Луна сегодня красивая

Если быть откровенным, Сяо во всём винит Венти. Он вообще привык так-то во всем винить Венти. Сердце странно ёкнуло? Виноват Венти (и ведь не врёт же)! Настроение плохое? Виноват Венти (нечего в Мондштадте прохлаждаться, пока Сяо тут трудится и страдает от одиночества)! В голову лезут странные мысли? Точно виноват Венти! Кошмары больше не мучают? Виноват Венти (хотя я слово «виноват» заменила бы на «заслуга», но Сяо виднее)! И сейчас тоже, между прочим, виноват Венти — Сяо улыбается уголком губ, рассматривая усыпанное звёздами небо над головой. Кончики пальцев немеют и холодеют — копьё тоскливо блестит, переливается окровавленным остриём неподалёку, напоминая о дурацкой битве, из которой Сяо вышел победителем только наполовину. Вторая его половина болела и кровоточила — якша судорожно хватает воздух ртом, сжимая немеющими ладонями рваную рану на груди, и думает, что во всём однозначно виноват Венти. Венти — паразит, засевший в его мыслях — отвлёк его, завлёк, увлёк в долгие и бесконечные раздумья. Сяо, к вашему сведению, настолько долго вообще ничего в своей жизни не обдумывал. Решения принимал быстро и, как правило, безжалостно (исключение составляет всё, что хотя бы чуть-чуть касается сами угадайте кого). Сегодня как-то не пошло, не заладилось, шестерёнки в голове не крутились, и адепту пришлось смазывать их маслом, чтобы пошла работа. Немного отвлёкся. Ладно, кому я вру, так сильно Сяо ещё никогда не отвлекался. Так что — адепт тяжело и хрипло дышит, яростно стараясь остаться в сознании — во всём виноват Венти. Из-за него якша не услышал-увидел-почувствовал разрывную гончую — собачка и правда разрывная, судя по истерзанной груди Сяо — и не успел вовремя среагировать. Спасибо хоть, что не упал замертво сразу же — через пол минуты, когда псина уползла в расширяющуюся чёрную дыру в воздухе, вопя и скуля. И не замертво, а так, полумёртво, с привкусом крови во рту и растекающимся по венам ядом — штука не смертельная, если у тебя нет раны на пол груди. Сяо вообще никогда не был оптимистом, оттого и лежит, явно придумывая завещание, которое никогда не напишет, и винит во всём Венти. Очень хочется закрыть глаза. И никогда не открывать. А если и открывать, то только так, как несколько сотен лет назад на Тростниковых островах, отзываясь на нежный, ласковый голос, чтобы узнать храбреца, что рискнул всем, чтобы спасти жизнь никому не нужного адепта. Сейчас голос не поёт, только лишь трава тихо шелестит, убаюкивая. И тело слабеет, холодея, веки тяжелеют, дыхание замедляется — Сяо вслушивается в малейшие шорохи, карабкаясь, цепляясь, но даже руки поднять не может, отчего и продолжает молча лежать и мучиться то ли от боли, то ли от отчаяния. О архонты, как же он хотел умереть! Как же сильно винил Барбатоса в том, что он спас его никчёмную жизнь! Так почему сейчас, когда долгожданная смерть, казалось, вот-вот и примет Сяо в свои костлявые объятия, якша так беспомощно сопротивлялся? Почему в груди, вопреки многолетнему желанию освободиться, зудит, воет, бьётся один и тот же вопрос: «Разве мне можно умирать?». Можно? Сяо вообще никогда даже не спрашивал разрешения — просто запрещал себе заранее. Нельзя спать. Нельзя уставать. Нельзя общаться с людьми. Нельзя думать о себе. Нельзя страдать и мучиться. Если бы мог, то и жить себе, наверное, запретил бы. Сяо можно было только убивать, терпеть карму и выполнять свой долг. И то, это даже не «можно», а «нужно». Впрочем, Венти тоже никогда не спрашивал разрешения. Ему всё было можно, и это было так… так странно, так раздражало, что Сяо порой хотелось просто разрубить барда копьём пополам. Правда, он не был уверен, что в таком случае Барбатос не разделится на две полностью функционирующие половинки и не пойдёт дальше вершить конец света, оттого и терпел, молча стискивая в ладони Нефритовый коршун. И хоть Венти никогда не спрашивал, ему всё же много было нельзя. И архонт выбивал своё заветное «можно» медленно, но верно, осаждая Сяо, как самую неприступную крепость. Якша даже не понимает, в какой момент категоричное «нельзя» сменилось лаконичным и ласковым «можно», безмолвным, но таким нужным. Точно не в тот момент, когда Сяо, движимый желанием взглянуть хотя бы глазком перед смертью на храбреца, чей голос успокаивал душу и дарил внеземное наслаждение, успокоение. Сяо еле переставляет ноги. Даже не переставляет — волочит по земле, песок неприятно забивается в обувь, хрустит на зубах, смешиваясь с кровью, и