Лучшее, что может дать цветок

*** «Нас трое, мы будем помогать друг другу. Что предрешено, того не избежать» … Да и не надо… Вот так просто Геральт объединил разрозненные и одинокие ранее жизни, изломанные и искалеченные каждая по-своему, в нечто иное. Нечто большее, чем просто Предназначение, на которое оглядываются с опаской, о котором говорят шепотом, а напоказ делают вид, что Древняя Сила не более чем миф. Вот так просто, в нескольких словах ведьмак определил новую цель трех сведенных вместе по воле Судьбы дорог – наметил новый путь, пока еще не выстроенный, пока еще лишь мысль, зарожденную инстинктом защищать и оберегать, желанием сохранить то, что так внезапно ворвалось в его жизнь и изменило ее. Нас трое… Йеннифер повернулась к мужчине, лежащему рядом. Геральт спал. Дышал тихо и ровно, так, словно это не он несколько часов назад разрушил мост Каэр-Морхена чудовищной тушей монстра из разрыва Миров, а потом с уцелевшими собратьями воздавал последние почести погибшим в схватке с Волет-Мейр… Весемир хотел увести Цири, уберечь от свидетельства сотворенных ею зверств, но девушка не позволила – вырвалась из рук ведьмака, увела Ламберта, вернулась, опустилась на колени возле одного из растерзанных, пачкая кровью платье. Плакала. Молча, без всхлипов и рыданий, глотая слезы, сжимая в пальцах безжизненную ладонь одного из своих наставников и товарищей по обучению… Ведьмаки стояли поодаль, все замечая, но не двигаясь с места – то ли не знали, что делать, то ли еще боялись после случившегося приблизиться к той, что отправила в мир иной их друзей. Йеннифер видела. Понимала. Но тоже не решалась подойти. Забыла, как это – чувствовать боль. Свою или чужую. Почти забыла. Знала – сегодняшняя ночь еще долго будет преследовать Цири в кошмарах, пробуждая и усиливая воспоминания о бегстве из Цинтры… А Цири просто стояла на коленях и плакала – борясь со слезами, осознавая свою роль в содеянном и понимая, что с этим дальше жить не только ей. Растерянная, отчаянная – она научилась быть стойкой, заглушая в себе, подобно ведьмакам, то, что считала слабостью, и вот именно сейчас осталась в одиночестве, не способная разделить ни с кем свое право на переполнявшие ее чувства. Одна. Пока… …Геральт пошевелился, и Йеннифер замерла, боясь потревожить его сон даже тенью собственных мыслей. После разговора на мосту она отвела Цириллу в ее комнату, чтобы дать девушке возможность отдохнуть – чародейка, чего греха таить, воспользовалась каплей вновь обретенной силы, чтобы сделать сон хотя бы глубоким и крепким, потому что спокойным он не будет еще долго. А Цири, если и заметила что-то, ни возражать, ни сопротивляться не стала. Заснула. Потом чародейка вышла, увидела подошедшего Геральта, поднесла ладонь к его лицу, заживляя недавнюю рану, не смогла преодолеть искушения, коснулась – легко, кончиками пальцев, просто благодаря за подаренную возможность снова быть рядом… терпкий аромат крыжовника и сладость сирени – заискрилось, вспыхнуло, ударило в голову, закружило в безумном вихре жара и света, как в первый раз, как раньше, как никогда до этого и ни разу после, щемящая тоска и жажда получить от каждого проведенного вместе мгновения все, что оно способно было дать… полог тишины она поставила почти машинально, обретя контроль над силой так, словно никогда и не теряла его, и было яростно, жадно, больно, до раздирающих горло криков, алых царапин на коже, невидимых ожогов под горячими ладонями, слишком быстро, бесконечно долго, ненасытно… …Ведьмак что-то неразборчиво пробормотал и повернулся на другой бок. Одеяло сползло с плеч, Йеннифер улыбнулась, накрыла Геральта и, вздохнув, поднялась с постели. Черное с золотой вышивкой платье лежало на