны заживут, а пока даже думать не смей хватать своё копьё и мчаться в долину Гуй Ли, понял? — Венти упирается руками в кровать по обе стороны от Сяо и смотрит хмуро, строго. Но не как Моракс — от взгляда Моракса якше хочется вытянуться по струнке и перестать дышать. От взгляда Венти хочется щёлкнуть его по носу и потом обнять. Крепко-крепко, чтобы тот забарахтался весь и заворчал, якобы недовольный, а на деле просто для вида возмущающийся. — Понял, — смиренно кивает, глядя прямо в глаза — это даётся особенно трудно, потому что щёки почему-то заливает краской, и Сяо искренне надеется, что в темноте этого не видно. — Надо же, какой послушный, — недовольно ворчит Венти, ещё раз прикладывая руку ко лбу якши, — температура что ли не спала? Сяо перехватывает его за запястье, отрицательно мотая головой. На самом деле… ему немного досадно. Почему Венти пытается делать вид, что… ничего не произошло? Почему Сяо отчаянно хочется с ним поговорить, наверное, впервые в жизни? «Повтори мне эти слова, когда вылечишься.» Ну вот, якша поджимает губы, теряясь от чистого, открытого взгляда напротив. Тонет и захлёбывается, а воспоминания о собственном безрассудстве ещё глубже утягивают под воду. И почему ему так сложно сказать такие простые слова? Венти, вон, как молитву повторял их по десять раз за ночь и даже днём один раз умудрился. — Луна… — опускает взгляд вниз, не в силах смотреть на удивлённо вытянувшееся лицо Венти, — сегодня красивая. Боится поднять голову, почти даже не дышит, вслушиваясь в реакцию… которой нет? Бард тихо выдыхает, неустанно напоминая себе, что Сяо всё ещё ранен, поэтому обнимать его изо всех сил лучше не стоит, и всё ещё может бредить, оттого и несёт, сам не понимая что. Осторожно цепляет кончиками пальцев подбородок, поднимая голову, чтобы поймать взгляд якши, что тот так усердно прячет. — Сяо, — внимательно вглядывается, всматривается в слегка испуганное, смущённое выражение лица адепта, — ты точно не бредишь? Сяо скептично вздёргивает бровь тут же отталкивая барда от себя. — Сам просил повторить, — возмущённо фыркает. Вот ещё, теперь ему не верят. Обалдеть. Он чуть не умер, пока пытался понять свои чувства к барду. А он! А он… Якша готов прямо сейчас достать своё копьё и распилить Венти от жгучей досады — бард, кажется, понимает всё только по одному его обиженному взгляду. — Прости-прости, — поднимает ладони в примиряющем жесте, ласково мерцая глазами, — просто… ты тогда был не в себе, и я подумал, ну, что ты… — запинается, натыкаясь на возмущённый взгляд Сяо, и кусает щёку, пытаясь сдержать смущённую улыбку. — Я был в себе, — якша вздыхает, удручённо качая головой. Да почему с ним, с этим дурацким архонтом, всё так сложно? Не по-человечески. По сценарию он просто должен сказать: «Такая, что умереть можно». А он вместо этого кидается в Сяо неверием. Даже обидно как-то. Венти всё же не удается сдержать улыбку — она расцветает на лице так ярко, что якша отворачивается, чтобы не ослепнуть. — Я бы тебя обнял, — смеётся, — но не буду. — Почему? — обиженно фыркает Сяо, складывая руки на груди. Венти наклоняет ближе, носом к носу адепта, и улыбается хитро, заговорщически — якша задерживает дыхание и цепляется руками за его плечи, как за спасательный круг. — Потому что если обниму тебя, — смеётся, — то не смогу отпустить, а мне тебе ещё бинты менять нужно. — Можно не менять, — возражает Сяо, отклоняясь чуть назад, чтобы вернуть себе возможность думать головой. А то этот бард так близко, что даже дышать невозможно — дыхание спирает. — Глупый якша, — Барбатос восхищённо выдыхает, прикрывая глаза, — да как после такого… — утыкается лбом Сяо в плечо — якша недоумённо смотрит на него, машинально положив руку на макушку, — держать себя в руках… ммм? — Венти слегка поворачивает голову, перехватывая непонимающий взгляд адепта, и устало улыбается. От этой улыбки сердце в груди ёкает и пускается в скачку, наперегонки с сердцем барда. Якша чувствует невероятную горечь от того, что столько лет, нет, столетий не замечал того, насколько сильно на самом деле ему