Почини меня в четверг, когда умерла каттен в баре «Сабспейс»

Из-под земли должно быть видно немного. И так оно и есть, скажу я вам. А что можно ожидать от уже отжившего свое трупа, безжалостно заброшенного комьями земли толщиной в два метра? Но я, как ни странно, видела все. Земля с самого моего рождения благодетельствовала мне. Она растила меня любовно, подобно матери, кормящей малыша своей грудью, поддерживающей своего ребёнка в его первых неуверенных шагах, терпящей бунты неуемного подростка. Она отдавала мне все свои силы, чтобы я жила, не зная горя и забот, нежась под ласковыми лучами южного солнца. Но век мой был недолог. Я была достаточно красива и заметна, чтобы люди пожелали меня сломать и отрезать от корней, изуродовав навеки. Алчные и безжалостные, они захотели навсегда изменить мой облик в угоду своему тщеславию и корысти, даже не думая о том, что я, как и всякое живое существо, хочу жить. Я помню тот полный ужаса день, словно это было вчера. Их было трое. Они измывались надо мной несколько часов — настолько я оказалась крепкой, как они раздраженно бросили в сердцах, уходя. Я лежала безликим продрогшим кулем, распластанная и поруганная, в полном одиночестве. Моросил мелкий дождь. Земля была сырой и ледяной, будто она, холодея от ужаса, оплакивала меня. Я плохо помню этот довольно короткий период своей жизни. Но хорошо помню свою жизнь после. Меня подлатали так, что нельзя было во мне новой узнать прежнюю меня. Совершенно иные линии, более благородные формы и черты изменили меня до неузнаваемости. Я была прекрасным дубом — а стала кроватью из итальянского спального гарнитура класса люкс. И я не знала, как относиться к таким изменениям. Я просто продолжала жить. Новый виток моего существования начался на одной из фабрик мебели, принадлежащей уважаемой итальянской семье. Семья была настолько уважаемой, что если бы хотя бы один из ее почтенных членов знал, что будет со мной твориться, он велел бы пустить меня на дрова. И поверьте, я бы в слезах благодарила его за это. Моя история не такая длинная, но и не такая короткая, как можно было бы подумать. Станки на фабрике поговаривали, что мои более почтенные сёстры простаивают в музеях в память о тех славных временах, когда мебель становилась произведением искусства. Я могла бы смело быть отнесена к их числу. На мне было зачато не одно поколение Харрисов, благодаря чему можно понять, что я исполняла свой долг давно и исправно. Крепкая, добротная, но оттого не менее красивая и изящная, долгое время я радовала глаза (и не только) своих владельцев. Их бережное и уважительное отношение ко мне постепенно смирило меня с моей участью, и я даже начала гордиться своими обязанностями. Но все изменилось неожиданно… Слишком неожиданно, чтобы я могла рассказать вам об этом так сразу… *** Земля меня помнит. Она, словно луч света во тьме, показывает мне все, что видит сама. Уже не молодой мужчина стоит на коленях, склонившись над землей словно под грузом многих лет, полных боли и страданий. Некогда красивое лицо, которое я отлично помню, испещрено следами тягот и невзгод. Глубокие морщины залегли в скорбно опущенных уголках рта и напряжённо нахмуренном лбу. Его лицо застывшей маской смотрит будто бы сквозь землю, прямо на меня, пронзая насквозь взглядом льдистых глаз. По его морщинистым щекам текут безмолвные слёзы, оплакивающие безвозвратно ушедшую и загубленную неисправимыми ошибками молодость. Мужчина недвижен. И только искривлённые страданием губы беззвучно шепчут обреченное: — Прости меня, каттен…