скамье – грязное, измятое, с заскорузлыми от крови рукавами… поморщившись, чародейка натянула одеяние, мысленно поставив себе заметку не забыть зачаровать все свои наряды. Разумеется, она могла бы без смущения удовольствоваться лишь черной бархоткой с обсидиановой звездой, или в крайнем случае воспользоваться иллюзией покрова – но ей, Геральту и Цирилле предстоял долгий путь к поискам ответов, а значит, для начала нужно привести в порядок хотя бы имеющуюся одежду. Убрать чужую кровь с платья Цири было делом несложным, справиться же со своей собственной… Йеннифер вышла в коридор, осторожно прикрыв дверь. Она знала, что в свое время в Каэр-Морхене побывала Трисс, обучая девушку и приглядывая за ней. Наверняка после нее в ведьмачьих лабораториях остались снадобья, зелья или травы, способные справляться с такими проблемами, как чистота одежды, гигиена тела, ежемесячные женские недомогания и их последствия – ведь Цири до сих пор не утратила то, чем в свое время пожертвовала сама Йеннифер. Остановившись у комнаты девушки, чародейка неслышно потянула на себя створку и прислушалась – спокоен ли сон Цинтрийского Львенка, не нужно ли добавить щепотку магии для уверенности? Что-то тревожное дрожало в воздухе крепости – усталое, больное, тяжелое, словно грудь сдавил невидимый корсет, не лишающий воздуха, но ограничивающий возможность дышать. Была ли причиной этому Цири? Но нет, кажется, Цирилла в помощи не нуждалась – спала, свернувшись калачиком под теплым мехом, дышала ровно и тихо, спрятав ладони под щекой. Отдыхай, малышка, с печальной улыбкой подумала Йеннифер, закрыв дверь и направившись к лаборатории. Тяжелые и заполненные кошмарами ночи тебе еще предстоят, так что береги часы спокойствия, которые в эти времена так редки. Сработало ли изначальное применение силы, или же все дело… Чародейка остановилась. Чистка перышек подождет. Ее присутствие, пусть и нежданное и едва ли желанное, требовалось в другом месте. Пока не поздно. Едва распахнув хлипкую дверь, Йеннифер поняла, что ничего уже сделать не сможет. Погашенная свеча, застеленная кровать, свернутый кусок изветшавшей ткани вместо полотенца на грубо сработанной скамье, сухой серый обмылок, так и не тронутый водой, оплетенная стеклянная бутыль с темно-рубиновой жидкостью, которой после событий сегодняшней ночи не убавилось ни на глоток. Мазок теплого цвета на полотне общей серости – аккуратно помещенная в изголовье яшма, тщательно протертая от пятен крови. - Чтоб тебя… - выругалась сквозь зубы чародейка, в сердцах захлопнув дверь. Глубоко вздохнула и закрыла глаза, вслушиваясь в тишину и ловя подсказки в движении воздуха – что-то говорило Йеннифер, что время еще есть. Немного, минуты, даже, возможно, секунды – но есть. И однако же они, эти мгновения, беззаботно и равнодушно бежали мимо, сливаясь с себе подобными и не считая нужным как-то помогать чародейке. Женщина, стиснув зубы, ждала, сосредоточившись на теплящейся яшмовым светом цели, неяркой слабой искорке, что пока не покинула стены крепости, и гнала от себя неясное чувство, которое, как она полагала, уже давно разучилась испытывать. Тревогу. За кого-то. …Когда Цири, склонившись над растерзанным ведьмаком, давилась слезами, лишь один из находящихся в зале подошел к ней. Опустился рядом на колени, бережно накрыл ладонями хрупкие плечи, выдержал удар стиснутым кулачком в грудь, даже не поморщившись – молча, терпеливо ждал, готовый в любой момент подняться и отойти, но вовсе не желающий этого. А потом девушка всхлипнула, уткнулась лбом в обтянутое кожей винного цвета плечо и сдалась. Заплакала в голос, надрывно, отчаянно, шумно глотая воздух и срываясь на всхлипах и стонах, дрожа всем телом, но не пытаясь