под откос

Кажется, прошел месяц. А может неделя или даже час. Александр не знал. Он свалился в лихорадке ровно через три дня, после принудительного отъезда его сыновей. Саша все также оставался очень хрупким и почти прозрачным. Врачи говорили, что такое сложно исправить. Ему для начала нужно было научиться заново есть, прежде чем снова набирать вес. Московский приставил к нему женщину-лекаря средних лет, а сам занимался государственными делами, как он излюбил это называть. Саше было абсолютно все равно, чем он там занимался. Ему больше всего на свете хотелось в свой родной Санкт-Петербург Ленинград. Нет, Москва тоже неплохой город, он и спорить не станет. Дело было в Михаиле. Он стал вести себя поистине странно. Он приходил домой поздно и то ли не мог надышаться одним воздухом с Александром, то готов был сорвать на него свой голос и перебить все тарелки в доме. Сашу это определенно пугало. Ему было иногда страшно выходить из комнаты. В принципе, сейчас это и не имело смысла. Он толком подняться с кровати не мог, из-за приступов головной боли и жуткой усталости. Жар мутил рассудок, руки дрожали, а из приоткрытого рта выходил лишь несвязный бред. Он звал то Анюту, то Дениса. Саша в очередной раз почувствовал прикосновение рук к своему плечу, которое сжать не смели, едва касаясь, но даже так чувствовался гнев человека, словно током ударило. Он с трудом перевернулся на спину и попытался сесть еще с закрытыми глазами, словно слепой котенок. — Александр? — Сквозь пелену сна и болезни на мгновение показалось, будто он снова маленький и к нему пришел его любимый учитель проведать, как он там. — Поднимайтесь. Но, увы, голос отнюдь оказался не пропитанным былой нежностью или беспокойством. Слышался гнев, неприятно обращенный на Александра. Саша нехотя разлепил глаза, пытаясь сосредоточить свой взгляд на голубых глазах, что взирали на него далеко уже не с той теплотой, что раньше. В Невского неожиданно прилетела папка, ударяясь о костлявые руки. Ленинград с трудом пытался вчитаться в написанное. — Михаил Юрьевич, я думаю, он пока не в состоянии… — Начала было женщина, что стояла за его спиной и приглядывала за Александром. — Знали бы Вы, Мария, насколько мне плевать, — Выбросил он через плечо и снова повернулся к Невскому. — Эти письма кому предназначались? Саша честно пытался прочитать хоть строку, но получалось едва ли с трудом. Почерк был дрожащим, в некоторых местах размытым, а глаза все никак не планировали даже одну букву толком разглядеть. Внезапно, Александр ощутил цепкую хватку на своих волосах, и от неожиданности зашипел. По спине заскользил липкий страх за собственную жизнь. — Я тебя еще раз спрашиваю, кому ты писал эти письма? — Теперь глаза не казались голубыми, в них плескались презрение и ненависть, окрашивая их в ярко красный цвет. По крайней мере было такое ощущение. Сердце у Саши пропустило удар. Плохо дело. — Михаил, отпустите меня, — Голос был хриплым, но холод от него безусловно так и сквозил. — Я приношу свои извинения, но я никак не могу разобрать, что за письма Вы мне всучили. — Ах, простите меня, Александр Петрович, сейчас зачитаю Вам, — Москва был явно чем-то рассержен. Нет, он был ярости, лишившись рассудка. А дело было все в каких-то письмах? — «Любовь моя, я так скучаю за тобой, мечтать не смею, но хочу увидеть тебя вновь, теша себя прошлым, оставаясь в тусклом настоящем…» И это лишь фрагмент из твоих многочисленных рукописей! — Мужчина швырнул бумаги на пол, отчего женщина у стены чуть вскрикнула от испуга и поспешно ретировалась с места происходящего. — Эти письма были в твоей квартире, а значит, ты их мне не отправлял. Кому же ты писал такие вещи? Александр сейчас находился в полной растерянности. До его больного сознания только сейчас дошло, что имел ввиду Михаил. Невский снова прокрутил в голове текст, что ему прочитали, и его лицо на мгновение искривила гримаса обиды. — Михаил, эти письма действительно не были отправлены, — Саша стал натирать точку между бровей. — Но они также принадлежат Вам и только Вам, никому более. Для Вас они писались, для Вас они сохранились. Вы уж простите меня, что я не нашёл в себе силы отправить их по почте. Вы были для меня единственной любовью, единственной надеждой в те времена. Вы поистине выжили из ума, Михаил Юрьевич, раз ревнуете меня к самому себе. Александр, несмотря на свое положение, выглядел важно, холодно и с видом человека, который смог «поставить на место обидчика». Он не улыбался сейчас, не злился, он даже не смотрел на собеседника, но отчётливо услышал как тот фыркнул и вышел из комнаты, пропуская женщину обратно. — Александр Петрович, как Вы? — Она было протянула свои худые руки в перчатках к нему, но его словно током дёрнуло, и он отшатнулся от неё. — Простите, — извинился он. — Всё в полном порядке, не переживайте. Могу я отдохнуть? — Конечно-конечно, — Торопливо залепетала она, снова покидая комнату. Саша запустил костлявые пальцы в длинные волосы, массируя место, за которое его только что нещадно тянули назад. Они теперь были чистыми, вкусно пахли и даже мягкими. Во время блокады он, сохраняя свою императорскую натуру, никогда не ходил грязным. Он сдирал кожу на руках в кровь, но отстирывал поношенную рубашку. Он грел воду и аккуратно омывался ею в ванной, используя минимум хозяйственного мыла, но этого прекрасного результата он никогда не мог достичь. Не в тех условиях.