якша глухо рычит то ли от злости, то ли от неимоверной усталости. Помогает себе идти с помощью копья — втыкает его в землю, опираясь на него, как на трость. Сил почти не осталось — Сяо мутным взглядом осматривается, будто ищет место, куда можно приземлить своё тяжёлое и окровавленное тело. Не находит — рука соскальзывает, колени подгибаются. В рот, глаза набивается песок, перемешанный с кровью, якша отчаянно и беспомощно фыркает, поворачивая голову вбок и невидящим взглядом смотрит перед собой, на изрытую его собственным копьём землю, на останки заражённых порчей существ — сам от них не далеко ушёл: в груди булькала и кипела порча, отравляя рассудок, мутила сознание. Смерть… он так давно её ждал, что сейчас даже не верится. Неужели всё? Больше он не будет мучиться? Больше не нужно из кожи вон лезть, чтобы отблагодарить Моракса? Будет ли этого достаточно? Сяо не знает, но всё равно облегчённо закрывает глаза, наслаждаясь играющей где-то вдали нежной лирой. Её мелодия… успокаивает, убаюкивает. Напоминает колыбельные, что матери поют своим чадам перед сном — Сяо слышал их лишь изредка из приоткрытых окон безмолвных домов, когда бродил по ночному Ли Юэ, наслаждаясь царившем в городе контрактов спокойствием. И даже боль отступает, уступает место успокоению, удовольствию — Сяо почти блаженно улыбается. А потом внезапно распахивает глаза, силясь поднять голову. Какая к хиличурлу лира? Он же тут всех переубивал! На окровавленную щёку ложится чья-то невыносимо лёгкая, хрупкая, нежная ладонь — Сяо тянется за ней, как будто наполненный силами, жизнью, поднимает голову с песка, растерянно рассматривая… юношу? Юношу, что сидит рядом, не боясь испачкать свои белоснежные чулки в земле и крови, и улыбается нежно, ласково и горько, внимательно разглядывая потерявшегося в ощущениях адепта. Большим пальцем ведёт по губам — Сяо не понимает, почему, но дышать становится легче, как будто лёгкие наполняются воздухом. Садится ближе и кладёт голову якши к себе на колени — адепт крепко жмурится, не понимая, почему это прекрасное создание вообще с ним возится? Почему не даст просто умереть? Приоткрывает один глаз, любопытно рассматривая умиротворённое лицо наглеца, склонившегося над ним. Две шёлковые косички щекочут кожу, колыхаясь на ветру — Сяо дёргает носом и фыркает, пытаясь убежать от прикосновения, а незнакомец тихо смеётся, кажется, находя этот жест забавным и милым. Аквамариновые глаза смотрят внимательно, даже нет, всматриваются, разглядывают — у якши кружится голова и болит где-то в груди. Невинный, чистый — таким казался этот смелый юноша, что снова берётся за свою лиру и окутывает Сяо чистым светом, прогоняющим карму. Кто он? Почему помогает? И Сяо, не сдерживая яростный рык, тянется дрожащей рукой к тонким запястьям, возможно, желая переломить хрупкие кости, а может, отчаянно пытаясь коснуться самого света — в любом случае, незнакомец отвлекается от игры на лире и смотрит нежно, немного взволнованно, ласково. — Подожди немного, хорошо? — его голос можно было бы назвать произведением искусства, если бы Сяо в нём разбирался. Но он не разбирается, оттого в туманных мыслях и мелькает лишь восхищение и нелепое благоговение. — Ты будешь жить, — говорит твёрдо и уверенно, как будто Сяо вовсе и не умирает. Якше хочется зарычать от безысходности: «Кто позволил ему меня спасать?!». Глупец, не понимающий, как опасно находиться рядом с якшей. Он же погибнет! Погибнет — Сяо силится подняться и яростно отталкивает барда: — Уйди, — хрипло, прерываясь на глухой кашель — бард хмурится, взволнованно рассматривая мучившегося от боли адепта, и совсем даже не знает, что сказать. Слова замирают на кончике языка при одном только взгляде на невероятной красоты якшу, — не нужно спасать. Хочу умереть. Пожалуйста. — Прости, — бард мило улыбается, пожимая плечами, — но разве я могу позволить такому красивому тебе умереть? Это было бы слишком нечестно, — смеётся — Сяо не понимает, почему от этого смеха уходит вся боль и тревога. Только лишь выдыхает обречённо, больше не в силах сопротивляться — веки тяжелеют, уставшие руки слабеют, невольно опадая на землю. Воздух замирает где-то на полпути, застревает на посиневших губах — Барбатос прижимается к ним своими, даруя новый глоток воздуха. Становится сладко, легко и умиротворённо. Сяо забывается лёгким и безмятежным сном. И с Венти всегда так было — спокойно, умиротворённо, даже если Сяо и злился, раздражался от вечно полного энтузиазма и оптимизма барда. Было