вырваться из рук, что даже не обнимали – просто поддерживали, осторожно и мягко, этого растерянного подростка, почти ребенка, который пережил такое, с чем не каждый взрослый справился бы… Йеннифер, словно завороженная, смотрела, как на ее глазах двое необратимо становятся теми самыми взрослыми. Девочка, окончательно осознавшая, что возврата к детству нет. И человек, в душе которого что-то сломалось уже давно и сегодня угасало, медленно и неизбежно. А потом сорванные всхлипы затихли, прерывистое дыхание стало ровнее и спокойнее – и менестрель в кафтане цвета спелого вина, поймав взгляд чародейки, поднялся с колен. Все так же, не произнося ни слова, наклонился и подобрал оброненный огонек яшмы. Выпрямился и, не глядя ни на кого, ушел в тень разломанных колонн. ...Лютик. Где же ты, рифмоплет несчастный?.. Тонкий невесомый вздох раненой лютни вплелся в поток проплывающих мимо секунд. Йеннифер обернулась на звук, поймав ускользающую нить, потянулась за ней, сосредоточилась. Заклинание Следа, одно из простейших, почти примитивных, давалось почему-то с трудом, и чародейке это не нравилось. Причина была не в контроле над Хаосом, хотя для его полного восстановления и потребуется время – Йеннифер тревожило то, что сам След ослабел. Теплый золотистый узор с васильковыми искрами и затейливыми завитками поблек, почти выцвел до пепельной серости, растворившись в лютневых переливах, что уже утратили чистоту и ясность своего голоса. Лютик, чтоб тебя!.. Лютня вздохнула снова, на сей раз отчетливее. След проявился, вспыхнул, наливаясь глубоким рубиновым мерцанием, и женщина поспешила за тающим кружевом переливчатой вязи. Беспокойство усиливалось с каждым шагом, она почти бежала, уже зная, куда, не представляя, что найдет, и опасаясь застать картину, услужливо нарисованную в голове разыгравшимся воображением. Могли ли они не заметить в разгаре битвы? Могла ли среди ран от клинков, когтей и клыков, что болели и кровоточили, и все же поддавались исцелению, оказаться та, что не выглядела серьезной, но, вовремя не излеченная, грозила нанести необратимый вред? Слишком спокойным и немногословным был человек, унесший яшмовый камень с побоища. Он потом вернулся, да. Вместе с остальными уносил из залы погибших, оттаскивал к стенам разломанные столы и камни, что были по силам. На него смотрели неприязненно и хмуро, но не гнали, от помощи не отказывались, лишь потом дали понять – все-таки в последних почестях обычному человеку не место. Он кивнул. Ушел. Зажимал рот ладонью… Йеннифер распахнула дверь лаборатории, ворвалась внутрь, увидела… Перевела дыхание. Бард, живой и на первый взгляд относительно невредимый, стоял возле столика с колбами и ретортами, что-то рассматривал – степень заинтересованности в предмете изучения чародейка определять не бралась, потому что в позе Лютика не сквозило ни малейшего напряжения, по взлохмаченному затылку прочесть что-то было невозможно, а лезть против воли менестреля в его мысли Йеннифер не хотела сама. Заслышав шаги, Лютик медленно отложил в сторону что-то, что держал в руках, расправил плечи и поднял голову. Оборачиваться он не торопился. - Говорил же, что Хаос не списывает со счетов подобных тебе. - Ты… - она растерялась, уже не впервые со встречи в Оксенфурте застигнутая врасплох поведением этого странного человека. – Откуда ты… - Твои руки, - перебил менестрель. – Ты располосовала себе запястья, но раны затянулись. Ты вылечила Коэна, да и остальным помогла. Я не слепой, чародейка. И в кои-то веки оказался прав… Что-то надломилось в спокойном голосе, плечи, мгновение назад расслабленные, дрогнули, чуть двинулись вперед и распрямились снова, будто Лютик хотел обхватить себя руками, но передумал. След