Совершенно нормальная жизнь

      Галстук все никак не хотел завязываться, все норовил связаться в непонятный, трудно распутываемый узел или в петлю, которая навевала совсем уж депрессивные мысли. Чертыхнувшись в последний раз, он все-таки решил оставить эту затею и бросил «удавку» на кровать. Расстегнул верхнюю пуговицу черной рубашки, взглянул на свое отражение в зеркале на дверце шкафа. «Так-то лучше». Усмехнулся. В отражении на него смотрел 17-летний парень достаточно высокий, чтобы быть выше некоторых сверстников, с карими глазами под четкими бровями и копной каштановых волос, подстриженных не то под горшок, не то под ёжика. Парня звали Жан Кирштайн, он недавно выпустился и сегодня ему предстояло поехать в колледж.       «Лучший. Ты лучший, разорвешь там всех, парень — улыбнулся и неумело отбил кулачок собственному отражению, — точно, чуть не забыл».       Жан спохватился, взял с письменного стола, стоящего у окна, стопку бумаги, перевязанную черными шнурками, тихонько открыл дверь комнаты и вышел в коридор. Предстояло избавиться от этого мусора, а вместе с ним забыть о бесполезном хобби.       В стопке лежали рисунки Кирштайна, в основном портреты, преимущественно девушек. Рисованием он увлекся в двенадцать лет, когда увидел, гуляя по мостовой, как работает уличный художник: мужчина ловкими длинными пальцами вырисовывал линии на холсте, которые в итоге превратились в портрет девушки, сидящий перед ним. Мастерство художника так поразило юного Жана, что он решил непременно научиться рисовать, сначала практикуясь на объектах попроще вроде яблока или письменного стола, перейдя затем к людям. Садился в парке возле дома и украдкой наблюдал за сидящими девушками, старался запомнить как можно больше черт лица и переносил это все на бумагу. Что-то более-менее приличное получилось на тридцать первом портрете. Жан обомлел, когда на него с листа бумаги посмотрела молодая девушка примерно его возраста, брюнетка с серыми, сосредоточенными глазами. Что-то в ее образе было неуловимо экзотическим, что надолго засело в голове Кирштайна, так что все последующие портреты были посвящены только ей, девушке, которую он не видел в живую, образ которой придумал в голове.       Теперь повзрослев, он, конечно, понял, что занимался бесполезной ерундой, которая не пригодится ему в жизни и вызвала бы только смех у тех, кому он посмел бы рассказать о своем увлечении.       Избавиться от рисунков следовало тихо, выбросить в мусорный бак и дело с концом. Не дай Бог еще мама увидит его с этими художествами, начнет совать нос в чужие дела, расспрашивать, кто на них изображен.       «Да, со старухой лучше не пересекаться лишний раз».       Закинув рисунки в мусорку, Жан вздохнул с облегчением, теперь можно будет сосредоточиться на колледже, перестать думать о всяких глупостях. Планы на учебу у него были грандиозными, он должен был стать лучшим, ведь только лучших отбирают в столицу, на государственную службу. А получив пост какого-нибудь чиновника, можно будет расслабиться, перекладывать бумажки, имитировать деятельность, наслаждаться безделием и совершенно спокойной, но от того не менее привлекательной, жизнью. Абсолютно нормальная мечта, а главное достижимая, не то, что у некоторых.       «Мечтает играть в «Крыльях», ну что за идиот» — Жан с сочувствием вздохнул собственным мыслям. Он-то точно не какой-то придурок-мечтатель.       Смакуя фантазии о том, каково будет лицо идиота, когда его фантазии ударятся о непреодолимую стену реальности, Жан продолжил готовиться к отъезду. Скоро он наконец-то вырвется из-под ненужной опеки матери и почувствует запах свободы.              Замечтавшись, Жан не заметил как наткнулся на матушку в коридоре. Та добродушно улыбнулась, погладила по голове, растрепав прическу. И чуть не заплакала, последнюю неделю еле сдерживалась, переживала за сына и не хотела отпускать его в незнакомый город совсем одного. Она знала, что у сына не очень ладилось с друзьями и обычным общением, слишком дурной и резкий у него был характер. Когда её мальчик учился в школе, ей даже приходилось несколько раз приходить в класс, говорить ребятам, чтоб были с ним помягче и подружелюбней. Жану это совсем не нравилось, он весь заливался краской и говорил, что это не её дело. Но как можно было матери не переживать за единственного и неповторимого Жанчика, он был её единственной опорой и отрадой в жизни, она желала всем сердцем, чтобы у него все было хорошо.       — Ой, Жанчик, доброе утро. Я и не заметила, что ты проснулся. Уже вынес мусор? Ты ж у меня умница!       — Ты же знаешь, мне скоро на вокзал ехать, так что пойду я собираться, — Жан аккуратно отодвинул мать в сторону и пошел по коридору в сторону своей комнаты.       — Кстати, об этом. Мне удалось все-таки выпросить отгул на работе, поеду с тобой, помогу с вещами, посмотрю как ты там устроишься.       — Ну ма-а-ам, сто раз же об этом говорили, — Кирштайн закатил глаза, как делал это каждый раз, когда маме удавалось вывести его из себя, — А впрочем, ладно, знаю, что спорить с тобой бесполезно.       Все-таки один раз матери можно было уступить, все равно в следующий раз они встретятся еще не скоро.