так хорошо, что даже не верилось, и якша всячески пытался закрыться, оттолкнуть, убежать, боясь привыкнуть к слишком приятным чувствам в груди — Венти всё больше и больше пробивал его защиту с каждым мысленным «можно», мелькнувшим в голове Сяо. «Можно я посижу рядом?», — бард не спрашивает, лишь садится, плюхается на траву через несколько дней после выздоровления якши, и последний шарахается в сторону, намереваясь исчезнуть: «Нельзя». Они вообще часто общались мысленно, возможно, даже сами того не замечая. Каждый жест Венти — это просьба, вопрос, каждый жест Сяо — это отрицательный ответ. Он и правда пропустил момент, когда всего его ответы стали положительными. «Можно сыграть тебе на лире?», — бард молча достаёт музыкальный инструмент и пробегается по струнам кончиками пальцев — Сяо хмурится, в очередной раз пытаясь уйти. Ему вообще нельзя слушать, как Венти играет. Это опасно. И слишком красиво. «Можно я поговорю с тобой?», — прячется в заигрывающих: «Сяо, хочешь расскажу историю?». Якша отрицательно мотает головой — Венти улыбается, начиная рассказ. «Можно я помогу тебе?», — Барбатос стреляет по прыгающим под ногами слаймам, совсем не обращая внимание на недовольный взгляд сбоку. Или же приходит ночью, ласково оглаживает щёки, смеётся с фыркающего и отбрыкивающегося якши, но всё равно остаётся рядом, до тех пор, пока дыхание Сяо не замедлится, а хмурые брови не разгладятся. Пока он не уснёт. «Можно я обниму тебя?», — Венти наваливается на адепта с объятиями после долгой разлуки и тут же летит в куст листьев, пока Сяо морщится и трёт свои плечи, будто пытаясь стереть эти нежные касания со своей кожи. Венти никогда не спрашивал. Сяо никогда не разрешал. Адепту так казалось, но… Но Барбатос медленно, шаг за шагом, осторожно, крадучись, подбирался ближе и своими тёплыми взглядами и успокаивающими объятиями отменял все запреты. «Можно я посижу рядом?», — Сяо не помнит, когда он стал просто двигаться в сторону, освобождая место, чтобы бард привычно плюхнулся рядом и начал болтать. «Можно сыграть тебе на лире?», — не знает, когда стал прикрывать глаза, упираясь затылком в дерево, чтобы раствориться в окутавшей его музыке, вместо привычного бегства подальше от ласковых нот. «Можно я поговорю с тобой?», — понятия не имеет, в какой момент начал вслушиваться, запоминать все рассказы барда. Рассматривать его, болтающего, пока Венти захлёбывается словами, сгорая от восторга из-за новой истории. «Можно я помогу тебе?», — совсем забыл, когда именно перестал закрывать окно на ночь, чтобы Барбатосу было удобнее пробираться в комнату. «Можно я обниму тебя?», — и уж тем более не помнит, когда позволил ему подойти настолько близко, что даже объятия стали казаться чем-то привычным. Обычным. Когда же перестал его отталкивать? Венти выбивал своё «можно» так невыносимо медленно, что Сяо вовсе и не заметил всех этих изменений. Они свалились на него в один миг. В один день, и якша даже не удивится, если до слёз красивая луна на иссиня-чёрном небе сейчас тоже свалится на него, наказывая за неприступность и холодное равнодушие. Венти никогда не спрашивал. Никогда. Поэтому Сяо чувствует, что всё как-то неправильно, что так не должно быть. Что бард не должен сидеть рядом такой испуганно запыхавшийся, дрожащими пальцами цепляющийся за плечи адепта. Не должен смотреть так невыносимо тоскливо и грустно — Сяо тянется к нему рукой, пытаясь развеять глупый мираж. Не может он быть тут, Венти ушёл в свой родной Мондштадт. Это иллюзия — Барбатос переплетает их пальцы и прижимает ладонь якши к губам, облегчённо выдыхая. Он же успел, да? Успел? Ещё не поздно? Сяо думает, что всё неправильно, глупо уставившись на их сплетённые ладони. Что Венти никогда не спрашивает. Что Венти всегда поступает так, как ему хочется. Что ему не нужно разрешение Сяо. Так почему сейчас он… — Сяо, — склоняется над адептом, тоскливо рассматривая побледневшее лицо измученного адепта. — Сяо, пожалуйста, — глупый бард, даже не догадывается, что во всём этом сам виноват. Нечестно — якша чувствует себя дураком, потому что только сейчас замечает, как сладко и быстро колотится его умирающее сердце. Почему он не заметил раньше? Какое же это уважение? — Сяо, — рассматривает, полные слёз аквамариновые глаза, и руки сводит от желания успокоить — якша не умеет, оттого и смотрит устало, обречённо, смиренно, — можно я снова тебя спасу? Пожалуйста, Сяо. И, наверное, впервые в жизни Сяо винит себя. За то, что вынудил спрашивать.