распадался искрами, пепельными и алыми, невидимый никому, кроме Йеннифер, оседал на темно-пшеничных волосах, напряженных плечах, стиснутых пальцах… женщина в безотчетной тревоге шагнула вперед, коснулась рукава кафтана, скользнула ладонью ниже, к пропитанной красным манжете потрепанной рубашки, боясь увидеть что-то, чему не в силах помочь, и одновременно коря себя за глупость и неуместность скользившего по спине холодка. Лютик же не идиот, чтобы… - Слушай, я знал, что вы, ребята, невысокого обо мне мнения, но не думал, что все настолько плохо, - менестрель осторожно отстранил ее руку. – Не собираюсь я истекать кровью в этой цитадели холода, скуки и полного отсутствия элементарной гигиены, где меня даже негде предать земле, потому что та насквозь промерзла. Знакомые едкие нотки прорвались в голосе барда, но звенели настолько слабо и недолго, что тревога вернулась, не успев даже схлынуть. Йеннифер «осматривала» менестреля так быстро и так тщательно, как позволяли время и ситуация, но никаких серьезных физических повреждений не находила. Ожоги на ладонях медленно, но все-таки заживали, небольшой ушиб грудной клетки, когда на Лютика приземлился проломленный стол – удар прошел по касательной, несколько дней покоя сделают свое дело. Манжетой бард протер яшму, перепачканную кровью погибших и раненых. Все вроде в порядке, учитывая случившееся – отделался вообще легко… …но откуда тогда этот стон оборванной струны, что не дает уйти холоду? - Ты спал? Хоть немного? Менестрель мотнул головой – пепельно-алые искры Следа неслышно растаяли в воздухе. - Рассвет скоро. - А потом что? - Не прикидывайся, чародейка, - мягко отозвался Лютик и, наконец, обернулся. – Ты знала ответ еще до того, как появилась здесь. …О, боги, она знала. Едва только поняв, что так беспокоившее ее чувство сдавливания в груди связано со слабым и нелепым парнем в вызывающе ярком кафтане, она уже знала. И гнала от себя это знание – настолько оно не вписывалось в привычную ей картину человеческих взаимоотношений, их слабых и сильных сторон, их предсказуемых мыслей и ожидаемых поступков. Тем не менее сейчас кусочки мозаики вываливались из знакомого узора так быстро, что просто не хватало времени заменить их новыми, и Йеннифер знала – знала то, что должна была понять уже тогда, когда треснул и рассыпался первый из них. - Почему? Лютик лишь слегка склонил голову набок. Она знала этот жест – запомнила еще с разговора на лодке в Оксенфуртских доках, это короткое, спокойно-понимающее движение, оттененное чуть приподнятой бровью и таким же спокойным, немного усталым взглядом. Как оказалось, она вообще много чего запомнила – узнала – нового о привычном и порядком надоевшем образе, с которого, потрескавшись, сползали краски веселья и беззаботности. Она знала. И хотела ошибиться в этом знании. Потому что в глазах того, кто смотрел на нее, отражалось не ясное небо и васильки, а серый горизонт, прозрачный, равнодушный и прохладный. Потому что пронзительная и чистая живость черт этого лица – в котором по мельчайшему движению губ или ресниц, по легчайшему напряжению мышц еще несколько часов назад можно было прочесть несказанное – сейчас застыла в четких неподвижных линиях. Потому что сердце, удары которого чародейка ощущала так, словно они эхом отражались от сводов лаборатории, стучало неторопливо и размерено, неотвратимо отсчитывая последние секунды пребывания менестреля в стенах Каэр-Морхена. Потому что дело было не в опоздании. Просто они не заметили. Неважным это было тогда, таковым осталось и сейчас, и едва ли повлияло бы на что-то в будущем, но изменить что-либо уже нельзя. «Вернуть былое не мечтай», как сказал бы сам Лютик. Йеннифер сделала шаг