нужен этот шумный, болтливый и до слёз нежный-нежный, хрупкий и ласковый бард. Руками ведёт по спине, словно привыкает к странным ощущениям, и… обнимает. Прижимает к себе крепко-крепко. Если Венти не хочет его обнимать, то Сяо сделает это сам. Впервые за всё это время. Теперь его очередь быть рядом. Барбатос удивлённо моргает. И тут же расплывается в счастливой улыбке — внутри всё кипит и взрывается фейерверками от счастья, радости и необъятной нежности. Хочется плакать и смеяться — Венти, впрочем, так и делает. — Больше никогда так не делай, — цепляется пальцами за плечи Сяо, — клянусь, если я ещё раз найду тебя умирающим где-то в Ли Юэ то- — Ты меня спасёшь, — перебивает, шепчет якша, расслабленно утыкаясь носом в иссиня-чёрную макушку. У Венти замирает сердце- — А ты позволишь? — от страха. — Да. И успокаивается. — Хорошо, — кивает, — если так, то хорошо. Но, — поворачивает голову, устремляя взгляд в окно, туда, где высоко-высоко в небе мерцает молочным светом безмолвно-великая луна, — всё равно не делай так больше. Я не переживу. Сяо вздыхает, крепче обнимая Венти. — Прости, — улыбается, — я адепт, и… так случается, — взволнованно хмурится, чувствуя как напрягся бард, — и я не всесильный, — но пустых обещаний Сяо точно давать не будет. Только не Барбатосу, — я буду стараться… и беречь себя, — поджимает губы, рассматривая унылую иссиня-чёрную макушку, — ради тебя, — прижимается губами — не целует, нет. Такие нежности — по части Венти, а Сяо… Сяо будет показывать свою любовь как может. Неумело, может, грубо, но зато честно, открыто и искренне, шаг за шагом уверяя барда в том, что ему больше не стоит волноваться. Его путь сложен, полон печали и страданий. Был полон, а теперь — Сяо улыбается уголком губ, чувствуя, как вокруг Венти начинает клубится сладкий и долгожданный сон, умаялся бедный — будет легче. Потому что он не один. Нет, потому что теперь он понимает, что не один. Они есть друг у друга, и пусть весь мир катится в бездну. Венти устало зевает, рассматривая огромную луну за окном. Такую большую, что кажется, на ней уместился бы весь Тейват и ещё место осталось бы, но… барду хотелось бы просто спрятаться на ней ото всех. И забрать с собой Сяо, чтобы этот дурной адепт забыл о своём долге адепта, об убийствах, карме. Чтобы они были там только вдвоём. Но так не получится — закрывает глаза, горько улыбаясь — и в будущем их, наверное, ждёт ещё много печалей и трудностей. А ещё радости, нежности, ласки и всего-всего, что может случаться с теми, кто безгранично и по уши влюблён. И, может быть — ласково трётся щекой о плечо якши, крепко обнимая его, — однажды им удастся вырваться из этого круга смертей, убийств, кармы и прочего, прочего, что мешает им жить без страха, уверенности в следующем дне. А пока этот день не настал — бард устало улыбается, позволяя Сяо осторожно уложить его на кровать — они просто будут рядом друг с другом. И этого будет достаточно для счастья. И — сонно приоткрывает глаза, снова всматриваясь в окно — луна сегодня всё-таки очень красивая… — Сяо, — улыбается в ответ на тихое: «М?», — под боком и поворачивается лицом к якше — ловит его внимательный взгляд своим нежным. Тянет к себе, ближе, так, что мысли мешаются в кучу, путаются, а громкий стук сердца заглушает все тревоги и печали. Целует. Если это сон, то никто из них не хочет просыпаться. А если не сон, то пусть этот момент длится вечность. Сяо, притягивая барда ближе за талию, думает, что это чудовище явно всё спланировало. Что это только начало, а дальше бард вообще превратит его в ручного адепта, запрёт дома, посадит на поводок и будет следить, чтобы Сяо, не дай архонт, не поранился. Впрочем, даже если и так — судорожно хватает ртом воздух, рассматривая этого коварного архонта почерневшими глазами — то он вовсе и не против. Венти смеётся, разглядывая раскрасневшегося, растрёпанного якшу, и трепетно целует в сиреневый ромбик на лбу — якша недовольно куксится, но не отталкивает. Этого уже достаточно, чтобы бард умер от восторга. Он почти так и делает. — Такая, что умереть можно.