под откос

Сашенька медленно-медленно моргает, смотря на пустой матрас напротив. В руках у него карточка для сегодняшнего похода за хлебом. Дата там выведена печатными цифрами, которая лишь улыбку приносила ему когда-то, да радость, в детстве особенно. Конечно, иногда он в этот день много работал и приходил уставшим, думая лишь о том, как ему хочется вздремнуть. Но вечно таким счастливым засыпал в этот день. И он ее поглаживает большим пальцем, сглатывает и губы поджимает в тонкую полоску, которую кривит в улыбке. Сашенька бы и не вспомнил, что за дата сегодня, если бы не решил именно в этот день приглядеться к карточке, текст которой никогда не менялся, за исключением даты и граммов выдаваемого хлеба. И Невский честно боролся с желанием выкинуть эту карточку куда-то далеко из-за чувства жалости к самому себе, что пожирает его уже столько времени. Сашенька с места с трудом поднимается, тошноту и головокружение чувствует. Он ладонью опирается о шершавую поверхность ободранной стены, глаза крепко жмурит до цветных точек. Из горла выходит сдавленный кашель, отчего Сашу окончательно пополам складывает. Он цепляет свое отражение в зеркале, морщась в отвращении. И это ли бывшая столица великого государства? Длинные, сальные волосы, которые трогать было страшно. Он и не трогал. Пальцы сломать только можно, пытаясь провести по ним рукой. Скулы были куда острее, чем он себе представлял. Кожа бледна, хоть это было и не так удивительно. Ленинград и до этого не был склонен к загару, а сейчас и солнце не появлялось и при всем особом желании. Его перекрывали облака пыли от разрушительных снарядов. Под глазами были большие и глубокие синяки. А сами глаза не выражали уже ничего, кроме бесконечной усталости и мольбы о конце этого ужаса. Саша вышел из дома, бегло оглядываясь по сторонам. Зрение вновь ухудшилось, даже очки ему, увы, не помогали. Расплывчато он видел ступеньки лестницы, крепко схватившись за поручень перил. Спускаясь, Александр вдруг понял, что ему совсем плохо. Так еще и что-то громко бухнуло прямо за стеной, разнося до жути неприятные волны по телу Невского, с чувством отражаясь эхом в висках новой болью. Саша вообще привык к больной голове, для него она стала фоновым ощущением, но иногда она усиливалась, заставляя болезненно морщиться, хватаясь за виски. На улице было душно, но так тепло по сравнению с январскими буднями. Дул ветерок, но люди могли обходиться без особо теплой верхней одежды, и это было так замечательно. Хотя все еще валялись трупы, Саша старался не замечать их. Он видел, как город потихоньку начинал зеленеть, оживать по-своему и оттого словно пьянел. Дышать становилось легче, но в то же время все еще трудно. Будто грудную клетку сдавливало, но уже не так сильно. Вспомнилось, как Камалия предложила ему впервые корсет примерить. Она затянула не слишком туго, но прилично. Тут такие же ощущения он испытывает сейчас. На обратном пути Саша приметил на углу валявшуюся картошку и подобрал ее, стараясь быстрым шагом дойти до квартиры. Там он присел прямо на полу, доставая из ящика затупившийся нож. Он не пытался почистить ее, а лишь разрезал на несколько кусочков и уложил один на хлеб прямо с кожурой. Откусил, блаженно что-то промычав, прикрыл глаза. Оставил себе половинку хлеба на вечер и побрел к месту, где раньше покоились его любимые книги. Нет, они все еще там, но теперь лежат на полу. Правда, стояли они в разных углах. Те, что он перечитывал, перед тем как пустить на обед в буржуйку и те, что он даже при смертельном морозе ничего с ними не сделает. Он зарекся, что книги Анны он будет хранить и ни за что не тронет. Ни при каких условиях. Саша взял в руки "Белые ночи" Достоевского. Он читал, наверное, почти весь день. Он благодарил вселенную, что у него именно в этот день был выходной от тяжелой фабричной работы. Под сгущающиеся сумерки, Невский достал вновь кусочек хлеба, втыкая в нее зажженную спичку, крепко жмуря глаза, мысленно загадывая желание, а затем задувая маленький огонек. - С днем рождения меня.

***

Дыхание сбилось и теперь было до нельзя судорожным. Где-то в висках гулко слышалось сердцебиение, пока мужчина пытался слушать лишь хруст снега под своими сапогами и концетрировать свое внимание на номерах домов, которых либо не было из-за грязи и разрухи, либо этого или того дома уже просто не существовало. Люди оборачивались на него, потому что, у кого в Ленинграде еще была возможность так бегать? А ему и плевать было, в его голове сейчас только один человек. Тот, кто стал большим молодцом. Тот, кто пережил этот ужас. Тот, кого он безмерно любил. Он знал номер дома, этаж, квартиру. Он рывком забежал в парадную, в пару шагов добираясь до нужной двери, которая была открыта, что заставило его испустить малость испуганный вздох. - Саша? - Голос был хриплым, обеспокоенным. Он покрутился вокруг себя, обводя взглядом помещение. - Сашенька, где же ты? - Он ломанулся в ту комнату, что когда-то служила гостиной. Вот он. Живой. - Сашенька, - Он позвал его, опускаясь ровно перед ним на коленки. - Посмотри на меня, прошу. Саша заторможено моргнул, фокусируя взгляд на лице перед ним. Такие родные черты, небесно-голубые глаза, в которых плескалось беспокойство и искреннее счастье. - Миша, - Сипло, тихо выдавил из себя он, чувствуя как усталость накатила с новой силой. - Правда ты? - Он смотрел на него замыленным взглядом, словно был пьяным и не понимал происходящее. - Да, - Михаил протянул свои руки, аккуратно прижимая к себе хрупкое тело, стараясь не делать больно. - Да, хороший мой, это я, правда я, Сашенька. Все теперь будет хорошо, я тебе обещаю, клянусь. Миша подхватил Сашу на руки, критично отмечая, что тот стал чересчур легким. Александр прикрыл глаза, ближе прижимаясь к Москве. - Миша? - Да? - Я не хочу просыпаться от этого сна. Хочу, чтобы это было правдой, - Он уткнулся холодным носом куда-то в шею. - Но я дождусь тебя, обещаю, - Глаза у него закрылись, а сам Саша тихо засопел. - Саш? - Москва поудобнее перехватил его, утыкаясь подбородком в макушку, втягивая сквозь зубы воздух и крепко зажмурился. - Все закончилось.