назад. - Ну, и как тебе… в ее шкуре? - Холодно, - негромко ответил менестрель. – Темно и пусто. Ее ранам еще предстоит зажить. И не факт, что всем. - Твои уже не затянутся. Лютик не стал разыгрывать недоумение, дернул плечом – то ли раздраженно, то ли не видя смысла спорить: - Кажется, мне все равно. Странное ощущение. - А музы? - Еще шепчут, - губы менестреля дрогнули в короткой горькой улыбке. – Но я едва их слышу… Чародейка не выдержала – подалась вперед и обняла Лютика, спрятав лицо у него на плече. Она дрожала от прохлады, источником которой был обнявший ее в ответ человек, что совершенно очевидно лишь терпел ее присутствие столь близко, и не понимала, почему это так задевает ее – ту единственную здесь, кому на самом деле должно бы быть «все равно». Насколько замкнутым и непроницаемым был немногословный ведьмак, настолько, в противоположность ему, живым и открытым ворвался однажды в его жизнь неугомонный бард, беся и раздражая своим присутствием, втягивая в неприятности и становясь их причиной, - и никогда не позволяя забыть, что за монстрами и монетами всегда есть живые существа и их настоящие беды и боль. Не то чтобы Геральт и сам этого не знал, конечно, но все-таки он был больше отрешен от людей, чем приближен к ним – а Лютик стал своего рода мостом, соединившим эти два столь различных мира. «Посмотри, я сжигаю мосты…» - Не надо, Йеннифер, - менестрель отстранил ее, по-прежнему мягко. – Во-первых, я могу подумать, что тебе не наплевать, а во-вторых, не желаю раньше времени сложить голову из-за необоснованного приступа ревности небезызвестного ведьмака, застань он нас здесь. Чародейка подчинилась – не столько жесту, сколько спокойствию произнесенных слов и по-прежнему размеренным ударам сердца. Вновь отступила, освобождая Лютику дорогу к выходу. - Куда направишься? - Попробую в Оксенфурт, - менестрель одернул манжеты рубашки и отряхнул невидимые пылинки с рукавов кафтана. – Если повезет, лютня Филавандреля так и валяется в доках. Если, что скорее всего, не повезет, она лежит на дне или ушла на растопку чьей-то печи… ну, найду, куда податься. Хочу… - в прохладных глазах на мгновение вспыхнули знакомые васильковые искры, - …оставить что-то. Какую-то память… историю. - Очередную балладу? - Балладу. Сказку. Легенду. Пока еще сам что-то помню, - по неподвижному лицу дрожью скользнула даже не боль, а слабая ее тень, Лютик потянулся к столу и показал, наконец, чародейке, то, что рассматривал. – Если это не секретный ингредиент какого-нибудь зелья, думаю, ведьмаки не станут сильно возражать, что я заберу… на память. В предмете не было ничего особенного, да и, насколько знала Йеннифер, маховые перья в изготовлении снадобий не использовались. Ни от обычных лебедей, ни даже от таких как этот – угольно-черный, редкий гость в близлежащих водоемах. Чародейка не сомневалась, что сама птица уже давно и удобно осела в желудках обитателей Каэр-Морхена, сослужила свою службу, насытив их и придав сил, и скорее всего, успела покинуть организмы ведьмаков естественным, так сказать, образом. А перо осталось. Идеальное для письма, твердое, упругое, с крепкой остью и плотно прилегающими друг к другу щетинками, блестяще-гладкое, черное с красноватым в отблеске свечей отливом. Ничего особенного. Разве только было что-то, связанное с использованием пера черного лебедя для письма. То ли примета, то ли поверье… впрочем, деталей Йеннифер не помнила, да и не считала нужным знать. Она понимала, для чего Лютику могло потребоваться перо – его собственное, вместе со сломанной лютней и литературно переработанными записями о пережитых приключениях, осталось где-то в грязных улочках Оксенфурта. Да, бумагу и чернила придется поискать, но ведь