***

My Chemical Romance — Teenagers       — САША-А-А! Ты совсем дура??!! Этого пайка мне на два дня дороги дали. Меня вся деревня в путь собирала, еле хватило денег на билет. Думал, хоть еды хватит. Нет! Ты все сожрала! Знал, что ехать с тобой вместе тупо!       Сокрушался на весь вагон небольшого роста парень, одетый в простецкую холщовую рубашку и такие же простые штаны еле-еле покрывавшие щиколотки. Впрочем, не рост и не одежда были наиболее яркими элементами его внешности. Прическа, он был выбрит практически в ноль и глаза, ярко-желтые. Все это создавало образ совершеннейшего деревенского простака, коим, впрочем, и являлся Конни Спрингер. Единственный, возможно за всю историю деревни Рагако, первокурсник колледжа «Шингеки».       Рядом с ним, с совершенно невинным видом и искренне ничего не понимающими глазами сидела Саша Браус. Темно-рыжие волосы девушки были собраны в высокий хвост, а сама она была одета в серую юбку ниже колена, белую рубашку и темную жилетку поверх. — Да, ситуация скверная, два дня без еды, без денег. Не позавидуешь, если б я в такой оказалась, на стены бы от паники начала лезть, — девушка с искренним сочувствием начала мотать головой.       — А своими запасами поделиться не хочешь? Загладить вину, или типа того? — злость на подругу продолжала клокотать внутри Конни.       — Нет-нет-нет, глупости не говори! Свой запас еды — два копченых окорока, палку колбасы, три яблока, бутерброды с сыром и маслом — я еще по пути на вокзал съела, –сокрушенно вздохнув, призналась Саша.       — Но не переживай! На ближайшей остановке сможем закупиться, отец не пожалел мне денег в дорогу, — сказав это, в подтверждение своих слов, девушка показала Конни кошелек: несколько купюр большого номинала и кучка серебряных монет — Этим летом выдался отличный охотничий сезон, папе удалось скопить немного.       — Ну, посмотрим-посмотрим, может быть зачту это за извинение, — Конни был уверен, что большинство купленной еды Саша съест сама, у девочки был неуёмный аппетит, о котором было известно во всех соседних деревнях.       Тем не менее, Конни физически не мог долго злиться на Сашу, улыбка сама возникала, когда он посмотрел на ее лицо — задумчивое и мечтательное. «Наверняка уже в голове прикидывает чем закупится на станции».       Они с Сашей были знакомы практически с пеленок. Так уж вышло, что отец Браус был охотником в черт-знает-каком поколении, поставлял дичь в ближайшие города. А семья Конни, в свою очередь, держала мясную лавку — доход был небольшим, деревня была бедной, еле хватало на жизнь. В одну из поездок Артур Браус взял с собой дочь, так они и познакомились с Конни. Они сразу нашли общий язык, подошли друг к другу как детали конструктора. Наводили шороху на всю округу, разыгрывали ничего не подозревающих жителей, стреляли из рогаток в тех, кто их особенно смешил или раздражал, в общем, развлекались как могли. Новость о поступлении в один колледж стала для них громом среди ясного неба, в сельских школах не то, чтобы сильно заботились об уровне образования воспитанников. Однако Конни и Саше повезло попасть под благотворительную программу: часть школьников из аграрных регионов страны зачисляли без какого-либо конкурса.       — Слушай, я пока отходил в туалет, проходил по вагонам, — Конни решил сменить тему с еды, заодно пытаясь развеселить подругу, — И увидел дядьку в вот-такенно-ой шляпе, и усы у него были такие потешные, а очки у него видимо сломались, линза была только в одном глазу. Вылитый аристакрат!       Рассказывая историю, Конни начал изображать из себя чванливого аристократа, который вдруг почувствовал неприятную вонь. Перед карикатурами друга Саша никогда не могла устоять, больно хорошо получалось у него пародировать. Девушка сначала прыснула от смеха, а потом, постепенно разогреваясь, начала гоготать на весь вагон, привлекая внимание остальных пассажиров, начавших подозрительно посматривать в их сторону и осуждающе цыкать.