***

Руки немного тряслись. Да что уж там, дрожь прокатывалась по всему его телу, оставляя неприятный осадок, заставляя дернуться плечом. Хотя в Мишином кабинете было относительно тепло. Саше захотелось усмехнуться. Комната в квартире Москвы действительно стала напоминать кабинет в рабочем здании. Вокруг кипы бумаг, которые с его последнего визита стали меньше или же были разложены более-менее по своим местам. Чистоту навел? Да и постель, на которой сидел Саша была заправленной, а пол был чистым. На плечах висел теплый плед, что выдал ему Миша после пробуждения. Чей-то громкий голос за дверью заставил Александра перевести взгляд с собственных сжимающих плед тонких пальцев на входную дверь. Затем, послышался торопливый топот. Дверь с силой распахнули, да так, что та едва с петель не слетела, влетая в стену. — Твою ж мать, — На пороге стоял растрепанный, в мятой одежде и с блестящими от слез глазами Денис. — Папа, — Он произнёс это слово медленно, на выдохе, а затем поджал губы, растягивая их в кривоватой улыбке. Он быстро преодолел расстояние между ними, садясь на край постели рядом. Мурино аккуратно взял ладонь Ленинграда в свою, боясь сжать её слишком сильно. Из коридора снова послышались шаги. В этот раз не просто торопливые, кто-то бежал. Бежал со всех ног. И, едва ли не падая, в комнату ввалился Химки. Его волнистые волосы, были острижены почти также, как и у Михаила. Сам был запыхавшимся, тяжело дышал, с широко раскрытыми глазами смотрел на Невского. Он молча присел к ним с другой стороны от Саши, продолжая наблюдать за ним, его внешним видом и действиями. — Прости, — Выдавил из себя Мурино, одновременно всхлипывая. Он прижал к своим губам чужие пальцы, прикрывая глаза, а после уткнулся лбом. — Прости, мы обещали приехать первым рейсом. Саша посмотрел на него с удивлением. Они что, действительно так переживали, что не они были первыми, кто забрал его оттуда? — Глупые, — Засмеялся он. Кажется, впервые за последние полтора года точно. — Это ведь совсем неважно. Важно то, что вы целы и мы снова вместе, — Голос все ещё был хрипловатым, потому как Саша умудрился переболеть ангиной в последние дни, что он находился в Ленинграде, но парни не жаловались. Они были до чёртиков счастливы видеть Александра рядом и живым. — Вы, — Подал наконец голос Данила. Саша на него перевёл непонимающий взгляд, изогнув бровь в своей привычной манере. — Я же писал в письме, — Он закусил губу, опуская глаза вниз, на свои руки, что сжимали края пальто. — Писал, что у нас все относительно хорошо. Так что, важно именно то, что Вы в порядке, папа. Саша улыбнулся, нежно совсем, как улыбался редко и только при родных. Он приобнял обоих парней, гладя их по волосам. — Как же я вас люблю, — Тихо сказал он. — Саша? — У дверного косяка, уже при параде, в форме, стоял Михаил. — Хотел поинтересоваться. Где та девушка, Анна, вроде? — Да, Анна, — Химки и Мурино отстранились и с напряжением слушали, смотря прямо в глаза. — Анечка погибла холодной зимой сорок второго. Её вещи остались в квартире, - На него посмотрел печальным взглядом Данила, но Саша продолжил. - А знаете, она ведь была счастлива до войны. Но оно закончилось, а она ушла искать место, где снова будет счастлива. Единственное, что я ей желал с той самой зимы, это лишь счастья и спокойствия. Я уверен, она нашла, что искала. Саша улыбнулся. Ему вдруг неожиданно показалось, как Аня в своей манерной привычке улыбнулась бы, а то и хихикнула. «Что Вы, Александр Петрович,»— Она бы сложила руки на груди, перекатившись с носка на пятку, — «Я всегда была счастлива, все то время, что провела с Вами,» — Она наклонилась бы голову и моргнула, продолжая улыбаться. И он до сих пор фантомно чувствует её лёгкие прикосновения на своих плечах. «Простите, Александр Петрович,» — Сказала бы она в тот день. — «Простите, что так вышло,» — Она бы виновато улыбнулась, а после судорожно вздохнула. — «Вы бесподобны. Прощайте, мой милый друг Ленинград!»