всегда можно шепнуть пару слов той же Трисс, чтобы искомое как-нибудь невзначай оказалось в пределах досягаемости странствующего менестреля… …пока еще менестреля. Йеннифер легонько провела пальцами по глянцево-блестящему перу, твердой ости, чуть шершавой в месте заточки, и вернула его Лютику. Заметила, как напряглись шея и подбородок, дрогнули в подобии улыбки губы, чуть сдвинулись к переносице брови… и черт возьми, как же чуждо и страшно было видеть эту уже обреченную на провал попытку надеть маску прежнего себя. Но изменить что-либо уже нельзя. Не все раны видны невооруженным глазом, Лютик исключением не стал. Чтоб тебя, рифмоплет… - Не попрощаешься с ним? - Уже, - Лютик осторожно пристроил перо во внутренний карман кафтана. Йеннифер нахмурилась: - Когда успел? - Когда ты отвела ваше пополнение в семействе в ее покои, - и вновь то, что должно было прозвенеть иронией, ударило горько и едко. – У моста. - Так ты… - Слышал то, что для моих ушей не предназначалось. Да, чародейка, - вспышка угасла, менестрель снова был спокоен. – Только это ничего не меняет. - Ты ушел бы и так. Лютик коротко наклонил голову, подтверждая сказанное, и Йеннифер знала, что менестрель даже не пытается солгать. Решение было принято давно – да, не им, когда-то в прошлой жизни, в горах, высказанное в сердцах пожелание, чтобы две дороги более никогда не пересекались. Лютик джинном не был, разумеется, но услышанное принял к сведению и по мере сил следовал, доверяя себя лишь музыке и успешно прячась под маской разнузданного и бесшабашного трубадура, параллельно обнаружив в себе желание, силу и выдержку помогать другим… не без неприятностей, конечно, но все же многие сбежавшие в Цинтру были обязаны своей свободой именно Лютику. Йеннифер не знала, что произошло между их последней встречей в лабиринтах Оксенфурта и той минутой, когда возле разрушенного Цинтрийского монолита Геральт с мечом наперевес ворвался в отряд стражников – но бард снова был возле ведьмака. Снова подчинился приказу – отвезти Цири в крепость. Снова пришел на помощь, теперь уже чародейке, бормоча несуразицы с пьяной лавочки, но даже не замешкавшись перед необходимостью подвергнуть себя очевидной опасности в предстоящей схватке с одержимой Цириллой. Пусть и пролежал под столом большую часть времени, но все же пытался что-то сделать – докричаться, сказать, ринулся к Геральту и все равно достиг цели, пусть даже и будучи отшвырнутым в сторону… Он не рвался возвращаться к ведьмаку, но все же вернулся. Так получилось. Он был для чего-то нужен – и задачу свою выполнил. Услышанное на мосту лишь подтвердило правильность принятого решения. - Бард сделал свое дело, бард может уходить, - все тот же ровно-прохладный голос эхом отозвался на мысли Йеннифер, и чародейка в который раз за их разговор не сдержалась. Вскинула руки, обхватила взлохмаченную голову, зарылась пальцами в жесткие пряди: - Скажи, что еще есть время, Лютик… - Знаю… - неожиданно теплые ладони накрыли ее пальцы, - …чего ты хочешь. Возражать не буду, но прошу… - менестрель склонил голову, его лицо было совсем близко, в светлых глазах за прозрачным спокойствием гасли всполохи василькового неба. – Я не хочу помнить, что ты это делала, и не хочу знать, что ты видела. Обещаешь? - Хорошо, - шепнула Йеннифер. – Потерпи. Я постараюсь, чтобы не очень больно. - Все равно забуду. Не сдерживайся. Она не стала… …Когда вечность спустя она со вскриком отступила, бессильно уронив руки, ей все еще казалось, что с пальцев стекает кровь. Чтение памяти процедура сама по себе не слишком приятная, тем более если проводишь ее против воли, но если кто-то идет на нее сам, открытые эмоции захлестывают так, что сшибают с ног и уносят, заполняя