***

      Девушка устало потёрла глаза. Она так устала. Сегодняшняя тренировка была по-настоящему изматывающей, двойная или тройная нагрузка от её обычного уровня, мышцы были забиты, суставы и связки изнывали после не совсем привычных упражнений. Из выжали все соки. Впрочем, так было всегда, когда её брат возвращался домой из постоянных разъездов. Возвращался ненадолго, на пару недель, не больше. Но все свободное время, которое он мог провести с сестрой он предпочитал тратить на её тренировку, проверку результатов и постоянных напоминаний о том, что она старается недостаточно, использует лишь треть своего потенциала. В такие моменты по-настоящему хотелось плакать, впасть в истерику, вывернуть себя наизнанку. Но в их семье не принято поддаваться эмоциям, минутным слабостям, проявление чувств — непозволительная роскошь, на которую не стоит тратить не свое, не чужое время.       Они с братом не были близки от слова совсем. Во время его разъездов ограничивались дежурными, ничего не выражающими фразами в переписке. Он был занят своей спортивной карьерой, она — учебой и физической подготовкой, ничего особенно общего между ними не было, только фамилия. Фамилия, которая была известна даже за пределами Парадиза, внушала трепет, заставляла зевак перешёптываться, распространять слухи. Говорили о них как в официальной прессе, так и в тёмных, криминальных кругах.       За незаконную сторону деятельности был ответственен их с братом дядя. Да, еще у нее был дядя, третий и последний член их небольшой семьи. В отличие от брата, дяди в ее жизни было значительно больше, он частенько интересовался её успехами как в учебе, так и жизнью за пределами школы. К дяде девушка испытывала теплые чувства, хоть и не показывала их, в детстве частенько засыпала у него на руках, слушая истории из его насыщенной событиями жизни. Да, пожалуй, запах виски и терпкого табака, которым дядя был пропитан насквозь были единственными ассоциациями с домом и семьей для нее       Она догадывалась, точнее была практически уверена в том, что дядя вёл какие-то незаконные дела, связанные с контрабандой оружием, возможно даже наркотиками, но предпочитала не совать нос в дела, в которых ничего не смыслила. Эта незаконная деятельность приносила пусть и не совсем чистый, но доход. Хватало на безбедную жизнь, учебу в частной, закрытой школе, она могла попросить, о чем угодно, но никогда не пользовалась такой возможностью, ограничиваясь скромными, символическими подарками. Девушка также знала, что с криминалом был связан и ее брат, который помогал дяде, искал потенциальных клиентов, поставщиков, в общем, отвечал за публичную сторону вопроса. Её же родственники как могли старались ограничивать от всего этого, ей ни к чему было знать откуда в доме берутся деньги, но она знала, подслушала как-то ночью разговор и сложила два и два.       В общем, жизнь у нее была по меньшей мере странной. Но она не жаловалась. Знала, что дядя и даже брат на самом деле любят её, пусть и явно не показывали этого. Знала, что, окажись она в действительно тяжелой ситуации они встанут за нее горой, разорвут обидчиков в клочья. Её отца и мать убили, когда она была совсем маленькой, и опеку над ней взял брат матери. Грустная история, о которой они не разговаривали, лишь однажды дядя отвез её на кладбище. Два небольших надгробия — все, что осталось от её родителей. Она не плакала, эмоции — непозволительная роскошь, нечего просто так лить слезы.       В этом году она закончила школу с отличием, поступила в колледж c помощью собственных знаний, хоть дядя и предлагал оплатить учебу. Они втроем отметили это в каком-то роскошном ресторане, дядя и брат поздравили её, но не забыли напомнить, что нужно стремиться к большему, заверили, что они всегда готовы помочь, хоть и знали, что она никогда не попросит, старалась, как могла, быть самостоятельной. В глубине души она знала, что они гордятся ей. Догадывалась она и о том, что в колледже к ней наверняка приставят скрытую охрану из числа громил, работавших на дядю.       — Кстати, забыл сказать тебе. В этот раз я задержусь в городе на месяц-два. Официальные дела с командой, да и дядя просил помочь ему разобраться с делами, — обратился к ней брат, когда они вернулись с совместной тренировки.       Кивнув и сказав: «Понятно», девушка пошла к себе в комнату. Когда осталась одна, позволила себе улыбнуться уголками губ, может быть хоть в этот раз они смогут провести время вместе, как самая обычная семья, за прогулками по городу и разговорами по душам. Хотя, кого она обманывала, в семье Аккерманов не принято проявлять эмоции.