***

Спустя несколько дней Александр все-таки выбрался из-под толщи одеял и под строгим взглядом «сиделки» зашёл на кухню, где сейчас сидел Московский, перечитывая и что-то внося в документы. Невский, чьи плечи обрамляла шерстяная серая шаль — Анютин подарок на день рождение, — присел напротив на табуретку, незаинтересованно засматриваясь на то, чем занимается Михаил. Движения его руки были быстрые, резкие, он ставил подпись и сразу переходил к следующему. «А не приснился ли мне тот Михаил Юрьевич?» — Иногда думал Александр. Он вспоминал. Он вспоминал тёплые, нежные руки, которые ловко хватали его за кончики изящных пальцев, кружа на баллах. Он вспоминал мокрый кафтан Москвы, когда Саша переживал очередное наводнение и ему было чрезвычайно плохо, а Миша гладил его по спине, да баюкал, как малое дитя. Вспоминал, как по ночам они книги на пару читали и ели пирожное из буфета. Как на охоту вместе ездили, а там его аккуратно подхватывали за каждой елью. И волосы нежно ему заправляли за ухо, и поцелуй не весомый в самом уголке губ оставляли. Он вспоминал, но так мечтал убедиться в том, что воспоминания правдивы, а не просто глупый сон, а Михаил Юрьевич на самом деле не жестокий коммунист. — Чего хочешь? — Неожиданно выводит из круговорота воспоминаний Москва. — А то притих чего-то. — Отпусти меня, Миша, — Александр тихо говорит, с лёгкой хриплотой. — Домой я хочу. В Санкт-Петербург… Москва ударил кулаком по столу. — Отставить. Ты что такое говоришь. Если уж ко мне ты уважения не питаешь, то хотя бы поимей самоуважение и называй свой город правильно, Александр, — Михаил фыркнул. — И никакого тебе Ленинграда, — Он окинул его едва не презрительным взглядом, а после продолжил. — Посмотри на себя: ты болен. Кому ты там нужен? У тебя там никого нет, никто не ждёт тебя. У тебя есть я. Я дал тебе дом, еду и вывел тебя из блокады. Тебе так сложно хотя бы делать вид, что тебе непротивно? Скучно? Иди читай книги или слушай радио. В тот же вечер было принято решение.

«Константин,

я знаю, что легче было бы связаться телефонным звонком, но не уверен, что Михаил не узнает об этом, поэтому пишу письмо. Я замучался в Москве, мне дышалось проще в Ленинграде, чем здесь, честное слово. Прошу тебя, как последнюю свою надежду, предоставь мне надёжное укрытие от М. М., и чтобы он не узнал, где я. Я приеду при первой возможности. Жди.

твой друг

Александр.»

Короткое письмо было отправлено через Марию, которая принесла клятву о своём молчании. Вещей у Александра было и без того немного, а денег так и вообще не было. Пришлось позаимствовать у ранее любимого человека пару купюр. Всё было спланировано идеально, как нельзя лучше. Осталось ждать нужного дня, где каждый сыграет свою роль.

***

— Сашенька, — Ласковый голос раздался над ухом сонного Александра, что никак не мог полностью проснуться и сейчас сидел на табуретке на кухне. Но горячее дыхание в самое ухо заставило его встрепенутся, а сонливость тут же уйти. — Я ушёл на работу, буду дома к трём. Люблю тебя, — Он оставил лёгкий поцелуй в щеку и скрылся за входной дверью. Александр тут же подскочил. На кухне, с большим трудом, быстро поел то, что так услужливо приготовила Мария, схватил сумку и надел свое новое пальто, купленное сразу по приезде в столицу. Он знал, что как только он выйдет за приделы этого дома, так сразу же будет доложено об этом Михаилу, поэтому, пришлось схитрить. Для слабого организма Невского это было весьма проблематично, но все-таки он смог со всем справится. На одном из этажей хозяйка вечно забывала закрыть окно рядом с пожарной лестницей, откуда дворовые мальчишки вечно спускались погулять, когда сидели под арестом. Александр усмехнулся. Неужели он, сын первого императора в стране, уподобился дворовым мальчишкам? Кажется, последний раз он занимался подобным лет 200 назад, когда и был тем самым мальчишкой. И все легко тогда так было, нежели сейчас. Он шаг за шагом спускался по прутьям, когда наконец поставил ногу на асфальт, обернулся вокруг себя. Никого. Он неторопливо пошел вперед, с каждой секундой ускоряя шаг, пока не сорвался на бег. В горле засаднило, ноги стали побаливать, рано было ему бегать по улице сломя голову, но сейчас ему было взаправду плевать. Все, что он сейчас чувствовал — всепоглощающее чувство свободы. В голове со звоном кричало «беги» и Александр бежал. На глаза навернулись слезы. Он рад. Он так рад. В Екатеринбург он доехал без лишних проблем. Там на станции стоял Костя, который нервно оглядывался в поисках друга. Невский появился перед его взором бледной тенью с пустыми глазами. В них не было былой ненависти или нежности. Взгляд его теперь был подстать цвету глаз. В когда-то сияющих глазах осталась лишь сталь. И эти глаза цвета стали принадлежали не Санкт-Петербургу. Они принадлежали Ленинграду. — Боже, Саша, — Константин прижал аккуратно хрупкое тело к себе, погладил снова спутанные волосы и с силой сдерживал выступившие на глаза слезы. — Что же ты пережил.