сознание чтеца и на какое-то время становясь его собственными… До Лютика у чародейки добровольцев не было. - Йеннифер… - Подожди. Она едва дышала, дрожа и обнимая себя руками. Ну как же так, Лютик, как же… зачем ты… - Нет времени ждать! – крепкие пальцы сжали ее плечи, легонько встряхнули. – Йеннифер!.. Она вскинула голову, подалась вперед, упираясь ладонями ему в грудь: - Почему ты разрешил…? - Потому что, - прохладно-серые глаза потемнели, смотрели решительно и без сожаления. – Чтобы ты сказала ему кое-что, я сам уже не смогу. Йеннифер тряхнула головой, все еще плохо понимая, все еще пытаясь выбраться из водоворота, в который позволила себя завлечь – но предгрозовое небо с холодными вспышками васильковых молний не отпускало, стиснутые на плечах неожиданно сильные пальцы удерживали в реальности, и чародейка глубоко вздохнула, заставляя себя сосредоточиться на чем-то, что – как она знала – было слишком важным для человека, который вот-вот забудет о случившемся. - Что… сказать? - Чтобы действовал, - васильковые молнии вспыхнули в последний раз. – А потом не жалел. - Нет… Нет! – она распрямила руки, отстраняясь, отталкиваясь, отшатываясь, почти упала на скамью и спрятала лицо в ладонях. Хотелось заплакать – некрасиво, надрывно, со всхлипами и слезами, рассадить костяшки пальцев о грубое дерево стола, до боли, до содранной кожи, а потом ждать, когда заживет само, не прибегая к целительству… Хотелось… Но глаза были сухими и едва ли покраснели, и почти забытое бессилие напоминало о себе лишь холодом в груди. Не сейчас. Не время. Потом, когда она поймет, что из ее жизни, побыв в ней так недолго и так вроде бы неважно, ушли лютневые переливы, темное золото пшеничных колосьев, васильковое небо и распахнутая навстречу миру душа. Ладонь – все еще живая и теплая – вновь коснулась ее плеча. - Он вот-вот проснется. Вернись к нему, Йеннифер. Ему нужно, чтобы ты была рядом, когда он откроет глаза. - А кто будет рядом с тобой? - Ты знаешь. Ты же видела. - Лютик… - Не оборачивайся. Оставь мне право хотя бы на это. Чародейка выпрямилась. Закусила губы и поднялась на ноги. К чертям. Предвидения, предсказания, предназначения – ко всем чертям все это, если, не воспринятые всерьез, они разрушают тысячи жизней, а сбывшись – ломают в сотни тысяч раз больше. Пусть против Законов не попрешь, но если предначертанного исхода не избежать, это не значит, что дойти к нему можно лишь одной дорогой, прямой и быстрой. Если один шаг в сторону хоть немного удлинит этот путь к неизбежной для каждого живого существа Истине – значит, этот шаг нужно сделать. Подтолкнуть к нему. И не единожды, если понадобится. И она сделает. И подтолкнет. Направит, если придется. Или она не Йеннифер из Венгерберга. - Я сделаю, что просишь. - Спасибо… - Я не назвала цену, - перебила она, и в ответном вздохе ей послышался легкий смешок, почти знакомый, почти прежний: - Иного ждать и не стоило. Чего ты желаешь, чародейка? Она сказала. А потом стояла, так и не повернувшись, и ждала. Шаги затихли быстро – повороты коридоров поглотили звук. Сердце билось дольше. Спокойно. Размеренно. Равнодушно. И в такт этим ударам, гулким и глухим, как отдаленные раскаты грома, Йеннифер повторяла – шепотом, зажмурившись, до боли впиваясь пальцами в грубое дерево стола – строчки из обреченной на угасание памяти менестреля. …Первый свой путь обретет, но второй первого найдет. Первый второго погубит, но кровью плата за это будет. В сердце слова несказанные заперты до последней весны, В обещанном будет отказано, когда мосты сожжены. Проститься уже не сможем, у каждого свой исход, Быль смешается с ложью и все равно умрет. Но если… Чародейка открыла глаза. Сердце уже не стучало. ***